Паутина смерти

Что ж, либо это очередная галлюцинация моего расшатанного сознания, либо в этом городе и правда водятся странные и пугающие призраки,— подумала я, отводя взгляд. В любом случае, ко мне это не относится.Я сделала вид, что увлечена своим телефоном, стараясь не смотреть в его сторону.

— Дорогая! — звонкий, чуть тревожный голос мамы вырвал меня из оцепенения.

— Здравствуй, мам. Как добралась? — я отложила чашку и встала, чтобы обнять её худые, напряжённые плечи. После аварии она стала менее требовательной, но оттого лишь сильнее опекала, закутав меня в невидимую, но удушающую паутину своей заботы, пытаясь застраховать от любых невзгод.

Я понимала её страх, но её гиперопека душила меня вернее любого пепла.

— В моём возрасте уже всякая поездка даётся нелегко, но я справилась, — отозвалась она, садясь напротив и тут же устроив мне дотошный визуальный осмотр, — Ты бледная. Опять плохо спишь?

— Да ничего, всё нормально, — я машинально отмахнулась, натягивая на лицо самую беззаботную улыбку, какую только смогла изобразить, стараясь не выдать матери свой всепоглощающий страх. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Видения становились всё ярче и навязчивее, и я уже почти перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается моё личное, купленное дорогой ценой, безумие.

— Это хорошо, что нормально! — не поверила она ни на секунду. — Ты уже сходила к новому врачу, которого я тебе нашла? Он очень рекомендован.

— Нет, как раз сегодня собиралась, — выдавила я, глядя куда-то мимо её встревоженного лица.

— Обязательно сходи! Я как раз договорилась, тебя ждут в пять. Как дела у тебя на работе? — спросила она, делая глоток латте.

Мама ещё что-то продолжала говорить, но я её не слушала, продираясь сквозь её слова, как сквозь густой туман.

— Ма, я хочу уволиться, — неожиданно для себя выпалила я, сама удивлённая этой внезапной, но столь желанной мысли.

— Зачем это тебе? Место хорошее, стабильное… — насторожилась она, отставляя чашку.

— Ну, знаешь, мне предложили недавно работу… — я замялась, пытаясь быстро и убедительно соврать, ощущая, как горят щёки, — в одной газете, редактором. Что думаешь?

Я уже была готова к привычному осуждению, готовила кожу к удару, но мама, помолчав несколько секунд, на удивление ответила мне:

— Это же замечательно! Я… я рада за тебя, дорогая. Знаешь… — она отвела взгляд, рассматривая узор на салфетке, — когда ты была… там… я о многом задумалась. И поняла, что мы слишком на тебя давили. Живи своей жизнью, милая.

Её слова обожгли меня сильнее любого упрёка. У меня на сердце стало тяжело и гадко от собственной лжи.

— Спасибо, мам, — я прошептала, с трудом выдавив из себя натянутую, виноватую улыбку.

Мы с мамой разговаривали ещё минут тридцать, я почти не слышала её, кивая и поддакивая автоматически, после чего я с облегчением отправилась на приём к новому врачу, оставив её допивать остывший кофе.

Глава 9. В кабинете у врача

Кабинет нового врача, доктора Люциана Веста, был похож на стерильную, высокотехнологичную ловушку. Он поражал своим бездушием и идеальным, давящим порядком: стены холодного, свинцово-серого оттенка, матовые хромированные светильники, отбрасывавшие резкие, режущие тени, и мягкий, пепельно-серый ковёр, безжалостно поглощавший любой звук, словно жаждущая тишины могила. Воздух был чист, прохладен и стерилен, пах озоном после грозы и… чем-то ещё, едва уловимым, металлическим, как вкус крови на кончике языка. Большое панорамное окно за спиной врача открывало вид на серые, безликие крыши города, делая происходящее внутри похожим на холодный, расчётливый спектакль, на который взирают равнодушные небеса.

«О, так вот как выглядит ад, спроектированный Apple. Минимализм, хром и полное отсутствие души.»

Сам доктор сидел напротив в глубоком кожаном кресле, сливаясь с интерьером, будто ещё один продуманный элемент декора. Мужчина с суровым лицом — на вид лет пятидесяти, с жёсткими, покрытыми сетью морщин, короткой седой щетиной и глазами цвета промозглого ноябрьского неба. Его взгляд был холодным, сканирующим, лишённым всякой эмпатии, будто он видел перед собой не человека, а сложный, но неисправный механизм. Он не делал заметок, лишь сложил длинные, тонкие пальцы «домиком» и слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Его голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной вибрации, монотонным, как гудение высоковольтных проводов, — голос, в котором замерзала любая надежда.

Я говорила. Говорила сбивчиво, путано, опуская самое главное — серебристых существ, треснутое небо, Самаэля. Я вывалила на него груду обрывков: кошмары, сладковато-трупный запах пепла, алую кровь, что течёт из носа, провалы в памяти, внезапные панические атаки посреди улицы. О том, что реальность иногда трещит и плавится, как плёнка на огне. О том, что я почти перестала понимать, где заканчивается правда и начинается бред, рождённый моим больным мозгом.

Он слушал, не перебивая. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, буравящим. Не осуждающим — констатирующим. Скорее… глубоко анализирующим, словно хирург, оценивающий поле для будущей операции, где я была и пациентом, и болезнью.

Когда я замолчала, иссякла, в кабинете повисла та же гнетущая, звенящая тишина, что и в моей квартире после ухода Леона. Он медленно, почти механически выдохнул.

— Мая, то, что вы описываете… — он тщательно, педантично подбирал слова, — …это классическая, увы, картина тяжёлого посттравматического расстройства, осложнённого диссоциативными эпизодами и элементами психоза. Мозг, переживший запредельный стресс, пытается защититься, создавая альтернативные реальности, блокируя болезненные воспоминания. Ваше подсознание пытается справиться с травмой самой ужасной аварии. Достаточно примитивный, но эффективный механизм выживания.

«Психоз. Ну хоть что-то интересное. А то все мои подруги с их депрессиями и тревожностями — любители. А у меня — психоз с апокалиптическим уклоном. Элитный диагноз.»

Он сделал паузу, давая мне проглотить эту горькую пилюлю рационального объяснения. Воздух снова застыл, густой и недвижимый. А я вдруг поняла, что за мной наблюдали. Я чувствовала это на спине — не один взгляд, а несколько. Один — знакомый, полный той же старой печали. Другой — острый, колкий, как булавка. Третий — тяжелый, безразличный, как каменная глыба

— Обычная амбулаторная терапия здесь, к сожалению, не только неэффективна, но и опасна. Приступы, которые вы описываете, — это не просто тревога. Это острое психотическое состояние. Вы опасны в такие моменты прежде всего для себя. Вы не контролируете свои действия. Вы можете нанести себе вред, даже не осознавая этого.

Ледяная тяжесть, знакомая до тошноты, начала сковывать желудок, подступая комом к горлу. Пальцы похолодели, бессознательно вцепившись в грубую ткань кресла.

— Что… что вы предлагаете? — прошептала я, уже зная ответ, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Я настоятельно рекомендую вам курс стационарного лечения в специализированном учреждении закрытого типа, — его голос оставался спокойным, ровным, но в нём прозвучала неумолимая, отполированная сталь. — «Клиника Нейровангард».

«Нейровангард». Звучит как место, где либо лечат супергероев, либо собирают роботов-убийц. Интригует.»

— Это не «психушка» в том стигматизированном смысле, который рисует массовая культура. — продолжил врач, — Это современный, прекрасно оснащённый научно-реабилитационный центр. Там вам обеспечат полную диагностику, безопасность и интенсивную терапию. Там есть всё, чтобы помочь вам прийти в себя, не опасаясь за свою жизнь и жизнь окружающих.

«Закрытого типа». Эти слова повисли в воздухе, тяжёлыми и влажными, как саван, отдаваясь глухим эхом в висках. Решётка на окне. Замок на двери. Смирительная рубашка. Узкая койка в стерильной, пахнущей хлоркой палате. Полное, тотальное заключение. И тишина. Та самая, что была в его кабинете, но вечная и безразличная.

— Это… необходимо? — голос мой дрогнул, предательски выдавая животный, дикий ужас перед неволей.

— Учитывая частоту, интенсивность и… творческий характер эпизодов, а главное — очевидный риск самоповреждения… Да, Мая. Это необходимо. Ваше состояние прогрессирует. Сегодня — запахи и кровь из носа. Завтра… — он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде, холодном, как скальпель, я прочитала то, о чём сама боялась думать: разбитые стёкла, окровавленные руки, крыша. — Я уже связался с клиникой. Для вас зарезервировано место. Вам нужно лишь принять это взвешенное, взрослое решение.

Он протянул мне брошюру. Гладкий, глянцевый, неестественно белый листок с изображением ультрасовременного здания из стекла и стали, утопающего в слишком яркой, идеальной зелени. Оно выглядело как роскошный, дорогой спа-отель для богатых и сломленных, но от этой картинки веяло таким ледяным бездушием, что по коже побежали мурашки. Я знала правду. За этим безупречным фасадом скрывались капельницы, нейролептики, голые стены и врачи, которые будут смотреть на меня так же, как Самаэль — с холодным, клиническим, оценивающим интересом.

Они хотели запереть меня. Окончательно и бесповоротно стереть ту личность, что начала, как сорняк, прорастать сквозь пепел забытья. Заменить одну иллюзию на другую, более удобную, безопасную и управляемую.

Я взяла брошюру. Пальцы онемели, не чувствуя бумаги.

— Подумайте, — мягко, но без тени тепла сказал доктор Вест. — Но недолго. Ваше время на принятие решения, к сожалению, ограничено. Острота состояния не ждёт.

Решение. Иллюзия выбора. Его предложили сделать мне, но это была та же уловка, такая же, как и всё в моей жизни. Красивая клетка всё равно остаётся клеткой.

И тогда краем глаза я снова уловила движение в углу — мимолётную тень, знакомый отблеск серебристых волос. Но когда я повернула голову, там никого не было. Лишь в воздухе повис слабый, едва уловимый аромат инея и старых книг. За мной наблюдали. И в этом наблюдении было не только ожидание решения, но и... тревога.

Выхода не было. Или был?

***

После посещения врача я бродила по улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Городской гул сливался в монотонный шум, а лица прохожих расплывались в безразличные пятна. Слова доктора Веста звенели в ушах навязчивым, монотонным эхом: «опасна... психоз... риск... закрытого типа...» Я много думала над его предложением, над этим «взвешенным, взрослым решением».

И решила принять. Да, я опасна. Я опасна для себя. Я отчётливо понимала, что моё состояние ухудшается, что я уже не могу на ощупь отличить реальность от галлюцинаций. Я вспомнила ночного гостя, угол моей квартиры где на самом деле было — пусто. Место, где должна была лежать салфетка, — но её на самом деле не было. Я однозначно опасна. Мне необходимо излечиться. Мне нужна эта больница, этот карантин для моего безумия!

Я остановилась посреди тротуара, достала из сумки брошюру. Буквы «Нейровангард» плясали у меня перед глазами, словно выведенные чьей-то невидимой рукой. Почему это всё происходит со мной? Что я сделала не так?

И вдруг уже знакомый холодный спазм сковал виски. Стены домов пошли волнами, закачались. Воздух сгустился, забил горло сладковато-приторным смрадом пепла и медной остротой крови. Меня облило с головы до ног, я словно искупалась в этом кошмаре, ощутила на коже липкую, тёплую влагу. Но не было ни печали, ни страха — лишь ледяное, пустое принятие. Я смирилась. Сдалась.

— Хах... — хриплый, безрадостный звук, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из моего горла. Я стояла, вся липкая, испачканная в невидимой, но ощутимой крови, и смотрела на свои чистые руки. — Завтра я однозначно лягу в больницу.

После этого окончательного, капитулянтского решения на меня снизошло странное, неестественное спокойствие. Я дошла до дома, не видя дороги, словно во сне. Тени в подъезде казались гуще и зловещее, будто кто-то невидимый провожал меня до самой двери. Не включая свет, я, вся в пыли и этой невидимой скверне, скинула одежду и упала на кровать. Завтра. Всё решится завтра.

Наутро, как ни странно, ничего «того» уже не было. Комната была залита бледным, безразличным солнцем. Дом был весь в пыли, впрочем, как и всегда. Ни запаха пепла, ни крови — лишь горький привкус во рту и тяжёлая, свинцовая ясность в голове. Безумие отступило, оставив после себя лишь пустоту и понимание неизбежного.

Дорога до «Клиники Нейровангард» промелькнула, как одно мгновение: стерильные улицы, слишком чистый воздух и нарастающее чувство, будто я еду на собственную казнь.

Само здание клиники было огромным, слепяще-белым и геометрически безупречным, словно монолит, выточенный из льда и стали. Оно подавляло своим бездушным совершенством. Внутри пахло антисептиком, приправленным сладковатым ароматом успокоительного из вентиляции.

Меня вежливо, но непреклонно и — что самое ужасное — совершенно безэмоционально забрали все вещи, телефон, даже шнурки от ботинок. Молчаливая санитарка с пустым, стеклянным взглядом, словно у куклы, отвела меня по длинному, бесконечно белому коридору, где наши шаги беззвучно тонули в мягком покрытии, в отдельную палату — небольшую, белую, с зарешеченным окном, мягкими стенами и голым матрасом.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка.

Я осталась одна в гробовой, идеальной, поглощающей всё живое тишине.

— Кажется, я забыла рассказать об этом родителям, — прошептала я в оглушающую пустоту. Голос прозвучал глухо и чуждо. — Ну ничего. Позвоню им… завтра. Или никогда.

Глава 10. В больнице

В больнице было, как ни странно, до одури спокойно. Мои дни текли монотонно, выстроенные в безупречный, стерильный ритм: подъем, завтрак, таблетки, обед, таблетки, ужин, таблетки.

«Моя жизнь превратилась в очень скучную компьютерную игру про симулятор пациента.»

Слишком белые, матовые стены палаты, обитые мягким материалом, поглощали не только звук, но и само время, превращая его в густую, вязкую массу, лишенную вкуса и запаха. После каждого приёма пищи — горсть разноцветных капсул, от которых во рту надолго оставался горьковатый химический привкус, словно ты слизал ржавчину с батареи. Мои кошмары, те самые, с багровым небом и сладковатым смрадом пепла, стали приходить реже.

— Наверное, из-за таблеток? — бесцветно пробормотала я себе под нос, вглядываясь в мелкую сетку на окне, за которой простирался удивительно плоский и безликий кусок неба.

В один из таких вылизано-монотонных дней, во время обязательной прогулки в скучном, до стерильности выверенном саду с идеально подстриженными кустами и гравийными дорожками, хрустевшими под ногами с нездоровой громкостью, ко мне подошёл странный парнишка. Он был довольно симпатичный, на вид мой ровесник. Казалось, он был соткан из самого солнечного света и летнего ветра, так резко он контрастировал с этим унылым местом: взъерошенные длинные волосы отливали десятком оттенков — от зелени молодой травы и солнечного желтка до нежного серебра и лепестков роз. Этот живой, переливающийся хаос обрамлял бледное, но живое лицо с румянцем на высоких скулах, словно у ребенка. Ясные, широко распахнутые глаза светились бездонной, чистой синевой, в которой, казалось, отражалось само небо. Он излучал такую наивную, беззаботную энергию, что глядя на него, мне невольно становилось спокойнее и теплее на душе. Его голос был неожиданно низким и бархатистым для его внешности, глухим, словно шум далекого леса, — он убаюкивал и успокаивал.

— Привет! Ты давно тут? — озвучил он, и его улыбка была такой широкой и искренней, что казалась инородным телом в этой всепоглощающей серости.

— Не то чтобы давно, наверное, где-то пару месяцев, — механически ответила я, почувствовав, как мышцы на моем лице напряглись, пытаясь изобразить подобие ответной вежливости. — А ты... недавно? Я тебя не видела здесь раньше. — «Я так устала, хочу спать», — промелькнула привычная, приевшаяся мысль.

— Я? Да! — воскликнул он, и его ответ прозвучал так, словно пребывание в этом месте было для него величайшим приключением. От его присутствия веяло таким простым, немудреным спокойствием, что я невольно расслабилась. «Давно так не было».

Мы ещё какое-то время бессмысленно болтали, и я узнала, что его зовут Ноа. И что он, совершенно серьёзно, с непоколебимой уверенностью в своих синих глазах, утверждает, что он — бог.

Он казался существом не от мира сего, случайным солнечным зайчиком, попавшим в это серое, стерильное чистилище.

«Бог? Ну конечно. А я, значит, богиня хаоса и носовых кровотечений. Очень приятно, коллега.»

«Смешной мальчик», — беззлобно, почти с нежностью подумала я.

Нас вскоре бесстрастно разогнали санитары с застывшими масками вместо лиц и отправили на ужин, а после — обратно в мою комнату-изолятор, на свидание с четырьмя стенами и гробовой тишиной.

Палата встретила меня привычной ледяной пустотой. Я прилегла, уставившись в матовый потолок, и попыталась раствориться в этом ничто.

— Привет! — внезапно из самого угла комнаты, из сгустившейся, неестественно живой тени, меня вырвало леденящее душу шипение. Оно скрежетало по нервам, как нож по стеклу.

«О, а это кто? Самаэль на минималках? Его злой брат-близнец из дешёвого сериала?» - вспомнила я свою мысль при первой встречи

Тень сгустилась, материализовавшись в фигуру. Она была похожа на того, кого я когда-то в кошмарах звала Самаэлем, но это был не он. У этого было такое же идеально-холодное, отточенное лицо, но искажённое постоянной, язвительной гримасой презрения. Его фигура, высокая и до неестественности худая, будто колебалась в воздухе, подрагивая, как мираж на жаре, а аура вокруг него пульсировала низкочастотным, зловещим маревом, напоминая ту самую трещину в небе. Он пах озоном после удара молнии и сладковатой гнилой медью. Он появился неделю назад и с тех пор не отставал.

— Не хочешь сегодня наконец уничтожить этот жалкий мир? — проскрипел он, и его голос впивался в сознание, как ржавые скобы, вколачиваемые в древнюю гробовую плиту.

— Отстань, — сдавленно вырвалось у меня, я вжалась в матрас, сжавшись в комок. — Отвали, придурок!

— Какая ты грубая, — он фыркнул, и звук этот был похож на шипение ядовитой змеи, готовящейся к укусу. — А я ведь предлагаю тебе великий дар — стереть всё это к чертям собачьим.

Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя на кончике моего языка стойкий, приторно-сладкий и оттого тошнотворный вкус железа и пепла.

Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей, натянутой до предела. И в этой тишине стены содрогнулись.

Не метафорически, а по-настоящему. Глухой, подземный гул вырвался из самых недр здания. По безупречно белой штукатурке поползли чёрные, жилистые трещины, они расползались с сухим, костлявым хрустом, будто ломались кости самого здания. С потолка, прорвавшись сквозь плиты, хлынул обжигающе липкий, тёплый дождь. Алый. Кровавый.

И тогда на меня обрушилась Боль.

Всепоглощающая, испепеляющая. Чудовищный пресс сдавил череп, внутри всё плавилось, горело, рвалось наружу. Кожа словно обугливалась, слезала клочьями, прилипая к промокшей насквозь униформе. Я закричала, но это был не крик, а хриплый, животный вой, полный такой первобытной агонии, о которой я и не подозревала. Я рухнула на пол, захлебываясь и катаясь в липкой, горячей жиже, взывая о помощи, которую никто и не думал приносить.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась. Ворвались санитары, их лица были искажены не испугом, а холодной, профессиональной решимостью. Они молча, слаженно, как хорошо смазанный механизм, схватили меня. Я вырывалась, рычала, кусалась, ощущая под пальцами скользкую от крови ткань их халатов. Чья-то железная, безжалостная хватка впилась мне в шею, вонзился шприц. В жилы хлынул обжигающе ледяной огонь, и я провалилась в глухой, беспросветный, бездонный мрак. Боль отступила, сменившись леденящим оцепенением. Последней мыслью было: меня точно никто не слышит.

Я была словно в аду. И единственным богом в этом аду был безмолвный, равнодушный укол.

Глава 11. Мягкие стены ада

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, продираясь сквозь плотную, липкую вату медикаментозного забытья. Я очнулась не в своей прежней палате, а в новой комнате — весь её периметр, от пола до потолка, был обтянут грубым, грязновато-белым матовым материалом, на ощупь напоминающим войлок. Он поглощал не только звук, но и свет, создавая ощущение замкнутого, утробного пространства, будто я оказалась внутри гигантского поглотителя реальности. Единственный источник света — матовая плафона под потолком — источал тусклый, желтоватый отсвет, от которого слезились глаза и который отбрасывал призрачные, расплывчатые тени. Воздух был спёртым и густым, пах пылью, стерильной чистотой и сладковатым, тошнотворным потом страха.

Ко мне подошла медсестра — её лицо было непроницаемой маской, а движения — точными и экономными, как у хорошо отлаженного механизма. Её голос, ровный и монотонный, без единой эмоциональной ноты, бесстрастно объяснил, что после «инцидента» я пришла в неистовство и пыталась крушить всё вокруг, поэтому меня временно изолировали. Слово «временно» прозвучало как пожизненный приговор.

Я сидела на мягком полу, поджав колени к подбородку, и пыталась понять, сколько времени прошло. Час? День? Неделя? Время в этой звуконепроницаемой ловушке текло иначе — густое, вязкое, лишённое всяких ориентиров, будто я попала в ловушку вне пространства и времени. Позже я узнала, что пробыла здесь всего несколько суток, но ощущались они как вечность.

Дни снова превратились в унылую, отмеренную таблетками рутину. Сон, прерываемый кошмарами, сменялся тяжёлым, неестественным пробуждением, когда тело казалось чужим и ватным, а язык намертво прилипал к нёбу от горького, металлического привкуса нейролептиков. Мне отчаянно хотелось встретить Ноа — его солнечное, безумное присутствие могло бы стать глотком свежего воздуха в этом удушливом заточении. Но мы почему-то больше не пересекались. Возможно, это было частью нового режима, а может, он просто исчез, как и появился, — призрак, порождённый моим больным сознанием.

И изменилось ещё кое-что. Меня снова стал преследовать тот… лже-Самаэль… как его там? Он вроде назвался: «Мастама». Странное имечко, но он же не сам его выбрал, так ведь? Хотя, судя по тому, что он нёс, возможно, и сам. Его тенеподобная, колеблющаяся фигура, больше похожая на сгусток сгустившегося марева, чем на реальное существо, теперь материализовалась прямо в углу моей новой комнаты, источая знакомый запах озона и гниющей меди.

Каждый день он вёл со мной свои монотонные, ядовитые монологи. Его голос, шипящий и многослойный, скрипел на самой грани слуха, словно несколько человек говорили в унисон, их тембры искажались и накладывались друг на друга, создавая жутковатый, диссонирующий хор.

— Зачем терпеть эту жалкую пародию на существование? — нашептывал он, его форма колыхалась, как мираж в знойном воздухе. — Один твой вздох мог бы стать ураганом, сметающим эти стерильные стены. Одна слеза — потопом, что смоет весь этот никчёмный мир. Дай мне слово, и мы превратим его в пепел. Красивый, тёплый пепел…

- Снова ты со своими выгодными предложениями о сжигании мира. Акция сегодня: «Разрушь один мир — получи разрушение остальных в подарок»? Как оригинально. А нет ли у тебя программы лояльности для постоянных клиентов апокалипсиса?. Не надоело? У меня есть предложение получше: сходи приберись в своей измеренческой берлоге, а потом и поговорим. – ответила я ему

Тенеподобная фигура замерла, её колебания прекратились на мгновение. Раздался звук, похожий на сухое шипение раскалённого металла, опущенного в воду — возможно, это был смех. «Уборка... — проскрежетал он. — Я предпочитаю оставлять после себя пепел. Он... гигиеничнее.»

- Он слишком… пыльный, - ответила я ему заскучавшим голосом

В воздухе повисла звенящая пауза. Марево вокруг фигуры сжалось, стало плотнее и темнее.

--- Ты первая, — наконец прошипел он, — кто жалуется на качество апокалипсиса. Это... ново.

Хоть это и звучало так соблазнительно. Пепел… Я очень скучала по запаху спекшейся крови и многому другому. Эти мысли часто мелькали у меня в голове.

Сначала его слова вызывали леденящий ужас, но теперь он стал для меня лишь очередным фоновым шумом, белым шумом безумия, таким же постоянным, как гул вентиляции и мои собственные, всё более тревожные мысли. Я окончательно закрылась в себе, уйдя вглубь, пытаясь отгородиться от всего внешнего мира, который всё чаще давал трещины.

Мой мир рушился теперь регулярно и с пугающей силой. Приступы участились. Теперь это были не только запахи и видения. Стены и правда иногда начинали плавиться на глазах, их белизна стекала вниз, как расплавленный пластик, обнажая сырую, пульсирующую плоть бетона под ними. Пол уходил из-под ног, проваливаясь в липкую, кровавую пустоту, а с потолка непрестанно сочилась та самая тёплая, алая субстанция, оставляя на мягких стенах ржавые, медленно расползающиеся подтёки. Агония с каждым разом длилась дольше, и каждый приступ заканчивался новым уколом и погружением в беспамятство.