Паутина смерти

— Я что для них клоун? — раздражённо подумала я,— раньше не могли сказать! И что значит «создает»? Так вы, оказывается, пробовали? — Я не могла контролировать свои эмоции, чувствуя себя абсолютно обнаженной.

Я обернулась, пытаясь найти взгляд Леона, поймать тень насмешки в глазах Самаэля, но все они смотрели на меня с разными оттенками смущения, укора или холодного любопытства.

— Я... согласна... — начала я торопливо вслух, пытаясь загнать обратно вырвавшиеся наружу мысли. — Кажется, я не смогу выйти за вас, дорогие... — Затем мой взгляд упал на Самаэля. Истерика, стыд и отчаяние смешались в один коктейль, вырвавшийся наружу последней, безумной шуткой. — Извини, Самаэль, но ты слишком груб со мной всегда был, это наше второе свидание, а ты без цветов, как-то некрасиво.

«Господи, почему все молчат? — раздраженно думала я.— Неужели тяжело сказать хоть что-то?»

Глава 5

Повислатишина, густая и звенящая, будто само мироздание затаило дыхание в ожиданиивердикта. Воздух в палате, и без того ледяной, промёрзший до самых молекул,сгустился до состояния алмаза, готового треснуть под давлением вселенскогонедоумения. Я не успела даже прошептать что-то в свое оправдание, зажатая втисках собственного идиотизма и всепоглощающего стыда.

Самаэльстоял неподвижно, и на его идеально бесстрастном лице впервые за всё время яувидела нечто иное, кроме холодного любопытства или презрения. Что-то награни... изумления. Словно он, повелитель апокалипсисов и разрушенных миров,впервые столкнулся с существом настолько абсурдным, что это выходило за рамкидаже его колоссального опыта. Его пучинные глаза, в которых тонули галактики,были прикованы ко мне.

Ну хотьбы молния ударила. Или пол разверзся. Или он просто испарится от моегоидиотизма. Любой вариант устроит,—лихорадочно металась мысль в моей голове.

И тогдаслучилось неожиданное.

Тихий,сдавленный звук, похожий на покашливание, раздался слева. Это был молодойХранитель, тот самый, что с синими прядями в серебристых волосах. Он прикрыл ротрукой, но его плечи предательски вздрагивали. Его миндалевидные глаза, полныевечной скорби, теперь блестели от слёз — но не печали, а самого что ни на естьнастоящего, человеческого смеха, который он отчаянно пытался подавить.

Леонобернулся и бросил на него взгляд, в котором укор смешивался с... облегчением?Его собственные идеальные брови слегка поползли вверх. Он медленно, оченьмедленно перевёл взгляд на меня, и в глубине его древних, печальных глазмелькнула тень чего-то, что можно было принять за усталую признательность.Словно мой идиотизм на секунду отвлёк Самаэля от желания меня стереть инапомнил всем присутствующим, что перед ними всё же человек. Пусть и крайненелепый.

Его взглядзадержался на мне на мгновение дольше, чем того требовала протокольнаявежливость, будто пытаясь разглядеть в этом нелепом человеческом существечто-то ещё, что-то, знакомое лишь ему одному.

Дажестарший, самый невозмутимый Хранитель, склонил голову, и уголки его губдрогнули в едва уловимом подобии улыбки.

Самаэль проследилза их взглядами. Его чёрные, бездонные глаза вернулись ко мне. Ледяноеизумление в них сменилось привычной холодной оценкой, но теперь в нейчувствовалась капля... заинтересованности? Не к человеку, а к феномену. Каномалии, ведущей себя непредсказуемо даже для него.

— Твоянаглость, — произнёс он наконец, и его бархатный голос, по-прежнемуобволакивающий и холодный, теперь звучал с оттенком... скучающего любопытства?— граничит с самоуничтожением. Ты стоишь на пороге небытия и торгуешься из-засвиданий и цветов.

— Ну,протокол ведь никто не отменял, — выдавила я, чувствуя, как сердце пытаетсявыпрыгнуть из груди. Голос мой звучал сипло и неуверенно, но я продолжила: —Даже на краю апокалипсиса стоит соблюдать приличия. Вы же Хранители, у васнаверняка есть правила этикета для... стирания душ.

Например,«Цветы для обречённой души: руководство по апокалиптическому этикету». —ядовито дополнила я про себя.

На этотраз сдержанно вздохнули уже трое Хранителей. Леон прикрыл глаза, будто молясь отерпении, а молодой с синими прядями потирал переносицу, стараясь сохранитьсерьёзность.

— Правила,— парировал Самаэль, и в его голосе впервые прозвучала плохо скрываемаяусталость, — пишутся для тех, кто подчиняется логике. Ты же, кажется,существуешь вне её. — Он сделал шаг вперёд. Воздух снова затрещал, но уже нетак угрожающе. — Ты требуешь развития отношений? Хочешь знать нас лучше?Хорошо.

Он обвёлвзглядом Хранителей, и те замерли, выпрямившись, их вечная печаль на мгновениесменилась готовностью к приказу.

— Она —шрам. Аномалия. Но шрамы можно лечить, а аномалии — изучать, — его взгляд,тяжёлый и всевидящий, остановился на мне. — Ты получишь свой шанс. Но не нажизнь, которую ты знала. Ты забудешь всё, но твоя боль, твой гнев — ониостались в тебе на уровне инстинкта. Они притягивают хаос. Ты будешь жить, нопод наблюдением. Нашимнаблюдением.

О,отлично. Вместо свадьбы с незнакомцем — пожизненный домашний арест с командойгрустных эльфов и их боссом-ревнителем. Мечта сбывается. — мои мысли всё неунимались.

Леон,будто уловив мысль, снова сжал переносицу, но на сей раз в его жесте читаласьне боль, а смиренное принятие неизбежного. Он тихо вздохнул, и этот звук былполон предчувствия грядущей головной боли.

Но когдаего взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая,всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. Ичто-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы статьинтересом, если бы не было задавлено грузом долга.

— Леон, —Самаэль повернулся к старшему Хранителю. — Она твоя ответственность. Ты будешьследить, чтобы её «творчество» не угрожало реальности. Обучай. Контролируй.Отчитывайся. Остальные, — его взгляд скользнул по остальным Хранителям, —окажут содействие. Возможно, её... уникальное восприятие... сможет оказатьсяполезным.

МолодойХранитель с синими прядями не смог сдержать лёгкого, одобрительного кивка. Двоедругих сохраняли стоическое спокойствие, но в их позах читалась готовностьпринять новый, пусть и абсурдный, вызов.

Самаэль впоследний раз посмотрел на меня. Его глаза, казалось, впитывали каждый моймускульный тремор, каждую эмоцию.— Надеюсь, твои шутки стоят того риска, который я на себя принимаю, оставивтебя существовать, — в его бархатном голосе снова прозвучала сталь, острая инеумолимая. — Потому что если нет... стирание покажется тебе милосерднойальтернативой тому, что я придумаю.

Он не сталдожидаться ответа. Тень сгустилась, поглотила его, и он растворился в ней,оставив после себя лишь запах озона, тяжёлое, невысказанное предупреждение иощущение щемящей пустоты.

В палатеповисла тишина, но теперь она была иной — не звенящей от ужаса, а напряжённой,полной неловкости и нового, странного ожидания.

Леонтяжело вздохнул, плечи его на мгновение поникли под тяжестью возложеннойобязанности, и подошёл ко мне. В его глазах по-прежнему читалась бесконечнаяусталость, но теперь к ней добавилась тень долга.

Но когдаего взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая,всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. Ичто-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы статьинтересом, если бы не было задавлено грузом долга.— Ну что ж, дитя, — произнёс он, и в его мелодичном голосе прозвучал отзвук смирения.— Похоже, наше знакомство только начинается. Постарайся не разорватьреальность, пока я объясняю тебе основы мироздания. И, пожалуйста, — он добавилс лёгким, едва уловимым намёком на усталую улыбку, — постарайся обойтись безкомментариев о моих волосах или гипотетических свадебных предложениях. Мывсё слышим. Помни об этом.

Похоже,мой грустный прекрасный эльф не доволен. Ну что ж, мог бы и не подслушивать. —подумала я с укором. — Серьёзно, если вам не нравятся мои мысли, не копайтесь уменя в голове. А то нашли моду: влезать в личное пространство и критиковать.Дорогой, ВАША НЕВЕСТА НЕДОВОЛЬНА!

Леон замерна месте, его вечная печаль на мгновение сменилась выражением крайней, почтичеловеческой усталости. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, словно набираясьтерпения на долгие-долгие века вперёд. Он посмотрел на меня так, словно я былаживым, ходячим нарушением всех правил мироздания, которое ему поручили неуничтожить, а... воспитывать.

Япосмотрела на него, потом на других Хранителей, которые смотрели на меня сосмесью любопытства, опаски и лёгкой, смутной надежды.

Отлично,Мая Рей. Ты не только выжила. Ты получила личных надзирателей из числасверхъестественных существ. И самого раздражительного покровителя во всехизмерениях. Что может пойти не так?

Впервые задолгое время я ощутила не страх и не пустоту, а щемящее, невероятноелюбопытство. Ад только начинался. Но, чёрт возьми, он обещал быть интересным.

— И каквообще я буду помнить то, что будет стерто? — вдруг вспомнив о цене, явозмутилась теперь уже вслух.

Леон лишьпечально улыбнулся. Его улыбка была подобна трещине на идеальной мраморной статуе.— Память о фактах будет стёрта. Но шрамы на душе... инстинкты... сны... Ониостанутся. Это и есть твоя плата. И наше напоминание.

Обнадёживающе.Значит, меня ждут кошмары без сюжета и тревога без причины. Идеальный план. —думала я.

Леон, неменяя выражения лица, тихо вздохнул, подтверждая мою догадку. ОстальныеХранители стали поспешно расходиться, стараясь не смотреть мне в глаза, словноя была неудобной правдой, которую предпочли бы забыть.

— Тогда,если я ничего не буду помнить, то как меня будет... грустный эльф обучать? — якивнула в сторону Леона. — А главное — чему?

Он поднялруку. Движение было плавным и полным неземной грации. От его длинных, тонкихпальцев потянулись серебристые нити, похожие на лунный свет, и поползли ко мне.Мир поплыл, краски стали блекнуть, звуки — затихать. Последнее, что я увиделаперед тем, как погрузиться в небытие, — было лицо Леона, исполненное той самойдревней, безмерной печали. И последняя судорожная мысль:

Интересно,они хоть скидку на свадебные платья делают, если невеста сразу для пятерыхэльфов?..

Где-топозади раздался сдавленный, неподдельный смешок, мгновенно превратившийся вприступ яростного покашливания. Леон закрыл глаза, и в его безупречной осанкечиталось бесконечное, вселенское утомление.

А потомтьма накрыла меня с головой, унося прочь от боли, предательства и... самойсебя.

Я былаготова к возвращению.

Глава 6

Я очнулась от резкой боли во всём теле. Я ощутила тяжесть век, сухость во рту, вкус крови и лекарств на языке. Я услышала монотонное пикание аппарата, отсчитывающего удары моего собственного, живого сердца. Громкое, навязчивое, настоящее.

Я попыталась пошевелить пальцем. Мышцы ответили тупой, ноющей болью, но они послушались. Я медленно, невероятно тяжело, будто поднимая гирю, приоткрыла веки.

Свет лампы под потолком резанул по глазам ослепительной, невыносимой болью. Я зажмурилась, из глаз потекли слёзы. Я снова могла плакать. По-настоящему.

Я сделала первый вдох. Воздух ворвался в лёгкие — холодный, стерильный, пахнущий антисептиком и смертью. Он обжёг гортань, заставил закашляться. Кашель отдался рвущей болью во всей грудной клетке.

«Живая. Я живая. Боже, как же это больно. Такое чувство, что сгоняла по быстрому на тот свет и обратно, а на обратном пути меня переехал грузовик. Больше я за пивом не пойду!». — подумала я и, пытаясь вспомнить, что произошло, выдохнула: — ХАХ.После этого тяжелого выдоха я закашлялась.

Дверь в палату распахнулась. На пороге стояла медсестра — полная женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом. Увидев меня, она замерла, её глаза расширились от изумления.

— Господи… — пробормотала она. — Вы… вы пришли в себя?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, скрипучий звук, больше похожий на скрежет ржавых петель, чем на человеческий голос.

Медсестра опомнилась, её профессиональные инстинкты пересилили шок.

— Не двигайтесь! Не пытайтесь говорить! — она подбежала ко мне, её пальцы легли на моё запястье, нащупывая пульс. Её прикосновение было тёплым и живым. Настоящим. — Сейчас позову врача. Господи, это же чудо…

Она выбежала из палаты, и через мгновение коридор огласился её приглушёнными, взволнованными криками.

Я осталась одна. Я лежала и слушала, как моё сердце стучит в груди. Этот звук был музыкой. Даже боль была музыкой. Я была в своей коже, в своём теле, с его шрамами, слабостью и памятью. Я медленно повернула голову — кости хрустнули, мышцы запротестовали — и увидела своё отражение в тёмном экране отключённого телевизора. Бледное, исхудавшее лицо с огромными, слишком яркими глазами. В них горел странный, незнакомый мне самой огонь. Огонь той, кто прошла сквозь смерть и вернулась.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась кривой, болезненной, но в ней была вся моя новая, обретённая сила.

«Я вернулась, мир. Соскучился?».

Дверь снова распахнулась. В палату ворвалась толпа в белых халатах во главе с пожилым, седовласым врачом. Его глаза за очками были умными и усталыми, но сейчас в них читалось чистейшее профессиональное изумление.

— Невероятно… — прошептал он, подходя ко мне с фонариком. — Мисс Рей, вы нас слышите? Сколько пальцев я показываю?

Я медленно кивнула, затем с невероятным трудом, скрипуче выдавила: — Доктор, а почему у вас на руке семь пальцев? Это сейчас модно?

У врача глаза округлились, затем я продолжила: — Да три пальца вы показываете, просто шучу.

Отлично, Мая. Первые слова после комы — дурацкая шутка. Мама будет гордиться.

Врач обернулся к медсестре:

— Немедленно вызовите её родных! И проведите полное обследование! Немедленно!

Суета вокруг меня закружилась с новой силой. Ко мне подключили новые датчики, что-то проверяли, светили в глаза. Я покорно позволяла им это делать, но мой взгляд был устремлён в окно. За стеклом было серое, обыденное небо. Целое. Скучное.

Через час в палату ворвались мои родители. Мама бросилась ко мне, рыдая, и обняла так сильно, что у меня перехватило дыхание. Её слёзы текли по моей щеке, горячие и солёные.

— Доченька моя… родная… — она не могла говорить, просто всхлипывала, прижимая мою голову к своей груди.

Отец стоял рядом, молча, положив свою большую, тёплую руку мне на плечо. Его пальцы слегка дрожали. В его глазах, всегда таких строгих, стояли слёзы. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько любви и боли, что у меня сжалось сердце.

Я подняла свою слабую, дрожащую руку и положила её поверх его руки.

— Папа… — прошептала я, и мой голос прозвучал чуть громче, чуть увереннее. — Мама… Я… дома.

Это была правда. Не вся, но часть её. Я была дома. И я сделаю всё, чтобы защитить этот дом. Чтобы отомстить за ту боль, что им причинили. Ценой неважно чего.

Позже, когда родители немного успокоились и вышли поговорить с врачами, в палате снова наступила тишина. Я лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к новым ощущениям своего тела.

Прошли месяцы реабилитации. Я снова училась ходить. Жизнь возвращалась в привычное русло. Родители больше не давили на меня. Тео приходил несколько раз, но я чувствовала странную пустоту и тревогу рядом с ним, и мы расстались по-хорошему.

Иногда ко мне приходили сны. Сны о багровом небе и чьих-то глазах, полных печали. Я просыпалась в холодном поту с ощущением чудовищной потери, но не могла вспомнить, что именно потеряла. Я просто знала, что заплатила за что-то невероятно высокую цену.

И иногда, проходя по улице, я замечала краем глаза высокого мужчину с тёмными волосами. Наши взгляды встречались на секунду, и в груди возникала пронзительная, ничем не объяснимая боль. Но я тут же забывала о нём, возвращаясь к своей новой, правильной жизни. Жизни, купленной ценой самой себя.

Глава 7. Привкус пепла

После аварии прошёл уже год. Жизнь была правильной. Предсказуемой. Как аккуратно расчерченный план моих родителей, наконец-то воплощённый в жизнь. Я работала младшим инженером в проектной фирме отца. Носила строгие костюмы, скрывавшие моё тощее, невыспавшееся тело. Волосы, некогда густые, теперь тускло лежали на плечах, вечно собранные в небрежный пучок. Кожа отливала мертвенной бледностью, а под глазами залегли тёмные, почти синие тени — неизменные спутники бессонных ночей. По утрам я пила чёрный кофе без сахара, ощущая его горькую гущу на языке, и механически улыбалась клиентам. Но пустота внутри, та самая, что осталась после потери памяти, не покидала меня ни на миг. Она была тихой, стерильной и гораздо страшнее прежней, наполненной хоть какой-то болью.

— Я стала идеальной дочерью. Хожу на работу, пью несладкий кофе. Иногда по ночам мне хочется выть на луну и танцевать в лужах чьей-то крови, но кто без причуд? —твердила я себе новую, заученную мантру, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора.

И каждую ночь я просыпалась в холодном поту, с криком, зажатым в горле, и с ощущением, что я забыла нечто чудовищно важное.

Сегодняшний кошмар был особенно ярким. Не треснувшее небо, не глаза в бездне. Всего лишь запах. Сладковатый, приторный, с нотками спекшейся крови и пепла. Он стоял в спальне, густой и осязаемый, хотя окно было закрыто.

Я вскочила с кровати, зажимая рот ладонью. Тошнота подкатила комком к горлу. Я побежала в ванную, споткнувшись о ножку стула, и рухнула на колени перед унитазом. Тело выкручивало судорожными спазмами, но рвоты не было. Только мучительные, пустые позывы и этот ужасный, невыносимый запах.

Он исчез так же внезапно, как и появился. Но отчего-то от этого стало лишь тоскливее.

— Хочу ещё, —пронеслось в воспалённом сознании, пока я, тяжело дыша, сидела на холодном кафельном полу. В глазах стояли слёзы. В ушах звенело.

Я встала, чтобы умыться, и в раковину капнула алая капля.

Я замерла, не веря своим глазам. Ещё одна. И ещё. Я подняла руку, провела пальцем под носом. Кончики пальцев стали алыми.

Кровь.

Из носа текла кровь. Но это было не тошнотворное, железное ощущение крови. Это было… тёплое. И пахла она не железом, а тем самым пеплом из моего кошмара.

Я в панике схватила полотенце, прижала к лицу, зажала переносицу. Сердце колотилось где-то в горле. Через несколько минут кровотечение остановилось. Я подняла испачканное полотенце. Алое пятно медленно расползалось по ткани.

С тех пор запах стал преследовать меня. Он приходил без предупреждения: в метро, посреди рабочего совещания, за ужином с родителями. Он длился секунды, но каждый раз оставлял после себя ледяной ужас, носовое кровотечение и глубокую тоску с пустотой, которые пахли концом света.

Родители списывали это на последствия аварии, на стресс. Водили к лучшим врачам. Те разводили руками. Анализы были в норме. Я была физически абсолютно здорова.

Я же чувствовала, что схожу с ума.

Как-то раз, прогуливаясь по парку, я вновь почувствовала знакомый запах. Время словно остановилось, перед моими глазами разверзлось небо. Тьма поглощала меня, а запах заполнял пустоту в моём сердце.

Поняв, что бежать бесполезно, я начала наслаждаться безумием, следовавшим за этим ароматом. Отчего мне хочется танцевать? Да я просто сошла с ума окончательно,— прошептала я губами, которые не слушались.

— Мая! Очнись! — таинственный голос окликнул меня. Не понимая, что происходит, я продолжила наслаждаться.

— Если ты не придёшь в себя, тебе не жить — вновь раздался голос, на этот раз более настойчивый.

— А? Кто это?

Я пришла в себя, валяясь под деревом. Мои запястья были мягко, но крепко перехвачены чьими-то руками. Меня тряс мужчина, склонившийся надо мной.

Сначала в сознании запечатлелись только его глаза — цвета жидкого серебра, словно две лужицы ртути, упавшие на белоснежный, безжизненный снег. Они светились изнутри собственным, приглушённым светом и были полны глубокой, нечеловеческой печали, но сейчас в них читалось и искреннее, почти человеческое беспокойство. Его голос, когда он окликнул меня, был мелодичным и глубоким, как тихий перезвон хрустальных колокольчиков, затерянных в забытом лесу, — прекрасный и бесконечно далёкий.

Я медленно осмотрела его полностью. Он был высоким и двигался с плавной, отточенной грацией дикого зверя. Его лицо с резкими, благородными чертами — высокими скулами и прямым носом — казалось высеченным из холодного мрамора. Длинные волосы цвета лунного света, не имевшие ничего общего с сединой, были собраны в низкий пучок, но несколько серебряных прядей выбивались, обрамляя его строгий овал лица. Его тонкие губы были тронуты лёгкой, доброй улыбкой, которая, однако, не могла скрыть тяжести веков в его взгляде.

— О, мой персональный грустный эльф! Я знала, что твои серебристые замки не выдержат моего обаяния, —промелькнула мысль, густая и медленная, как патока.

Его брови почти незаметно поползли вверх, а губы сложились в тонкую ниточку — идеальную маску вежливого недоумения, которую, однако, выдал лёгкий румянец на его обычно фарфорово-бледных скулах. Он отвёл взгляд, кажется, рассматривая узор на моей кофточке.

— Красивый, — прохрипела я, и сознание снова поплыло, потянув меня обратно в тёплый, густой мрак.

Его образ, впечатанный в сетчатку, стал последним, что я запомнила перед тем, как снова отключиться.

Я очнулась от резкого, болезненного спазма в висках, будто кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Вокруг царила знакомая, гнетущая тишина моей квартиры, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в прихожей. Я лежала на шершавом ковре в гостиной, уткнувшись лицом в грубый, пропахший пылью ворс. Во рту стоял горьковатый, металлический привкус крови и… пепла, сладковатого и удушающего. Голова раскалывалась на части, в ушах стоял высокий, звенящий шум, словно после взрыва.

Глава 8. Незваный гость

Воспоминания накатили обрывками, как волны тошноты: парк, сгущающиеся сумерки, а затем — не багровый, а трескающийся, как стекло, мрак, пьянящий, трупный запах распада и всепоглощающее безумие, в котором так хотелось раствориться, исчезнуть. А потом… серебристые, миндалевидные глаза, полные бездонной, древней печали. И ощущение бесконечного падения в никуда.

Я, скуля от боли, с трудом поднялась на локти. Комната плыла перед глазами, тени извивались и уплывали в углы. Всё было на своих местах: груды книг, разбросанная одежда, немытая чашка с засохшим на дне кофе. Но я не помнила, как оказалась дома. Как будто кто-то вырвал и выбросил несколько ключевых страниц из книги моей жизни, оставив лишь жутковатое послевкусие кошмара.

Я доползла до дивана, зарывшись лицом в прохладную кожаную обивку. Тело ныло и ломило, будто меня переехал каток. Я потрогала виски — пальцы наткнулись на что-то влажное и прохладное. На моём лбу лежала сложенная салфетка, промоченная холодной водой.

И тут ледяная волна осознания накрыла меня с головой. Я была не одна.

Сердце провалилось куда-то в пятки, замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Я застыла, вглядываясь в сгущающийся в углах полумрак, втягивая голову в плечи, как испуганный зверёк. В кресле у окна, в котором я так любила читать по вечерам, сидел он. Его высокую, стройную фигуру едва освещал тусклый, желтоватый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Его лицо тонуло в тенях, и только глаза — две лужицы жидкого, светящегося изнутри серебра, — горели в темноте, словно у призрака, и были неподвижно устремлены на меня. В них не было ни угрозы, ни злобы. Лишь та же знакомая по обрывкам снов глубокая, вечная печаль, от которой сжималось горло.

— Супер. Теперь у меня живёт призрак. И не тот милый и толстый, что в фильмах, а этот… молчаливый и с прекрасными волосами. Надо бы предложить ему чай. Или кровь? Чёрт, я не знаю правил этикета для потусторонних гостей, —пронеслось в голове, и я чуть не фыркнула от собственной идиотии.

Сидящий в кресле силуэт не пошевелился, но в его светящихся серебром глазах, устремлённых на меня, промелькнула искорка чего-то… бесконечно уставшего? Казалось, он вздохнул, но не звуком, а всей своей нематериальной сущностью.

Мы молча смотрели друг на друга. Воздух в комнате гудел от натянутой, звенящей тишины. Я ждала объяснений, ждала хоть слова, молясь взглядом, но он не произносил ни звука. Он просто сидел и наблюдал, как учёный за подопытным кроликом, будто проверяя, окончательно ли я пришла в себя.

Но в его взгляде не было холодной отстранённости учёного. Была какая-то иная, непонятная мне напряжённость. Он смотрел так, словно видел не меня, а тень того, кем я была до стирания. И в этом взгляде читалась невысказанная тягость — не долга, а личной неудачи. Будто он лично в чём-то передо мной провинился.