Паутина смерти

Я была словно в аду. И единственным богом в этом аду был безмолвный, равнодушный укол.

Глава 11. Мягкие стены ада

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, продираясь сквозь плотную, липкую вату медикаментозного забытья. Я очнулась не в своей прежней палате, а в новой комнате — весь её периметр, от пола до потолка, был обтянут грубым, грязновато-белым матовым материалом, на ощупь напоминающим войлок. Он поглощал не только звук, но и свет, создавая ощущение замкнутого, утробного пространства, будто я оказалась внутри гигантского поглотителя реальности. Единственный источник света — матовая плафона под потолком — источал тусклый, желтоватый отсвет, от которого слезились глаза и который отбрасывал призрачные, расплывчатые тени. Воздух был спёртым и густым, пах пылью, стерильной чистотой и сладковатым, тошнотворным потом страха.

Ко мне подошла медсестра — её лицо было непроницаемой маской, а движения — точными и экономными, как у хорошо отлаженного механизма. Её голос, ровный и монотонный, без единой эмоциональной ноты, бесстрастно объяснил, что после «инцидента» я пришла в неистовство и пыталась крушить всё вокруг, поэтому меня временно изолировали. Слово «временно» прозвучало как пожизненный приговор.

Я сидела на мягком полу, поджав колени к подбородку, и пыталась понять, сколько времени прошло. Час? День? Неделя? Время в этой звуконепроницаемой ловушке текло иначе — густое, вязкое, лишённое всяких ориентиров, будто я попала в ловушку вне пространства и времени. Позже я узнала, что пробыла здесь всего несколько суток, но ощущались они как вечность.

Дни снова превратились в унылую, отмеренную таблетками рутину. Сон, прерываемый кошмарами, сменялся тяжёлым, неестественным пробуждением, когда тело казалось чужим и ватным, а язык намертво прилипал к нёбу от горького, металлического привкуса нейролептиков. Мне отчаянно хотелось встретить Ноа — его солнечное, безумное присутствие могло бы стать глотком свежего воздуха в этом удушливом заточении. Но мы почему-то больше не пересекались. Возможно, это было частью нового режима, а может, он просто исчез, как и появился, — призрак, порождённый моим больным сознанием.

И изменилось ещё кое-что. Меня снова стал преследовать тот… лже-Самаэль… как его там? Он вроде назвался: «Мастама». Странное имечко, но он же не сам его выбрал, так ведь? Хотя, судя по тому, что он нёс, возможно, и сам. Его тенеподобная, колеблющаяся фигура, больше похожая на сгусток сгустившегося марева, чем на реальное существо, теперь материализовалась прямо в углу моей новой комнаты, источая знакомый запах озона и гниющей меди.

Каждый день он вёл со мной свои монотонные, ядовитые монологи. Его голос, шипящий и многослойный, скрипел на самой грани слуха, словно несколько человек говорили в унисон, их тембры искажались и накладывались друг на друга, создавая жутковатый, диссонирующий хор.

— Зачем терпеть эту жалкую пародию на существование? — нашептывал он, его форма колыхалась, как мираж в знойном воздухе. — Один твой вздох мог бы стать ураганом, сметающим эти стерильные стены. Одна слеза — потопом, что смоет весь этот никчёмный мир. Дай мне слово, и мы превратим его в пепел. Красивый, тёплый пепел…

- Снова ты со своими выгодными предложениями о сжигании мира. Акция сегодня: «Разрушь один мир — получи разрушение остальных в подарок»? Как оригинально. А нет ли у тебя программы лояльности для постоянных клиентов апокалипсиса?. Не надоело? У меня есть предложение получше: сходи приберись в своей измеренческой берлоге, а потом и поговорим. – ответила я ему

Тенеподобная фигура замерла, её колебания прекратились на мгновение. Раздался звук, похожий на сухое шипение раскалённого металла, опущенного в воду — возможно, это был смех. «Уборка... — проскрежетал он. — Я предпочитаю оставлять после себя пепел. Он... гигиеничнее.»

- Он слишком… пыльный, - ответила я ему заскучавшим голосом

В воздухе повисла звенящая пауза. Марево вокруг фигуры сжалось, стало плотнее и темнее.

--- Ты первая, — наконец прошипел он, — кто жалуется на качество апокалипсиса. Это... ново.

Хоть это и звучало так соблазнительно. Пепел… Я очень скучала по запаху спекшейся крови и многому другому. Эти мысли часто мелькали у меня в голове.

Сначала его слова вызывали леденящий ужас, но теперь он стал для меня лишь очередным фоновым шумом, белым шумом безумия, таким же постоянным, как гул вентиляции и мои собственные, всё более тревожные мысли. Я окончательно закрылась в себе, уйдя вглубь, пытаясь отгородиться от всего внешнего мира, который всё чаще давал трещины.

Мой мир рушился теперь регулярно и с пугающей силой. Приступы участились. Теперь это были не только запахи и видения. Стены и правда иногда начинали плавиться на глазах, их белизна стекала вниз, как расплавленный пластик, обнажая сырую, пульсирующую плоть бетона под ними. Пол уходил из-под ног, проваливаясь в липкую, кровавую пустоту, а с потолка непрестанно сочилась та самая тёплая, алая субстанция, оставляя на мягких стенах ржавые, медленно расползающиеся подтёки. Агония с каждым разом длилась дольше, и каждый приступ заканчивался новым уколом и погружением в беспамятство.

В один из таких дней, после особенно жестокого приступа, я сидела на мягком полу, обхватив голову руками, и тихо, без эмоций, констатировала про себя:

— Я окончательно чокнулась. Официально. Диагноз подтверждён не только врачами, но и личным демоном-соблазнителем. Теперь можно ставить галочку и двигаться дальше. Куда? Наверное, в угол. Он мягкий.

В этом не было ни паники, ни отчаяния — лишь ледяная, беспросветная уверенность. Это был не крик души, а констатация факта. Окончательный приговор, который я вынесла себе сама.

Глава 12. Лепестки и сталь

Тишина в мягкой комнате была не просто отсутствием звука. Она была густым, вязким веществом, которым приходилось дышать. Прошло три дня? Пять? Время сплющилось в идеально белую, безвкусную лепёшку. Ничего не происходило, и это было самым ужасным, что могло произойти.

Мастама не появлялся. Его отсутствие беспокоило куда сильнее ядовитых шёпотов. Это затишье было зловещим, как замах перед ударом. Будто сама реальность затаила дыхание, готовясь к новому, окончательному разрыву.

Очередной «сеанс» с разноцветными капсулами оставил на языке привычное послевкусие ржавчины и тоски. Я сидела, уставившись в матовую, поглощающую свет стену, и вдруг поймала себя на мысли: а что, если попробовать не сопротивляться? Не пытаться вцепиться в эту жалкую пародию на реальность, а… отпустить. Принять. Позволить хаосу войти в себя — или выйти из меня.

Взгляд упал на небольшую, скучную трещинку в полу, похожую на все остальные в этом месте. Я сосредоточилась на ней. Не на том, чтобы её разорвать, а на том, чтобы… «перешить».

«Представь, что это всего лишь неудачный шов на истончившейся коже мира, — пронеслось в голове. — И у тебя в руках невидимая игла».

Голову сдавило тисками, виски загудели, из носа тёплой струйкой брызнула алая кровь. Я ощутила её солоноватый металлический привкус на губах, но не отводила взгляд. Трещина затрепетала, её грубые, серые края вдруг истончились, позолотились, стали мягкими и бархатистыми, словно лепестки. И из неё, с тихим, жутковатым шелестом, полезли… розы. Крошечные, идеальные алые розы, будто выточенные из запёкшейся крови и запредельной боли. Они заполнили трещину, превратив её в нелепый, сюрреалистично-прекрасный букет.

«О, — тупо пронеслось в голове. — Так вот какого цвета моё безумие. На удивление, хороший вкус. Я бы носила такое платье. На похороны этого мира».

Где-то в углу комнаты, в самой тени, раздался едва слышный звук, похожий на сдавленный смех. Будто сама тьма нашла мою шутку забавной.

И в этот миг мысль, ясная и острая, как осколок стекла, вонзилась в самое нутро: «Я не сумасшедшая. Это всё вокруг меня окончательно и бесповоротно сошло с ума. И я… я могу с этим играть».

Гортанный, надрывный смех вырвался из горла, эхом раскатившись по мягким стенам. Он поглощал звук, но не мог поглотить этот рождающийся ужас-восторг. Он звучал так же безумно, как и всё происходящее, и от этого стало уже не до смеха. Стало… жутко. И от этого жутко интересно. С этого мгновения всё изменилось. Капитуляция стала оружием. Если это безумие — мой приговор, то почему бы не стать палачом, а не жертвой? Моя жизнь в этом аду мягких стен стала… выносимее. Или я просто перестала замечать, насколько она невыносима.

Прошло ещё несколько вылизанно-монотонных дней, но теперь они были наполнены тихими, безумными экспериментами. Я училась не останавливать трещины, а направлять их. Делать их красивыми. Пусть это была краска сумасшедшего, но холст был полностью в моём распоряжении. И именно в один из таких дней, во время обязательной прогулки, я снова встретила Ноа.

Он сидел на скамейке, весь такой же солнечный и нелепый на фоне унылого гравия и подстриженных кустов. Его взъерошенные волосы, цвета летней листвы и позолоты, казалось, излучали собственный свет, а широко распахнутые глаза сохраняли бездонную, чистую синеву, в которой, казалось, плавали обрывки настоящего неба.

— Привет! — его низкий, бархатный голос, такой неожиданный для его хрупкой внешности, прозвучал как приветствие из другого, здорового мира. — Я давно тебя не видел, где пропадала?

— О, знаешь, меня вдохновил местный интерьер, — хрипло ответила я, на лице сама собой появилась какая-то ржавая, забытая улыбка. — Устроила перформанс. Критики (в лице санитаров) оценили и подарили мне личную студию с мягкими стенами и звукоизоляцией. Ирония, да?

— Ого, — искренне удивился он, его глаза округлились. — А почему не сбежала? Это же скучно!

— Сбежать? Куда? В другую, ещё более скучную реальность? Спасибо, увольте. Луччше уж тут творить. Да и к тому же мама в детстве говорила, что психи опасны. Вот я и не стала спорить с этими психами. А ты где пропадал? Собирал материал для своего пантеона?

— Меня тоже заперли, — в его бархатном голосе впервые прозвучали ноты не детской обиды, а древней, неподдельной грусти. — Они пытаются убедить меня, что я не бог. И пичкают таблетками. Отнимают силы.

— Ну я же говорю — они тут все ненормальные, — я усмехнулась. — А я-то тебе верю. — Я сделала паузу, подбирая слова. — Представляешь, у меня, кажется, тоже кое-что появилось. Типа… суперсилы.

— Ого! — его лицо мгновенно просияло, вся грусть как рукой сняло. В его синих глазах вспыхнул неподдельный, детский восторг. — Покажешь?

— Я не могу её тебе сейчас показать, — честно призналась я. — Она пока… нестабильна. Склонна к спонтанному творчеству в стиле «психоделический апокалипсис».

— Ну ничего, — без тени разочарования ответил Ноа. — Покажешь потом. Я подожду. — Затем он посмотрел на меня пристальнее, и его взгляд внезапно стал не по-детски проницательным. — Нестабильна — это ты верно подметила, — Ноа склонил голову набок, изучая меня с видом учёного, рассматривающего особенно интересный и потенциально взрывоопасный образец. Его бархатный голос стал тише, заговорщицким. — Твоя сила… она похожа на дикого зверя. Запертого в клетку из костей и страха. Её нельзя приручить. Её нужно выпустить.

— Отличная метафора, — фыркнула я. — Прямо готова для моей будущей книги «Как выжить в сумасшедшем доме и не съесть соседа». Только я эту клетку, кажется, и есть. Выпустишь зверя — и где буду я?

— Ты станешь им, — ответил он с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки. Не страха, а странного, щекочущего предвкушения. — И мы будем богами вместе. Не такими, как эти… — он презрительно махнул рукой в сторону бесцветного сада и безупречных стен клиники, — …а настоящими.

После той прогулки что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Нас — солнечного безумца, верящего в свою божественность, и меня, паутину из трещин, пахнущую пеплом, — видимо, сочли идеальными соседями по несчастью. Или просто решили, что свести два хаоса вместе — это эффективный способ их локализовать.

Нас поселили в одну палату. Обычную, серую, с двумя койками, тумбочками и решёткой на окне. После мягкой комнаты это казалось почти роскошью.

— Ну что, — сказала я, швырнув свой тощий тюк с казённой одеждой на соседнюю койку. — Заселяемся в люкс. Вид на парковку, сосед-бог… Я надеюсь, ты не храпишь божественные гимны? А то я могу непроизвольно разорвать пространство-время во сне от восторга.

— Только если мне приснится что-то очень скучное, — серьёзно ответил Ноа, уже раскладывая по тумбочке невесть откуда взявшиеся камешки, пёрышки и кусок гранита, похожий на застывшее молоко. — А так я сплю очень тихо. Как бог.

Так началась наша новая, общая жизнь. Если это можно было назвать жизнью.

Сначала другие пациенты, те, что ещё шептались в столовой и на прогулках, стали нас избегать. Не то чтобы мы делали что-то пугающее. Мы просто… существовали вместе. Ноа мог часами говорить со мной о том, как устроена ткань реальности, а я в ответ ворчала что-то саркастичное и иногда, сама того не желая, заставляла трескаться пластиковую ложку или испаряться каплю супа на столе. Воздух вокруг нашей пары всегда был чуть гуще, чуть плотнее, отдавал озоном и тем самым сладковатым пеплом.

Потом стали побаиваться санитары. Их стеклянные, безразличные взгляды теперь скользили по нам быстрее, а заходить в палату для вечерних уколов они предпочитали по двое. Видимо, два безумия в одном помещении создавали некий синергетический эффект, коктейль, который был явно крепче рекомендуемой дозы.

А потом Ноа начал меня «лечить».

Это началось с малого. Однажды ночью я проснулась от того, что он сидел на краю моей кровати и держал мою руку. Его пальцы были удивительно прохладными.

— Твоя сила спит в крови, — прошептал он, и его глаза в полумгле светились не отражённым светом, а каким-то своим, внутренним, как у глубоководных существ. — Её нужно разбудить. Разорвать старые пути.

— Предлагаешь пустить кровь? — прохрипела я, ещё не до конца проснувшись. — Я думала, мы боги, а не вампиры из дешёвого романа.

— Не пустить, — поправил он меня с безмятежной улыбкой. — Перенаправить.

И он провёл ногтем по моему запястью. Остро. Больно. По коже выступила алая черта. Но вместо того чтобы закричать или оттолкнуть его, я застыла. Из пореза не сочилась кровь. Из него сочился… дымок. Тонкая струйка багрового тумана, которая пахла гарью, озоном и дикой, неукротимой свободой.

— Видишь? — его голос прозвучал низким, торжественным колоколом. — Она хочет наружу.

С того вечера наши «сеансы» стали регулярными. Он не причинял мне боли в обычном понимании. Он проводил ритуалы. Прикладывал к моей коже раскалённые (откуда?!) камешки, оставляя на ней не ожоги, а странные, серебристые узоры, которые сводило через пару часов. Он мог надавить на виски так, что мир вокруг трещал по швам и наливался тем самым багровым светом, а по стенам нашей палаты ползла паутина из живых, алых роз.

— Я тебе верю, — говорила я ему однажды, лёжа на полу и глядя в потолок, который на секунду стал прозрачным, и я увидела за ним не серое небо Нейровангарда, а усыпанное осколками далёких, мёртвых звёзд. — Меня должны были тут лечить от сумасшествия, но я ведь нормальная, поэтому ничего страшного.

— Я и лечу, — невозмутимо отвечал Ноа, вытирая с моего лба капли пота, пахнущие медью. — От посредственности. От забвения. От этой жалкой реальности, которую они тебе навязали. Я возвращаю тебя самой себе.

И самое ужасное было в том, что он был прав. С каждым его прикосновением, с каждой новой «травмой», та пустота внутри, что была заполнена таблетками и страхом, начинала заполняться чем-то другим. Чем-то жгучим, яростным и… настоящим. Мои кошмары стали не бессильным бегством, а тренировочными полигонами. Я больше не просыпалась в крике. Я просыпалась с улыбкой, на губах привкус пепла, а на простыне — лепестки тех самых роз.

Мы сходили с ума вместе. Медленно, необратимо и совершенно счастливо. Наша палата превратилась в святилище двух полубогов, куда боялись заходить даже те, кто нас сюда поместил. Мы были семьёй, сплетённой из боля, безумия и обещания той самой силы, что однажды заставит обвалиться небо — но на этот раз по нашей воле.

Иногда мне казалось, что из угла на нас смотрит чей-то знакомый, печальный взгляд, но я тут же отгоняла эту мысль. «Показалось, — думала я. — Или Леон решил проверить, как поживает его „невеста“?»Но даже если это и был он — что с того? Его холодная опека не шла ни в какое сравнение с тёплым безумием Ноа.

И я, готовая на всё, лишь бы не возвращаться в прежнюю, «правильную» жизнь, позволяла ему это делать. Потому что в его безумии было больше правды, чем во всей их стерильной, разумной реальности.

Однажды ночью я разбудила Ноа. Не спалось. По коже ползали мурашки, а в жилах будто гудела натянутая струна. Идея, от которой сначала стало жутко, а потом безумно захотелось её проверить, оформилась в чёткий, безумный план.

— Ноа. Проснись.

Его глаза тут же открылись. В них не было и намёка на сон — лишь чистая, бездонная ясность.

— Что случилось?

— Я поняла. Моя сила… она хаотична, потому что проводник не готов. Сосуд слишком хрупок. — Я посмотрела на свои руки, будто видя сквозь кожу, бушующую внутри бурю. — Прежде чем учиться подчинять её, нужно укрепить сам сосуд. Пропустить через него чистую энергию. Не метафору, а самую что ни на есть настоящую. Например, электрическую.

Глаза Ноа расширились. Я замерла в ожидании, боясь увидеть в них насмешку или непонимание. Его одобрение стало для меня важнее одобрения всех врачей мира вместе взятых.

Но он не засмеялся. Его лицо озарилось восторгом первооткрывателя.

— Ты права! — прошептал он с благоговением. — Совершенно права! Я чувствовал, что чего-то не хватает! Какая же ты гениальная!

Он спрыгнул с кровати и скрылся в тени у стены. Через мгновение он вернулся, его руки были полны странных предметов: гладких, тёмных камней, испещрённых серебристыми жилками, которые пульсировали тусклым, едва уловимым светом, и нескольких отрезков голого провода.

С деловитым, сосредоточенным видом, словно хирург перед операцией, он стал раскладывать камни у меня на груди, на запястьях, на лбу. Их прикосновение было леденяще-холодным. Затем он осторожно, почти нежно, обмотал мои руки и туловище оголёнными проводами, соединив камни в единую цепь. Последний свободный конец провода он сжал в кулаке.

— Ты готова стать крепче? — его шёпот был полон благоговения и трепета.

Сердце колотилось где-то в горле. Это было безумие. Но разве всё в моей жизни теперь было не безумием? Я кивнула, с трудом сглотнув.

— Да. Сделай это.

Ноа закрыл глаза. Воздух затрещал от нарастающей силы. Камни вспыхнули ослепительно-белым светом. И тогда он сунул конец провода в розетку.

Мир взорвался.

Это был не электрический разряд — это было всесокрушающее цунами из чистого, невыносимого экстаза. Будто каждая клетка моего тела взорвалась и тут же родилась заново из атомного огня. Я не чувствовала боли — лишь абсолютную, всепоглощающую мощь, выжигающую всё ненужное, всё слабое. Я провалилась в ослепительную белую пустоту, и меня выбросило обратно с пылающим солнцем в жилах.

Сознание вернулось ко мне через неизвестный промежуток времени. Первое, что я ощутила, — запах палёной плоти и пластика. Затем — голоса.

— …80% тела… глубокие электроожоги… не понимаю, как она вообще жива… Откуда она вообще такая взялась?

— Из психушки, — ему кто-то ответил.

— Разве там держат таких… буйных?

— Как видите, держат.

— Чувствую, у нас теперь будет много работы.

Я медленно открыла глаза. Всё моё тело было заковано в плотные бинты. Надо мной склонился незнакомый врач с лицом, выражавшим шок и профессиональное недоумение. Рядом стоял Ноа. Его прекрасное лицо было искажено маской неподдельного ужаса и вины. Его пальцы беспомощно теребили край рубашки.

— Прости, — его бархатный голос сорвался на жалкий шёпот. — Я… я не рассчитал. Наверное, ничего не вышло. И ты теперь не будешь со мной играть, да? Я всё испортил.

Он выглядел так, будто готов был расплакаться. Я попыталась пошевелиться. Скованность, тяжесть. Но сквозь морфийную пелену и боль я ощущала нечто иное. Глубокий, ровный, незнакомый гул. Силу. Будто мои вены теперь были наполнены не кровью, а расплавленным металлом и молниями.

Я собрала все силы, чтобы заставить свои обожжённые голосовые связки издать звук. Он прозвучал хрипло, сипло, но непривычно мощно и уверенно, и от этого стало ещё страшнее: — Ты чего? Мы же как семья. Наоборот… я чувствую, как никогда раньше. Теперь я действительно становлюсь сильнее.

Затем я прошептала ему на ухо: — Приедем домой — и повторим.

Лицо Ноа озарила улыбка.

«Домой» — это слово теперь значило только нашу палату. Наш сумасшедший дом.

Глава 13. И снова одна.

Меня вернули в палату после очередного инцидента — откачали, привели в чувство. Мы с Ноа снова оказались в нашем общем «Доме». Последствия электрошоковой терапии на самодельном оборудовании оказались странными: к моему удивлению и, я уверена, лютому раздражению врачей, мои ожоги затянулись с пугающей, немыслимой скоростью. Кожа стала гладкой и нежной, как у младенца, но приобрела мертвенную, фарфоровую белизну, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. В довершение ко всему, ногти на руках и ногах почернели раз и навсегда, будто я окунула пальцы в чернильную тушь. Теперь я и впрямь была похожа на призрака из своих же кошмаров: бесцветная кожа, пепельные волосы, и только глаза, казалось, сохранили былой зелёный оттенок — последнее напоминание о жизни, которую я почти забыла.

Ну хоть на косметике будем экономить. Теперь я идеально впишусь в интерьер морга,— пронеслось в голове, пока я разглядывала своё смутное отражение в металлической ножке кровати.

Ноа, сидевший на полу и выводивший загадочные символы на пыльном полу обломком камешка, замер на секунду. Он не обернулся, но уголок его губ дрогнул в едва уловимой, знающей улыбке.

Наши безумные эксперименты продолжились с новым исступлением. Если раньше это были ритуалы, то теперь они превратились в навязчивую, болезненную потребность. Цикл повторялся с пугающей регулярностью: Ноа с сосредоточенным видом алхимика находил новые способы «укрепить сосуд». Инструменты он не находил — он будто материализовал их из воздуха: то из тени за пазухой появлялся старый ржавый молоток, то из кармана поношенной пижамы он извлекал стерильно сияющий скальпель немыслимой формы.

Интересно, он где-то на складе этого дурдома отоваривается? Или у него там карман-портал в мир медицинских инструментов? Молоток, кстати, у меня уже в шестой раз отбирают. Непорядок,— язвительно подметила я про себя, пока чувствовала, как холод металла входит под кожу.

— Концентрация, Мая, — тихо произнёс Ноа, словно отвечая на мою неозвученную реплику, не глядя на меня. Его пальцы были твёрдыми и точными. — Не отвлекайся. Ты же хочешь стать сильнее.

После каждого сеанса я неизменно просыпалась от едкого запаха антисептика и собственной палёной плоти в стерильной больничной палате. Надо мной склонялись не удивлённые, а истощённо-раздражённые лица врачей. Их взгляды, обычно стеклянные, теперь источали почти человеческую эмоцию — леденящее, профессиональное недоумение, смешанное с отчётливо читаемой мыслью: «Когда же эта аномалия наконец прекратит нарушать наш безупречный распорядок?»

Однажды я пришла в себя после особенно жёсткого «сеанса медитации» с участием паяльной лампы, которую Ноа, очевидно, вызвал из самой пустоты.

И где он только её достал? Из сарая у Самаэля?— промелькнуло первое смутное воспоминание.

Я сразу почувствовала неладное. Воздух в палате был другим — не густым и сладковатым от привычной взрывчатки озона и пепла безумия, а мёртвым, выхолощенным, стерильным до звона в ушах. Я повернула голову, и ледяная пустота сжала мне горло.

Ноа нигде не было.

Рядом с койкой, в единственном пластиковом кресле, сидел незнакомец. Высокий, с безупречной осанкой, облачённый в идеально сидящий тёмный костюм цвета ночного неба, он казался инородным телом в этом царстве хаоса и больничных халатов. Его черты были резкими и слишком правильными, будто выточенными изо льда скальпелем. Холодные глаза цвета зимнего неба смотрели на меня с безразличным, аналитическим интересом, сканируя, разбирая на составные части, классифицируя как неисправный механизм. Именно его я мельком видела в кафе тогда, перед тем как сама упекла себя в эту психушку. В палате стояла такая тишина, что был слышен едва уловимый шелест дорогой ткани его костюма, когда он переложил ногу на ногу.

Новый врач? Смотрится дорого. Или аудитор из страховой? Где Ноа?— застучало в висках, густо замешанных на остатках медикаментов и страха.