Паутина смерти

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам — изучающий, почти что жаждущий, но не человеческой близости, а... понимания. Казалось, он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла, и это причиняло ему почти физическую боль.

Я хотела спросить. Закричать: «Кто вы? Что вам от меня нужно?» Но слова застревали в горле колючим комом, сдавленные этим безмолвным, подавляющим присутствием. Его молчание было красноречивее и страшнее любых слов.

Наконец, он медленно, совершенно бесшумно поднялся. Его движения были плавными и грациозными, словно у большого хищника, выслеживающего добычу. Он не сделал ни шага в мою сторону, лишь слегка склонил голову, и его длинные волосы цвета лунного света, отливавшие серебром, колыхнулись. Тень в углу за его спиной сгустилась, зашевелилась и потянулась за ним, как живая.

И тогда я почувствовала это. Слабый, едва уловимый холодный запах пепла, исходящий от него. Не отвратительный, а горький, древний, как пыль на гробовой плите, как прах забытых богов.

Он повернулся и направился к двери. Но не открыл её. Перед дверью, он обернулся и бросил на меня последний взгляд. В нём была не просто досада, а тяжесть, будто он оставлял что-то важное, чего не хотел отпускать. Он сделал шаг вперёд — и его силуэт растворился в самой древесине, слился с тёмной фактурой двери, словно его и не было. Лишь лёгкая, звенящая рябь в воздухе да тот призрачный, леденящий душу шлейф пепла остались в комнате.

— Ну вот. Снова ушёл, не помыв посуду. Типичный мужчина, даже если он внепространственная сущность, —мысленно констатировала я, всё ещё не в силах пошевелиться.

Я сидела, оцепенев, вдавливая пальцы в кожаную обивку дивана так, что ногти белели. Первоначальный страх сменился оглушительной, всепоглощающей пустотой. Он был здесь. Он принёс меня домой. Он помог. И он даже не удостоил меня словом. Был ли я для него настолько ничтожной? Или настолько опасной, что даже мимолётный контакт мог всё разрушить?

Я посмотрела на пол, где лежала влажная салфетка. Единственное вещественное доказательство того, что всё это не сон. Что Леон — реален.

И тогда из самой глубины моего существа, со дна души, начал медленно подниматься спасительный, очищающий гнев. Жгучий, яростный, он согревал ледяную пустоту, сжимал кулаки и стискивал зубы. Они снова решают за меня! Самаэль стёр мою память. Этот Леон — наблюдает, лечит и молча уходит, оставляя меня в неведении, в этом душащем одиночестве. Как ребёнка, которого нужно успокоить и уложить спать, не утруждая объяснениями.

Я с трудом, как глубоко пьяная, поднялась на ноги, пошатнулась и побрела на кухню. Механически заварила себе кофе с мятой, вдохнула его горький, бодрящий аромат, пытаясь заглушить им призрачный пепел. Взглянула на место, где лежала салфетка. Её и вправду не было — ни следа. Чашка с обжигающим напитком тут же полетела в стену, разбившись с громким, удовлетворяюще-звонким треском.

Прилив сил сменился опустошающей слабостью. Сознание поплыло, комната закружилась. — До каких пор? Как же всё это заебало! — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал хрипло, сорвано. — Что происходит? Скажите же кто-нибудь!

И в ответ запах пепла снова впился в ноздри, густой, удушающий, сладковато-трупный. Сводящий с ума. Или я уже там?

Я сгорбилась, закрыв лицо руками, сжавшись в комок на холодном кафельном полу. Пора принять таблетки. Вернуться в купленную такой страшной ценой жизнь-иллюзию, в эту жалкую, стерильную пародию на нормальность, где нет места запаху пепла и серебристым призракам.

— Хах, — горькая, скулящая усмешка вырвалась наружу сама собой. — Интересно, если я психиатру расскажу про всё это, пропишет ли он мне что-нибудь покрепче? Или сразу отправит в палату с мягкими стенами?

В расписании на завтра была встреча с мамой. Надо было поскорее оправиться от сегодняшних «глюков», смыть с себя этот липкий ужас и притвориться человеком.

На следующее утро я сидела в уютном, шумном кафе с ароматом свежей выпечки и зернового кофе, заставляя себя делать маленькие глотки и делать вид, что ничего не произошло. Что я не помню, как меня принёс домой незнакомец, и что я до сих пор чувствую на губах противный, сладковатый привкус пепла.

За столиком напротив, у самого окна, залитый утренним солнцем, сидел мужчина. Он был высоким и стройным, с идеальной, прямой как стрела осанкой. Его волосы цвета зимнего неба — неестественно светлые, почти белые с платиновым отливом — были коротко и строго стрижены. Его черты лица были резкими и благородными, как у моего ночного гостя, но более жёсткими, высеченными из гранита, без той потусторонней утончённости. Он был одет в тёмный, идеально сидящий по его атлетической фигуре дорогой костюм. Его взгляд, холодный и аналитический, безжизненный, как у акулы, медленно скользил по залу, будто сканируя и оценивая обстановку. Когда его глаза, цвета холодной стали, на секунду остановились на мне, по спине пробежали ледяные мурашки — в них не было ни печали, ни любопытства, лишь бездонная, вычисляющая пустота.

Что ж, либо это очередная галлюцинация моего расшатанного сознания, либо в этом городе и правда водятся странные и пугающие призраки,— подумала я, отводя взгляд. В любом случае, ко мне это не относится.Я сделала вид, что увлечена своим телефоном, стараясь не смотреть в его сторону.

— Дорогая! — звонкий, чуть тревожный голос мамы вырвал меня из оцепенения.

— Здравствуй, мам. Как добралась? — я отложила чашку и встала, чтобы обнять её худые, напряжённые плечи. После аварии она стала менее требовательной, но оттого лишь сильнее опекала, закутав меня в невидимую, но удушающую паутину своей заботы, пытаясь застраховать от любых невзгод.

Я понимала её страх, но её гиперопека душила меня вернее любого пепла.

— В моём возрасте уже всякая поездка даётся нелегко, но я справилась, — отозвалась она, садясь напротив и тут же устроив мне дотошный визуальный осмотр, — Ты бледная. Опять плохо спишь?

— Да ничего, всё нормально, — я машинально отмахнулась, натягивая на лицо самую беззаботную улыбку, какую только смогла изобразить, стараясь не выдать матери свой всепоглощающий страх. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Видения становились всё ярче и навязчивее, и я уже почти перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается моё личное, купленное дорогой ценой, безумие.

— Это хорошо, что нормально! — не поверила она ни на секунду. — Ты уже сходила к новому врачу, которого я тебе нашла? Он очень рекомендован.

— Нет, как раз сегодня собиралась, — выдавила я, глядя куда-то мимо её встревоженного лица.

— Обязательно сходи! Я как раз договорилась, тебя ждут в пять. Как дела у тебя на работе? — спросила она, делая глоток латте.

Мама ещё что-то продолжала говорить, но я её не слушала, продираясь сквозь её слова, как сквозь густой туман.

— Ма, я хочу уволиться, — неожиданно для себя выпалила я, сама удивлённая этой внезапной, но столь желанной мысли.

— Зачем это тебе? Место хорошее, стабильное… — насторожилась она, отставляя чашку.

— Ну, знаешь, мне предложили недавно работу… — я замялась, пытаясь быстро и убедительно соврать, ощущая, как горят щёки, — в одной газете, редактором. Что думаешь?

Я уже была готова к привычному осуждению, готовила кожу к удару, но мама, помолчав несколько секунд, на удивление ответила мне:

— Это же замечательно! Я… я рада за тебя, дорогая. Знаешь… — она отвела взгляд, рассматривая узор на салфетке, — когда ты была… там… я о многом задумалась. И поняла, что мы слишком на тебя давили. Живи своей жизнью, милая.

Её слова обожгли меня сильнее любого упрёка. У меня на сердце стало тяжело и гадко от собственной лжи.

— Спасибо, мам, — я прошептала, с трудом выдавив из себя натянутую, виноватую улыбку.

Мы с мамой разговаривали ещё минут тридцать, я почти не слышала её, кивая и поддакивая автоматически, после чего я с облегчением отправилась на приём к новому врачу, оставив её допивать остывший кофе.

Глава 9. В кабинете у врача

Кабинет нового врача, доктора Люциана Веста, был похож на стерильную, высокотехнологичную ловушку. Он поражал своим бездушием и идеальным, давящим порядком: стены холодного, свинцово-серого оттенка, матовые хромированные светильники, отбрасывавшие резкие, режущие тени, и мягкий, пепельно-серый ковёр, безжалостно поглощавший любой звук, словно жаждущая тишины могила. Воздух был чист, прохладен и стерилен, пах озоном после грозы и… чем-то ещё, едва уловимым, металлическим, как вкус крови на кончике языка. Большое панорамное окно за спиной врача открывало вид на серые, безликие крыши города, делая происходящее внутри похожим на холодный, расчётливый спектакль, на который взирают равнодушные небеса.

«О, так вот как выглядит ад, спроектированный Apple. Минимализм, хром и полное отсутствие души.»

Сам доктор сидел напротив в глубоком кожаном кресле, сливаясь с интерьером, будто ещё один продуманный элемент декора. Мужчина с суровым лицом — на вид лет пятидесяти, с жёсткими, покрытыми сетью морщин, короткой седой щетиной и глазами цвета промозглого ноябрьского неба. Его взгляд был холодным, сканирующим, лишённым всякой эмпатии, будто он видел перед собой не человека, а сложный, но неисправный механизм. Он не делал заметок, лишь сложил длинные, тонкие пальцы «домиком» и слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Его голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной вибрации, монотонным, как гудение высоковольтных проводов, — голос, в котором замерзала любая надежда.

Я говорила. Говорила сбивчиво, путано, опуская самое главное — серебристых существ, треснутое небо, Самаэля. Я вывалила на него груду обрывков: кошмары, сладковато-трупный запах пепла, алую кровь, что течёт из носа, провалы в памяти, внезапные панические атаки посреди улицы. О том, что реальность иногда трещит и плавится, как плёнка на огне. О том, что я почти перестала понимать, где заканчивается правда и начинается бред, рождённый моим больным мозгом.

Он слушал, не перебивая. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, буравящим. Не осуждающим — констатирующим. Скорее… глубоко анализирующим, словно хирург, оценивающий поле для будущей операции, где я была и пациентом, и болезнью.

Когда я замолчала, иссякла, в кабинете повисла та же гнетущая, звенящая тишина, что и в моей квартире после ухода Леона. Он медленно, почти механически выдохнул.

— Мая, то, что вы описываете… — он тщательно, педантично подбирал слова, — …это классическая, увы, картина тяжёлого посттравматического расстройства, осложнённого диссоциативными эпизодами и элементами психоза. Мозг, переживший запредельный стресс, пытается защититься, создавая альтернативные реальности, блокируя болезненные воспоминания. Ваше подсознание пытается справиться с травмой самой ужасной аварии. Достаточно примитивный, но эффективный механизм выживания.

«Психоз. Ну хоть что-то интересное. А то все мои подруги с их депрессиями и тревожностями — любители. А у меня — психоз с апокалиптическим уклоном. Элитный диагноз.»

Он сделал паузу, давая мне проглотить эту горькую пилюлю рационального объяснения. Воздух снова застыл, густой и недвижимый. А я вдруг поняла, что за мной наблюдали. Я чувствовала это на спине — не один взгляд, а несколько. Один — знакомый, полный той же старой печали. Другой — острый, колкий, как булавка. Третий — тяжелый, безразличный, как каменная глыба

— Обычная амбулаторная терапия здесь, к сожалению, не только неэффективна, но и опасна. Приступы, которые вы описываете, — это не просто тревога. Это острое психотическое состояние. Вы опасны в такие моменты прежде всего для себя. Вы не контролируете свои действия. Вы можете нанести себе вред, даже не осознавая этого.

Ледяная тяжесть, знакомая до тошноты, начала сковывать желудок, подступая комом к горлу. Пальцы похолодели, бессознательно вцепившись в грубую ткань кресла.

— Что… что вы предлагаете? — прошептала я, уже зная ответ, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Я настоятельно рекомендую вам курс стационарного лечения в специализированном учреждении закрытого типа, — его голос оставался спокойным, ровным, но в нём прозвучала неумолимая, отполированная сталь. — «Клиника Нейровангард».

«Нейровангард». Звучит как место, где либо лечат супергероев, либо собирают роботов-убийц. Интригует.»

— Это не «психушка» в том стигматизированном смысле, который рисует массовая культура. — продолжил врач, — Это современный, прекрасно оснащённый научно-реабилитационный центр. Там вам обеспечат полную диагностику, безопасность и интенсивную терапию. Там есть всё, чтобы помочь вам прийти в себя, не опасаясь за свою жизнь и жизнь окружающих.

«Закрытого типа». Эти слова повисли в воздухе, тяжёлыми и влажными, как саван, отдаваясь глухим эхом в висках. Решётка на окне. Замок на двери. Смирительная рубашка. Узкая койка в стерильной, пахнущей хлоркой палате. Полное, тотальное заключение. И тишина. Та самая, что была в его кабинете, но вечная и безразличная.

— Это… необходимо? — голос мой дрогнул, предательски выдавая животный, дикий ужас перед неволей.

— Учитывая частоту, интенсивность и… творческий характер эпизодов, а главное — очевидный риск самоповреждения… Да, Мая. Это необходимо. Ваше состояние прогрессирует. Сегодня — запахи и кровь из носа. Завтра… — он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде, холодном, как скальпель, я прочитала то, о чём сама боялась думать: разбитые стёкла, окровавленные руки, крыша. — Я уже связался с клиникой. Для вас зарезервировано место. Вам нужно лишь принять это взвешенное, взрослое решение.

Он протянул мне брошюру. Гладкий, глянцевый, неестественно белый листок с изображением ультрасовременного здания из стекла и стали, утопающего в слишком яркой, идеальной зелени. Оно выглядело как роскошный, дорогой спа-отель для богатых и сломленных, но от этой картинки веяло таким ледяным бездушием, что по коже побежали мурашки. Я знала правду. За этим безупречным фасадом скрывались капельницы, нейролептики, голые стены и врачи, которые будут смотреть на меня так же, как Самаэль — с холодным, клиническим, оценивающим интересом.

Они хотели запереть меня. Окончательно и бесповоротно стереть ту личность, что начала, как сорняк, прорастать сквозь пепел забытья. Заменить одну иллюзию на другую, более удобную, безопасную и управляемую.

Я взяла брошюру. Пальцы онемели, не чувствуя бумаги.

— Подумайте, — мягко, но без тени тепла сказал доктор Вест. — Но недолго. Ваше время на принятие решения, к сожалению, ограничено. Острота состояния не ждёт.

Решение. Иллюзия выбора. Его предложили сделать мне, но это была та же уловка, такая же, как и всё в моей жизни. Красивая клетка всё равно остаётся клеткой.

И тогда краем глаза я снова уловила движение в углу — мимолётную тень, знакомый отблеск серебристых волос. Но когда я повернула голову, там никого не было. Лишь в воздухе повис слабый, едва уловимый аромат инея и старых книг. За мной наблюдали. И в этом наблюдении было не только ожидание решения, но и... тревога.

Выхода не было. Или был?

***

После посещения врача я бродила по улицам, не чувствуя под ногами асфальта. Городской гул сливался в монотонный шум, а лица прохожих расплывались в безразличные пятна. Слова доктора Веста звенели в ушах навязчивым, монотонным эхом: «опасна... психоз... риск... закрытого типа...» Я много думала над его предложением, над этим «взвешенным, взрослым решением».

И решила принять. Да, я опасна. Я опасна для себя. Я отчётливо понимала, что моё состояние ухудшается, что я уже не могу на ощупь отличить реальность от галлюцинаций. Я вспомнила ночного гостя, угол моей квартиры где на самом деле было — пусто. Место, где должна была лежать салфетка, — но её на самом деле не было. Я однозначно опасна. Мне необходимо излечиться. Мне нужна эта больница, этот карантин для моего безумия!

Я остановилась посреди тротуара, достала из сумки брошюру. Буквы «Нейровангард» плясали у меня перед глазами, словно выведенные чьей-то невидимой рукой. Почему это всё происходит со мной? Что я сделала не так?

И вдруг уже знакомый холодный спазм сковал виски. Стены домов пошли волнами, закачались. Воздух сгустился, забил горло сладковато-приторным смрадом пепла и медной остротой крови. Меня облило с головы до ног, я словно искупалась в этом кошмаре, ощутила на коже липкую, тёплую влагу. Но не было ни печали, ни страха — лишь ледяное, пустое принятие. Я смирилась. Сдалась.

— Хах... — хриплый, безрадостный звук, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из моего горла. Я стояла, вся липкая, испачканная в невидимой, но ощутимой крови, и смотрела на свои чистые руки. — Завтра я однозначно лягу в больницу.

После этого окончательного, капитулянтского решения на меня снизошло странное, неестественное спокойствие. Я дошла до дома, не видя дороги, словно во сне. Тени в подъезде казались гуще и зловещее, будто кто-то невидимый провожал меня до самой двери. Не включая свет, я, вся в пыли и этой невидимой скверне, скинула одежду и упала на кровать. Завтра. Всё решится завтра.

Наутро, как ни странно, ничего «того» уже не было. Комната была залита бледным, безразличным солнцем. Дом был весь в пыли, впрочем, как и всегда. Ни запаха пепла, ни крови — лишь горький привкус во рту и тяжёлая, свинцовая ясность в голове. Безумие отступило, оставив после себя лишь пустоту и понимание неизбежного.

Дорога до «Клиники Нейровангард» промелькнула, как одно мгновение: стерильные улицы, слишком чистый воздух и нарастающее чувство, будто я еду на собственную казнь.

Само здание клиники было огромным, слепяще-белым и геометрически безупречным, словно монолит, выточенный из льда и стали. Оно подавляло своим бездушным совершенством. Внутри пахло антисептиком, приправленным сладковатым ароматом успокоительного из вентиляции.

Меня вежливо, но непреклонно и — что самое ужасное — совершенно безэмоционально забрали все вещи, телефон, даже шнурки от ботинок. Молчаливая санитарка с пустым, стеклянным взглядом, словно у куклы, отвела меня по длинному, бесконечно белому коридору, где наши шаги беззвучно тонули в мягком покрытии, в отдельную палату — небольшую, белую, с зарешеченным окном, мягкими стенами и голым матрасом.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка.

Я осталась одна в гробовой, идеальной, поглощающей всё живое тишине.

— Кажется, я забыла рассказать об этом родителям, — прошептала я в оглушающую пустоту. Голос прозвучал глухо и чуждо. — Ну ничего. Позвоню им… завтра. Или никогда.

Глава 10. В больнице

В больнице было, как ни странно, до одури спокойно. Мои дни текли монотонно, выстроенные в безупречный, стерильный ритм: подъем, завтрак, таблетки, обед, таблетки, ужин, таблетки.

«Моя жизнь превратилась в очень скучную компьютерную игру про симулятор пациента.»

Слишком белые, матовые стены палаты, обитые мягким материалом, поглощали не только звук, но и само время, превращая его в густую, вязкую массу, лишенную вкуса и запаха. После каждого приёма пищи — горсть разноцветных капсул, от которых во рту надолго оставался горьковатый химический привкус, словно ты слизал ржавчину с батареи. Мои кошмары, те самые, с багровым небом и сладковатым смрадом пепла, стали приходить реже.

— Наверное, из-за таблеток? — бесцветно пробормотала я себе под нос, вглядываясь в мелкую сетку на окне, за которой простирался удивительно плоский и безликий кусок неба.

В один из таких вылизано-монотонных дней, во время обязательной прогулки в скучном, до стерильности выверенном саду с идеально подстриженными кустами и гравийными дорожками, хрустевшими под ногами с нездоровой громкостью, ко мне подошёл странный парнишка. Он был довольно симпатичный, на вид мой ровесник. Казалось, он был соткан из самого солнечного света и летнего ветра, так резко он контрастировал с этим унылым местом: взъерошенные длинные волосы отливали десятком оттенков — от зелени молодой травы и солнечного желтка до нежного серебра и лепестков роз. Этот живой, переливающийся хаос обрамлял бледное, но живое лицо с румянцем на высоких скулах, словно у ребенка. Ясные, широко распахнутые глаза светились бездонной, чистой синевой, в которой, казалось, отражалось само небо. Он излучал такую наивную, беззаботную энергию, что глядя на него, мне невольно становилось спокойнее и теплее на душе. Его голос был неожиданно низким и бархатистым для его внешности, глухим, словно шум далекого леса, — он убаюкивал и успокаивал.

— Привет! Ты давно тут? — озвучил он, и его улыбка была такой широкой и искренней, что казалась инородным телом в этой всепоглощающей серости.

— Не то чтобы давно, наверное, где-то пару месяцев, — механически ответила я, почувствовав, как мышцы на моем лице напряглись, пытаясь изобразить подобие ответной вежливости. — А ты... недавно? Я тебя не видела здесь раньше. — «Я так устала, хочу спать», — промелькнула привычная, приевшаяся мысль.

— Я? Да! — воскликнул он, и его ответ прозвучал так, словно пребывание в этом месте было для него величайшим приключением. От его присутствия веяло таким простым, немудреным спокойствием, что я невольно расслабилась. «Давно так не было».

Мы ещё какое-то время бессмысленно болтали, и я узнала, что его зовут Ноа. И что он, совершенно серьёзно, с непоколебимой уверенностью в своих синих глазах, утверждает, что он — бог.

Он казался существом не от мира сего, случайным солнечным зайчиком, попавшим в это серое, стерильное чистилище.

«Бог? Ну конечно. А я, значит, богиня хаоса и носовых кровотечений. Очень приятно, коллега.»

«Смешной мальчик», — беззлобно, почти с нежностью подумала я.

Нас вскоре бесстрастно разогнали санитары с застывшими масками вместо лиц и отправили на ужин, а после — обратно в мою комнату-изолятор, на свидание с четырьмя стенами и гробовой тишиной.

Палата встретила меня привычной ледяной пустотой. Я прилегла, уставившись в матовый потолок, и попыталась раствориться в этом ничто.

— Привет! — внезапно из самого угла комнаты, из сгустившейся, неестественно живой тени, меня вырвало леденящее душу шипение. Оно скрежетало по нервам, как нож по стеклу.

«О, а это кто? Самаэль на минималках? Его злой брат-близнец из дешёвого сериала?» - вспомнила я свою мысль при первой встречи

Тень сгустилась, материализовавшись в фигуру. Она была похожа на того, кого я когда-то в кошмарах звала Самаэлем, но это был не он. У этого было такое же идеально-холодное, отточенное лицо, но искажённое постоянной, язвительной гримасой презрения. Его фигура, высокая и до неестественности худая, будто колебалась в воздухе, подрагивая, как мираж на жаре, а аура вокруг него пульсировала низкочастотным, зловещим маревом, напоминая ту самую трещину в небе. Он пах озоном после удара молнии и сладковатой гнилой медью. Он появился неделю назад и с тех пор не отставал.

— Не хочешь сегодня наконец уничтожить этот жалкий мир? — проскрипел он, и его голос впивался в сознание, как ржавые скобы, вколачиваемые в древнюю гробовую плиту.

— Отстань, — сдавленно вырвалось у меня, я вжалась в матрас, сжавшись в комок. — Отвали, придурок!

— Какая ты грубая, — он фыркнул, и звук этот был похож на шипение ядовитой змеи, готовящейся к укусу. — А я ведь предлагаю тебе великий дар — стереть всё это к чертям собачьим.

Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя на кончике моего языка стойкий, приторно-сладкий и оттого тошнотворный вкус железа и пепла.

Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей, натянутой до предела. И в этой тишине стены содрогнулись.

Не метафорически, а по-настоящему. Глухой, подземный гул вырвался из самых недр здания. По безупречно белой штукатурке поползли чёрные, жилистые трещины, они расползались с сухим, костлявым хрустом, будто ломались кости самого здания. С потолка, прорвавшись сквозь плиты, хлынул обжигающе липкий, тёплый дождь. Алый. Кровавый.

И тогда на меня обрушилась Боль.

Всепоглощающая, испепеляющая. Чудовищный пресс сдавил череп, внутри всё плавилось, горело, рвалось наружу. Кожа словно обугливалась, слезала клочьями, прилипая к промокшей насквозь униформе. Я закричала, но это был не крик, а хриплый, животный вой, полный такой первобытной агонии, о которой я и не подозревала. Я рухнула на пол, захлебываясь и катаясь в липкой, горячей жиже, взывая о помощи, которую никто и не думал приносить.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась. Ворвались санитары, их лица были искажены не испугом, а холодной, профессиональной решимостью. Они молча, слаженно, как хорошо смазанный механизм, схватили меня. Я вырывалась, рычала, кусалась, ощущая под пальцами скользкую от крови ткань их халатов. Чья-то железная, безжалостная хватка впилась мне в шею, вонзился шприц. В жилы хлынул обжигающе ледяной огонь, и я провалилась в глухой, беспросветный, бездонный мрак. Боль отступила, сменившись леденящим оцепенением. Последней мыслью было: меня точно никто не слышит.