Паутина смерти

Леон, будто уловив мысль, снова сжал переносицу, но на сей раз в его жесте читалась не боль, а смиренное принятие неизбежного. Он тихо вздохнул, и этот звук был полон предчувствия грядущей головной боли.

Но когда его взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая, всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. И что-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы стать интересом, если бы не было задавлено грузом долга.

— Леон, — Самаэль повернулся к старшему Хранителю. — Она твоя ответственность. Ты будешь следить, чтобы её «творчество» не угрожало реальности. Обучай. Контролируй. Отчитывайся. Остальные, — его взгляд скользнул по остальным Хранителям, — окажут содействие. Возможно, её... уникальное восприятие... сможет оказаться полезным.

Молодой Хранитель с синими прядями не смог сдержать лёгкого, одобрительного кивка. Двое других сохраняли стоическое спокойствие, но в их позах читалась готовность принять новый, пусть и абсурдный, вызов.

Самаэль в последний раз посмотрел на меня. Его глаза, казалось, впитывали каждый мой мускульный тремор, каждую эмоцию. — Надеюсь, твои шутки стоят того риска, который я на себя принимаю, оставив тебя существовать, — в его бархатном голосе снова прозвучала сталь, острая и неумолимая. — Потому что если нет... стирание покажется тебе милосердной альтернативой тому, что я придумаю.

Он не стал дожидаться ответа. Тень сгустилась, поглотила его, и он растворился в ней, оставив после себя лишь запах озона, тяжёлое, невысказанное предупреждение и ощущение щемящей пустоты.

В палате повисла тишина, но теперь она была иной — не звенящей от ужаса, а напряжённой, полной неловкости и нового, странного ожидания.

Леон тяжело вздохнул, плечи его на мгновение поникли под тяжестью возложенной обязанности, и подошёл ко мне. В его глазах по-прежнему читалась бесконечная усталость, но теперь к ней добавилась тень долга.

Но когда его взгляд снова упал на меня, в нём не было ни капли смирения. Лишь тяжёлая, всепоглощающая усталость от веков, что ему предстояло провести со мной. И что-то ещё, глубоко запрятанное — крошечная искра чего-то, что могло бы стать интересом, если бы не было задавлено грузом долга. — Ну что ж, дитя, — произнёс он, и в его мелодичном голосе прозвучал отзвук смирения. — Похоже, наше знакомство только начинается. Постарайся не разорвать реальность, пока я объясняю тебе основы мироздания. И, пожалуйста, — он добавил с лёгким, едва уловимым намёком на усталую улыбку, — постарайся обойтись без комментариев о моих волосах или гипотетических свадебных предложениях. Мы всё слышим. Помни об этом.

Похоже, мой грустный прекрасный эльф не доволен. Ну что ж, мог бы и не подслушивать. — подумала я с укором. — Серьёзно, если вам не нравятся мои мысли, не копайтесь у меня в голове. А то нашли моду: влезать в личное пространство и критиковать. Дорогой, ВАША НЕВЕСТА НЕДОВОЛЬНА!

Леон замер на месте, его вечная печаль на мгновение сменилась выражением крайней, почти человеческой усталости. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, словно набираясь терпения на долгие-долгие века вперёд. Он посмотрел на меня так, словно я была живым, ходячим нарушением всех правил мироздания, которое ему поручили не уничтожить, а... воспитывать.

Я посмотрела на него, потом на других Хранителей, которые смотрели на меня со смесью любопытства, опаски и лёгкой, смутной надежды.

Отлично, Мая Рей. Ты не только выжила. Ты получила личных надзирателей из числа сверхъестественных существ. И самого раздражительного покровителя во всех измерениях. Что может пойти не так?

Впервые за долгое время я ощутила не страх и не пустоту, а щемящее, невероятное любопытство. Ад только начинался. Но, чёрт возьми, он обещал быть интересным.

— И как вообще я буду помнить то, что будет стерто? — вдруг вспомнив о цене, я возмутилась теперь уже вслух.

Леон лишь печально улыбнулся. Его улыбка была подобна трещине на идеальной мраморной статуе. — Память о фактах будет стёрта. Но шрамы на душе... инстинкты... сны... Они останутся. Это и есть твоя плата. И наше напоминание.

Обнадёживающе. Значит, меня ждут кошмары без сюжета и тревога без причины. Идеальный план. — думала я.

Леон, не меняя выражения лица, тихо вздохнул, подтверждая мою догадку. Остальные Хранители стали поспешно расходиться, стараясь не смотреть мне в глаза, словно я была неудобной правдой, которую предпочли бы забыть.

— Тогда, если я ничего не буду помнить, то как меня будет... грустный эльф обучать? — я кивнула в сторону Леона. — А главное — чему?

Он поднял руку. Движение было плавным и полным неземной грации. От его длинных, тонких пальцев потянулись серебристые нити, похожие на лунный свет, и поползли ко мне. Мир поплыл, краски стали блекнуть, звуки — затихать. Последнее, что я увидела перед тем, как погрузиться в небытие, — было лицо Леона, исполненное той самой древней, безмерной печали. И последняя судорожная мысль:

Интересно, они хоть скидку на свадебные платья делают, если невеста сразу для пятерых эльфов?..

Где-то позади раздался сдавленный, неподдельный смешок, мгновенно превратившийся в приступ яростного покашливания. Леон закрыл глаза, и в его безупречной осанке читалось бесконечное, вселенское утомление.

А потом тьма накрыла меня с головой, унося прочь от боли, предательства и... самой себя.

Я была готова к возвращению.

Глава 6

Я очнулась от резкой боли во всём теле. Я ощутила тяжесть век, сухость во рту, вкус крови и лекарств на языке. Я услышала монотонное пикание аппарата, отсчитывающего удары моего собственного, живого сердца. Громкое, навязчивое, настоящее.

Я попыталась пошевелить пальцем. Мышцы ответили тупой, ноющей болью, но они послушались. Я медленно, невероятно тяжело, будто поднимая гирю, приоткрыла веки.

Свет лампы под потолком резанул по глазам ослепительной, невыносимой болью. Я зажмурилась, из глаз потекли слёзы. Я снова могла плакать. По-настоящему.

Я сделала первый вдох. Воздух ворвался в лёгкие — холодный, стерильный, пахнущий антисептиком и смертью. Он обжёг гортань, заставил закашляться. Кашель отдался рвущей болью во всей грудной клетке.

«Живая. Я живая. Боже, как же это больно. Такое чувство, что сгоняла по быстрому на тот свет и обратно, а на обратном пути меня переехал грузовик. Больше я за пивом не пойду!». — подумала я и, пытаясь вспомнить, что произошло, выдохнула: — ХАХ.После этого тяжелого выдоха я закашлялась.

Дверь в палату распахнулась. На пороге стояла медсестра — полная женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом. Увидев меня, она замерла, её глаза расширились от изумления.

— Господи… — пробормотала она. — Вы… вы пришли в себя?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, скрипучий звук, больше похожий на скрежет ржавых петель, чем на человеческий голос.

Медсестра опомнилась, её профессиональные инстинкты пересилили шок.

— Не двигайтесь! Не пытайтесь говорить! — она подбежала ко мне, её пальцы легли на моё запястье, нащупывая пульс. Её прикосновение было тёплым и живым. Настоящим. — Сейчас позову врача. Господи, это же чудо…

Она выбежала из палаты, и через мгновение коридор огласился её приглушёнными, взволнованными криками.

Я осталась одна. Я лежала и слушала, как моё сердце стучит в груди. Этот звук был музыкой. Даже боль была музыкой. Я была в своей коже, в своём теле, с его шрамами, слабостью и памятью. Я медленно повернула голову — кости хрустнули, мышцы запротестовали — и увидела своё отражение в тёмном экране отключённого телевизора. Бледное, исхудавшее лицо с огромными, слишком яркими глазами. В них горел странный, незнакомый мне самой огонь. Огонь той, кто прошла сквозь смерть и вернулась.

Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась кривой, болезненной, но в ней была вся моя новая, обретённая сила.

«Я вернулась, мир. Соскучился?».

Дверь снова распахнулась. В палату ворвалась толпа в белых халатах во главе с пожилым, седовласым врачом. Его глаза за очками были умными и усталыми, но сейчас в них читалось чистейшее профессиональное изумление.

— Невероятно… — прошептал он, подходя ко мне с фонариком. — Мисс Рей, вы нас слышите? Сколько пальцев я показываю?

Я медленно кивнула, затем с невероятным трудом, скрипуче выдавила: — Доктор, а почему у вас на руке семь пальцев? Это сейчас модно?

У врача глаза округлились, затем я продолжила: — Да три пальца вы показываете, просто шучу.

Отлично, Мая. Первые слова после комы — дурацкая шутка. Мама будет гордиться.

Врач обернулся к медсестре:

— Немедленно вызовите её родных! И проведите полное обследование! Немедленно!

Суета вокруг меня закружилась с новой силой. Ко мне подключили новые датчики, что-то проверяли, светили в глаза. Я покорно позволяла им это делать, но мой взгляд был устремлён в окно. За стеклом было серое, обыденное небо. Целое. Скучное.

Через час в палату ворвались мои родители. Мама бросилась ко мне, рыдая, и обняла так сильно, что у меня перехватило дыхание. Её слёзы текли по моей щеке, горячие и солёные.

— Доченька моя… родная… — она не могла говорить, просто всхлипывала, прижимая мою голову к своей груди.

Отец стоял рядом, молча, положив свою большую, тёплую руку мне на плечо. Его пальцы слегка дрожали. В его глазах, всегда таких строгих, стояли слёзы. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько любви и боли, что у меня сжалось сердце.

Я подняла свою слабую, дрожащую руку и положила её поверх его руки.

— Папа… — прошептала я, и мой голос прозвучал чуть громче, чуть увереннее. — Мама… Я… дома.

Это была правда. Не вся, но часть её. Я была дома. И я сделаю всё, чтобы защитить этот дом. Чтобы отомстить за ту боль, что им причинили. Ценой неважно чего.

Позже, когда родители немного успокоились и вышли поговорить с врачами, в палате снова наступила тишина. Я лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к новым ощущениям своего тела.

Прошли месяцы реабилитации. Я снова училась ходить. Жизнь возвращалась в привычное русло. Родители больше не давили на меня. Тео приходил несколько раз, но я чувствовала странную пустоту и тревогу рядом с ним, и мы расстались по-хорошему.

Иногда ко мне приходили сны. Сны о багровом небе и чьих-то глазах, полных печали. Я просыпалась в холодном поту с ощущением чудовищной потери, но не могла вспомнить, что именно потеряла. Я просто знала, что заплатила за что-то невероятно высокую цену.

И иногда, проходя по улице, я замечала краем глаза высокого мужчину с тёмными волосами. Наши взгляды встречались на секунду, и в груди возникала пронзительная, ничем не объяснимая боль. Но я тут же забывала о нём, возвращаясь к своей новой, правильной жизни. Жизни, купленной ценой самой себя.

Глава 7. Привкус пепла

После аварии прошёл уже год. Жизнь была правильной. Предсказуемой. Как аккуратно расчерченный план моих родителей, наконец-то воплощённый в жизнь. Я работала младшим инженером в проектной фирме отца. Носила строгие костюмы, скрывавшие моё тощее, невыспавшееся тело. Волосы, некогда густые, теперь тускло лежали на плечах, вечно собранные в небрежный пучок. Кожа отливала мертвенной бледностью, а под глазами залегли тёмные, почти синие тени — неизменные спутники бессонных ночей. По утрам я пила чёрный кофе без сахара, ощущая его горькую гущу на языке, и механически улыбалась клиентам. Но пустота внутри, та самая, что осталась после потери памяти, не покидала меня ни на миг. Она была тихой, стерильной и гораздо страшнее прежней, наполненной хоть какой-то болью.

— Я стала идеальной дочерью. Хожу на работу, пью несладкий кофе. Иногда по ночам мне хочется выть на луну и танцевать в лужах чьей-то крови, но кто без причуд? —твердила я себе новую, заученную мантру, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора.

И каждую ночь я просыпалась в холодном поту, с криком, зажатым в горле, и с ощущением, что я забыла нечто чудовищно важное.

Сегодняшний кошмар был особенно ярким. Не треснувшее небо, не глаза в бездне. Всего лишь запах. Сладковатый, приторный, с нотками спекшейся крови и пепла. Он стоял в спальне, густой и осязаемый, хотя окно было закрыто.

Я вскочила с кровати, зажимая рот ладонью. Тошнота подкатила комком к горлу. Я побежала в ванную, споткнувшись о ножку стула, и рухнула на колени перед унитазом. Тело выкручивало судорожными спазмами, но рвоты не было. Только мучительные, пустые позывы и этот ужасный, невыносимый запах.

Он исчез так же внезапно, как и появился. Но отчего-то от этого стало лишь тоскливее.

— Хочу ещё, —пронеслось в воспалённом сознании, пока я, тяжело дыша, сидела на холодном кафельном полу. В глазах стояли слёзы. В ушах звенело.

Я встала, чтобы умыться, и в раковину капнула алая капля.

Я замерла, не веря своим глазам. Ещё одна. И ещё. Я подняла руку, провела пальцем под носом. Кончики пальцев стали алыми.

Кровь.

Из носа текла кровь. Но это было не тошнотворное, железное ощущение крови. Это было… тёплое. И пахла она не железом, а тем самым пеплом из моего кошмара.

Я в панике схватила полотенце, прижала к лицу, зажала переносицу. Сердце колотилось где-то в горле. Через несколько минут кровотечение остановилось. Я подняла испачканное полотенце. Алое пятно медленно расползалось по ткани.

С тех пор запах стал преследовать меня. Он приходил без предупреждения: в метро, посреди рабочего совещания, за ужином с родителями. Он длился секунды, но каждый раз оставлял после себя ледяной ужас, носовое кровотечение и глубокую тоску с пустотой, которые пахли концом света.

Родители списывали это на последствия аварии, на стресс. Водили к лучшим врачам. Те разводили руками. Анализы были в норме. Я была физически абсолютно здорова.

Я же чувствовала, что схожу с ума.

Как-то раз, прогуливаясь по парку, я вновь почувствовала знакомый запах. Время словно остановилось, перед моими глазами разверзлось небо. Тьма поглощала меня, а запах заполнял пустоту в моём сердце.

Поняв, что бежать бесполезно, я начала наслаждаться безумием, следовавшим за этим ароматом. Отчего мне хочется танцевать? Да я просто сошла с ума окончательно,— прошептала я губами, которые не слушались.

— Мая! Очнись! — таинственный голос окликнул меня. Не понимая, что происходит, я продолжила наслаждаться.

— Если ты не придёшь в себя, тебе не жить — вновь раздался голос, на этот раз более настойчивый.

— А? Кто это?

Я пришла в себя, валяясь под деревом. Мои запястья были мягко, но крепко перехвачены чьими-то руками. Меня тряс мужчина, склонившийся надо мной.

Сначала в сознании запечатлелись только его глаза — цвета жидкого серебра, словно две лужицы ртути, упавшие на белоснежный, безжизненный снег. Они светились изнутри собственным, приглушённым светом и были полны глубокой, нечеловеческой печали, но сейчас в них читалось и искреннее, почти человеческое беспокойство. Его голос, когда он окликнул меня, был мелодичным и глубоким, как тихий перезвон хрустальных колокольчиков, затерянных в забытом лесу, — прекрасный и бесконечно далёкий.

Я медленно осмотрела его полностью. Он был высоким и двигался с плавной, отточенной грацией дикого зверя. Его лицо с резкими, благородными чертами — высокими скулами и прямым носом — казалось высеченным из холодного мрамора. Длинные волосы цвета лунного света, не имевшие ничего общего с сединой, были собраны в низкий пучок, но несколько серебряных прядей выбивались, обрамляя его строгий овал лица. Его тонкие губы были тронуты лёгкой, доброй улыбкой, которая, однако, не могла скрыть тяжести веков в его взгляде.

— О, мой персональный грустный эльф! Я знала, что твои серебристые замки не выдержат моего обаяния, —промелькнула мысль, густая и медленная, как патока.

Его брови почти незаметно поползли вверх, а губы сложились в тонкую ниточку — идеальную маску вежливого недоумения, которую, однако, выдал лёгкий румянец на его обычно фарфорово-бледных скулах. Он отвёл взгляд, кажется, рассматривая узор на моей кофточке.

— Красивый, — прохрипела я, и сознание снова поплыло, потянув меня обратно в тёплый, густой мрак.

Его образ, впечатанный в сетчатку, стал последним, что я запомнила перед тем, как снова отключиться.

Я очнулась от резкого, болезненного спазма в висках, будто кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Вокруг царила знакомая, гнетущая тишина моей квартиры, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в прихожей. Я лежала на шершавом ковре в гостиной, уткнувшись лицом в грубый, пропахший пылью ворс. Во рту стоял горьковатый, металлический привкус крови и… пепла, сладковатого и удушающего. Голова раскалывалась на части, в ушах стоял высокий, звенящий шум, словно после взрыва.

Глава 8. Незваный гость

Воспоминания накатили обрывками, как волны тошноты: парк, сгущающиеся сумерки, а затем — не багровый, а трескающийся, как стекло, мрак, пьянящий, трупный запах распада и всепоглощающее безумие, в котором так хотелось раствориться, исчезнуть. А потом… серебристые, миндалевидные глаза, полные бездонной, древней печали. И ощущение бесконечного падения в никуда.

Я, скуля от боли, с трудом поднялась на локти. Комната плыла перед глазами, тени извивались и уплывали в углы. Всё было на своих местах: груды книг, разбросанная одежда, немытая чашка с засохшим на дне кофе. Но я не помнила, как оказалась дома. Как будто кто-то вырвал и выбросил несколько ключевых страниц из книги моей жизни, оставив лишь жутковатое послевкусие кошмара.

Я доползла до дивана, зарывшись лицом в прохладную кожаную обивку. Тело ныло и ломило, будто меня переехал каток. Я потрогала виски — пальцы наткнулись на что-то влажное и прохладное. На моём лбу лежала сложенная салфетка, промоченная холодной водой.

И тут ледяная волна осознания накрыла меня с головой. Я была не одна.

Сердце провалилось куда-то в пятки, замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Я застыла, вглядываясь в сгущающийся в углах полумрак, втягивая голову в плечи, как испуганный зверёк. В кресле у окна, в котором я так любила читать по вечерам, сидел он. Его высокую, стройную фигуру едва освещал тусклый, желтоватый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Его лицо тонуло в тенях, и только глаза — две лужицы жидкого, светящегося изнутри серебра, — горели в темноте, словно у призрака, и были неподвижно устремлены на меня. В них не было ни угрозы, ни злобы. Лишь та же знакомая по обрывкам снов глубокая, вечная печаль, от которой сжималось горло.

— Супер. Теперь у меня живёт призрак. И не тот милый и толстый, что в фильмах, а этот… молчаливый и с прекрасными волосами. Надо бы предложить ему чай. Или кровь? Чёрт, я не знаю правил этикета для потусторонних гостей, —пронеслось в голове, и я чуть не фыркнула от собственной идиотии.

Сидящий в кресле силуэт не пошевелился, но в его светящихся серебром глазах, устремлённых на меня, промелькнула искорка чего-то… бесконечно уставшего? Казалось, он вздохнул, но не звуком, а всей своей нематериальной сущностью.

Мы молча смотрели друг на друга. Воздух в комнате гудел от натянутой, звенящей тишины. Я ждала объяснений, ждала хоть слова, молясь взглядом, но он не произносил ни звука. Он просто сидел и наблюдал, как учёный за подопытным кроликом, будто проверяя, окончательно ли я пришла в себя.

Но в его взгляде не было холодной отстранённости учёного. Была какая-то иная, непонятная мне напряжённость. Он смотрел так, словно видел не меня, а тень того, кем я была до стирания. И в этом взгляде читалась невысказанная тягость — не долга, а личной неудачи. Будто он лично в чём-то передо мной провинился.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам — изучающий, почти что жаждущий, но не человеческой близости, а... понимания. Казалось, он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла, и это причиняло ему почти физическую боль.

Я хотела спросить. Закричать: «Кто вы? Что вам от меня нужно?» Но слова застревали в горле колючим комом, сдавленные этим безмолвным, подавляющим присутствием. Его молчание было красноречивее и страшнее любых слов.

Наконец, он медленно, совершенно бесшумно поднялся. Его движения были плавными и грациозными, словно у большого хищника, выслеживающего добычу. Он не сделал ни шага в мою сторону, лишь слегка склонил голову, и его длинные волосы цвета лунного света, отливавшие серебром, колыхнулись. Тень в углу за его спиной сгустилась, зашевелилась и потянулась за ним, как живая.

И тогда я почувствовала это. Слабый, едва уловимый холодный запах пепла, исходящий от него. Не отвратительный, а горький, древний, как пыль на гробовой плите, как прах забытых богов.

Он повернулся и направился к двери. Но не открыл её. Перед дверью, он обернулся и бросил на меня последний взгляд. В нём была не просто досада, а тяжесть, будто он оставлял что-то важное, чего не хотел отпускать. Он сделал шаг вперёд — и его силуэт растворился в самой древесине, слился с тёмной фактурой двери, словно его и не было. Лишь лёгкая, звенящая рябь в воздухе да тот призрачный, леденящий душу шлейф пепла остались в комнате.

— Ну вот. Снова ушёл, не помыв посуду. Типичный мужчина, даже если он внепространственная сущность, —мысленно констатировала я, всё ещё не в силах пошевелиться.

Я сидела, оцепенев, вдавливая пальцы в кожаную обивку дивана так, что ногти белели. Первоначальный страх сменился оглушительной, всепоглощающей пустотой. Он был здесь. Он принёс меня домой. Он помог. И он даже не удостоил меня словом. Был ли я для него настолько ничтожной? Или настолько опасной, что даже мимолётный контакт мог всё разрушить?

Я посмотрела на пол, где лежала влажная салфетка. Единственное вещественное доказательство того, что всё это не сон. Что Леон — реален.

И тогда из самой глубины моего существа, со дна души, начал медленно подниматься спасительный, очищающий гнев. Жгучий, яростный, он согревал ледяную пустоту, сжимал кулаки и стискивал зубы. Они снова решают за меня! Самаэль стёр мою память. Этот Леон — наблюдает, лечит и молча уходит, оставляя меня в неведении, в этом душащем одиночестве. Как ребёнка, которого нужно успокоить и уложить спать, не утруждая объяснениями.

Я с трудом, как глубоко пьяная, поднялась на ноги, пошатнулась и побрела на кухню. Механически заварила себе кофе с мятой, вдохнула его горький, бодрящий аромат, пытаясь заглушить им призрачный пепел. Взглянула на место, где лежала салфетка. Её и вправду не было — ни следа. Чашка с обжигающим напитком тут же полетела в стену, разбившись с громким, удовлетворяюще-звонким треском.

Прилив сил сменился опустошающей слабостью. Сознание поплыло, комната закружилась. — До каких пор? Как же всё это заебало! — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал хрипло, сорвано. — Что происходит? Скажите же кто-нибудь!

И в ответ запах пепла снова впился в ноздри, густой, удушающий, сладковато-трупный. Сводящий с ума. Или я уже там?

Я сгорбилась, закрыв лицо руками, сжавшись в комок на холодном кафельном полу. Пора принять таблетки. Вернуться в купленную такой страшной ценой жизнь-иллюзию, в эту жалкую, стерильную пародию на нормальность, где нет места запаху пепла и серебристым призракам.

— Хах, — горькая, скулящая усмешка вырвалась наружу сама собой. — Интересно, если я психиатру расскажу про всё это, пропишет ли он мне что-нибудь покрепче? Или сразу отправит в палату с мягкими стенами?

В расписании на завтра была встреча с мамой. Надо было поскорее оправиться от сегодняшних «глюков», смыть с себя этот липкий ужас и притвориться человеком.

На следующее утро я сидела в уютном, шумном кафе с ароматом свежей выпечки и зернового кофе, заставляя себя делать маленькие глотки и делать вид, что ничего не произошло. Что я не помню, как меня принёс домой незнакомец, и что я до сих пор чувствую на губах противный, сладковатый привкус пепла.

За столиком напротив, у самого окна, залитый утренним солнцем, сидел мужчина. Он был высоким и стройным, с идеальной, прямой как стрела осанкой. Его волосы цвета зимнего неба — неестественно светлые, почти белые с платиновым отливом — были коротко и строго стрижены. Его черты лица были резкими и благородными, как у моего ночного гостя, но более жёсткими, высеченными из гранита, без той потусторонней утончённости. Он был одет в тёмный, идеально сидящий по его атлетической фигуре дорогой костюм. Его взгляд, холодный и аналитический, безжизненный, как у акулы, медленно скользил по залу, будто сканируя и оценивая обстановку. Когда его глаза, цвета холодной стали, на секунду остановились на мне, по спине пробежали ледяные мурашки — в них не было ни печали, ни любопытства, лишь бездонная, вычисляющая пустота.