Паутина смерти

«— Отлично, — я выдохнула. — Тогда начинаем. С самого начала. Кто я? И почему вы все так ко мне привязались? И почему тот, — я кивнула в сторону Каэла, — смотрит на меня так, будто я ошибка в его безупречном коде мироздания? Может ему больше подходит профессия программиста? Могу на курсы записать.»

Каэл не шевельнулся. Но воздух вокруг него сгустился, стал тяжелее. Казалось, сама тишина затаила дыхание.

«— Он — Хранитель Равновесия, — тихо, но четко произнес Леон. — Каэл. Он следит за тем, чтобы ни одна история не перевесила других. Твоё появление... нарушило баланс. Он наблюдает. Чтобы понять масштаб угрозы. Или... потенциала.»

Потенциала? Великолепно. Значит, я не только ошибка, но и гиря на весах вселенной. Приятно знать, что моя персона так важна.

На этот раз реакция пришла не от Леона. Из тени, где стоял Каэл, донесся едва слышный, низкий гул — скорее вибрация в воздухе, чем звук. Она была леденящей и полной безразличного предупреждения. Он не стал тратить слов. Ему хватило и этого.

«— Ну же, — сказала я, обводя взглядом всех собравшихся, и в моём голосе снова зазвучал старый, добрый сарказм. — У вас есть пять минут, чтобы меня заинтересовать. Иначе я всё-таки выберу небытие. И вам придётся искать себе новую невесту для вашего скучного серебристого братства. Уверена, очередь из желающих выстроится аж до следующего измерения.»

Воздух в Библиотеке снова замер. Но на этот раз в нём витало не напряжение, а... предвкушение. Эйлхар ухмыльнулся. Старший Хранитель сохранял невозмутимость. Леон смотрел на меня с усталой готовностью. Самаэль — с холодным интересом. Хронос — с безмятежным принятием. А Каэл... Каэл просто растворился в тенях, его присутствие стало почти неощутимым, но от этого не менее весомым.

Даже у статуи-молчуна, Каэла, уголок идеального рта дрогнул на миллиметр. Возможно, это была игра света. А возможно — начало чего-то нового.

Кстати, а кто первый будет исполнять супружеский долг? Или у вас тут принято по старшинству? Надеюсь, у старейшины хоть руки не трясутся.

Воздух в Библиотеке застыл. Леон закрыл глаза, будто молясь о терпении. Эйлхар же, напротив, улыбнулся так, будто только и ждал этого вопроса.

«— О, милая, — прошипел он. — Начнём с меня. Я мастер в исполнении... долгов.»

Воздух в Библиотеке не просто застыл — он схлопнулся. Звенящая тишина стала плотной, вязкой, как смола. Даже призрачный свет, исходивший от корешков фолиантов, померк, поглощённый внезапно сгустившейся тьмой между стеллажами.

Леон закрыл глаза, будто молясь о терпении. Его пальцы сжали моё запястье так, что костяшки побелели.

«— Это была не просьба, Эйлхар, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной угрозой, что мурашки побежали по моей коже. — Это была её... неуместная шутка.»

«— Шутка? — Илиан, молодой Хранитель с синими прядями, до этого молча стоявший в стороне, сделал шаг вперёд. На его юном, почти мальчишеском лице играл восторженный, жаждущий зрелища огонёк. — Прозвучало как официальное приглашение! Я, например, уже записываюсь вторым номером. Или... — он бросил игривый взгляд на Эйлхара, — мы нарушим хронологию, старший брат?»

Эйлхар оскалился в усмешке, но в его глазах вспыхнуло нечто опасное.

«— Молчи, птенец. Твоя очередь не скоро.»

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страха — нет, это было что-то иное. Острое, пьянящее, почти забытое чувство власти. Я раскачивала лодку, и мне это нравилось. Я видела, как трещит их безупречный, вечный порядок, и от этого в моей мёртвой груди что-то ёкало.

Отлично. Цирк начинается. Главные клоуны — вечно печальный Леон, садист Эйлхар и юнец-подросток. А где наш главный режиссёр, Самаэль? Надеюсь, он тоже в деле. Или он предпочитает смотреть со стороны?

«— Довольно.» — Голос Самаэля не повысился. Он просто разрезал пространство, как лезвие. Звук голоса был таким, что у меня в ушах зазвенело, а в висках застучало. Илиан мгновенно потупил взгляд, отступив на шаг назад. Эйлхар лишь медленно, с вызовом, скрестил руки на груди, но замолчал. — «Это не представление. И она — не ваша игрушка.»

Я фыркнула, пытаясь скрыть, как дрожат мои колени.

«— Ой, извините, я не знала, что у вас тут такие строгие правила насчёт групповых развлечений. Можно подумать, вы никогда не...»

Леон резко дёрнул меня за руку, заставив замолчать. Его лицо было бледным и напряжённым.

«— Хватит, — прошептал он, и в его шёпоте слышалась не злость, а отчаяние. — Просто... хватит. Ты не понимаешь, во что играешь.»

А он что, ревнует? Мило. Очень мило. Мой вечный тюремщик вдруг проникся. Или ему просто не нравится, что его «собственность» делят на глазах?

«— Я не играю, — выпалила я вслух, глядя прямо на него. — Я пытаюсь выжить. И если для этого нужно разобрать по косточкам ваше братство Хранителей, то я с удовольствием! Начнём с тебя, мой «женишок»? Или ты предпочитаешь, чтобы я начала с него? — Я кивнула на Эйлхара, чья ухмылка стала ещё шире. — Он, кажется, не против.»

Леон посмотрел на меня. И в его глазах я увидела не гнев, не обиду. Я увидела... усталость. Такую глубокую, такую древнюю, что её можно было измерять эпохами. И в этой усталости было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось в ледяной ком.

«— Ты права, — тихо сказал он. — Это тюрьма. И я — твой тюремщик. И он, — кивок на Эйлхара, — и он, — на Илиана, — и даже он, — едва заметное движение головы в сторону растворившегося в тенях Каэла. — Мы все здесь — тюремщики. И ты ненавидишь нас за это. И я не вправе тебя винить. Но, Мая... — он сделал шаг ко мне, и его пальцы разжали моё запястье, чтобы мягко, почти невесомо коснуться тыльной стороны моей ладони. Его прикосновение было прохладным, как шёлк подземной реки. — Ты сама раскачиваешь стены своей же клетки. Ты провоцируешь хаос, который в конечном счёте поглотит в первую очередь тебя. Ты требуешь правды? Она проста. Ты — угроза. И мы здесь для того, чтобы либо нейтрализовать тебя, либо...»

Он запнулся.

«— Либо что? — прошептала я, чувствуя, как подступает знакомая волна паники. Моё сердце, которого не было, бешено колотилось где-то в горле. — Сделать из меня такого же тюремщика, как вы? Вечно грустного, красивого и мёртвого внутри?»

«— Либо найти способ сосуществовать, — закончил он, и его голос сорвался. — Но для этого нужны двое. А ты... ты выбираешь войну.»

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжалостные. Он был прав. Я знала, что он прав. Мои шутки, мои колкости — это были шипы, которые я выпускала, чтобы защититься, но они впивались в меня саму, заставляя кровоточить изнутри. Пустота нарастала, горький ком подкатил к горлу.

Я отшатнулась от него, от этого внезапного, невыносимого прозрения.

«— Я... мне нужно... — я задыхалась, хотя дышать мне было нечем. — Я не могу...»

Пространство вокруг поплыло. Бесконечные стеллажи, холодные лица Хранителей, пронизывающий взгляд Самаэля — всё это смешалось в кашу из ужаса и безысходности. Мне нужно было бежать. От них. От него. От самой себя.

Я развернулась и бросилась прочь, вглубь лабиринта из книг, не разбирая дороги. Мои ноги, невесомые и призрачные, несли меня вперёд по бесконечным проходам, где тени шевелились и тянулись ко мне своими холодными щупальцами.

«— Мая!» — донёсся до меня голос Леона, полный тревоги. Но я уже не останавливалась.

Я бежала, пока не упёрлась в глухую стену, заставленную фолиантами в чёрных, как ночь, переплётах. «Книги Забвения», — мелькнуло в голове. Я прислонилась лбом к холодному корешку одной из них, пытаясь унять дрожь в коленях и леденящую пустоту внутри.

Шаги послышались сзати. Медленные, чёткие. Я не оборачивалась. Я знала, кто это.

Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала исходящую от него лёгкую прохладу, знакомый запах старых книг и чего-то ещё... горького, как полынь.

«— Оставь меня, — прошептала я в чёрный переплёт. — Просто... оставь.»

«— Я не могу, — так же тихо ответил Леон. — Ты знаешь, что не могу.»

Я обернулась к нему. Слёз не было — я, казалось, уже исчерпала весь их запас ещё при жизни. Но на душе было так пусто и холодно, что, казалось, ещё немного — и я рассыплюсь в прах.

«— Почему? — выдохнула я. — Почему именно я? За что мне всё это?»

Он не ответил. Вместо этого он медленно, давая мне время отпрянуть, поднял руку и коснулся кончиками пальцев моей щеки. Его прикосновение было таким же прохладным, как и всё в этом месте, но в нём не было ледяной жесткости Самаэля или вызывающей жары Эйлхара. Оно было... просто таким. Присутствующим.

«— Потому что ты — единственная, кто заставил меня снова что-то почувствовать, — произнёс он, и его голос был низким, сокровенным, предназначенным только для меня. — За всю мою бесконечную жизнь. Даже если это боль. Даже если это безумие. Это... лучше, чем ничего.»

И тогда во мне что-то надломилось. Вся моя броня из сарказма и злости, все мои шипы — рассыпались в прах. Я неловко, по-детски уткнулась лицом в его плечо. В серебристую ткань его одеяния, которая пахла пылью веков и тихой печалью.

Он замер на мгновение, будто не веря происходящему. Потом его руки осторожно, почти с благоговением обняли меня. Одна легла на мою спину, другая — на затылок, его пальцы запутались в моих волосах.

Мы стояли так посреди бесконечной библиотеки, у стены с книгами забвения — сломленный хранитель и его язвительная, потерянная пленница. Две сломанные вещи, пытающиеся удержать друг друга от окончательного распада.

«— Я не хочу войны, — прошептала я ему в плечо, и мои слова были едва слышны. — Я так устала.»

«— Я знаю, — его губы коснулись моих волос. Это был не поцелуй. Это было дыхание. Признание. — Я знаю.»

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза, цвета зимнего утра, были полны такой неуместной, такой человеческой нежности, что у меня перехватило дыхание.

«— Дай мне шанс, — попросил он. — Дай намшанс.»

И я... кивнула. Потому что choicesу меня не было. Потому что это был единственный якорь в море хаоса, который мне предлагали.

Он медленно склонился ко мне. Я ждала, что его поцелуй будет холодным, как всё в этом месте. Но он был тёплым. Тёплым и горьким, как слёзы, которых у меня не было. В нём не было страсти Эйлхара или собственничества Самаэля. В нём была... жалость. К себе. Ко мне. К нам обоим.

И когда его губы коснулись моих, я не отстранилась. Я закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом прохладном, горьком утешении. Потому что иногда даже иллюзия выбора — уже выбор.

Его руки не сжимали меня, не пытались поглотить. Они лежали на моей спине и в моих волосах, дрожа от сдерживаемой силы, от страха сделать больно. Его прохлада была не ледяной, а освежающей, как вода после долгой жажды. Я чувствовала каждое движение его губ — медленное, вопрошающее, полное невысказанной боли и такой же невысказанной надежды. Он дышал неровно, его дыхание смешивалось с моим, и в этом была странная, жуткая интимность.

Я ответила ему. Не потому, что хотела, а потому, что иного выхода не было. Потому что в его прикосновении была та самая хрупкая уязвимость, которую он скрывал за маской вечного стража. И в этот миг он был не всемогущим Хранителем, а таким же потерянным, как и я.

Мы разомкнулись одновременно. Он прижал мой лоб к своей груди, и я слышала ровный, мерный гул — не биение сердца, а что-то иное, древнее и мощное, что было самой сутью этого места и его.

«— Я буду с тобой откровенен, — прошептал он мне в волосы. — Всегда. Обещаю.»

Я не ответила. Я просто стояла, слушая этот гул, чувствуя, как дрожат его руки. И понимала, что мой выбор только начинался. И что это будет самый страшный выбор в моей жизни.

Глава 17. Начало конца

Хронос протянул мне книгу. Тонкий, потрёпанный том в тёмно-синем переплёте был на удивление тёплым, почти живым. Я открыла его. На первой странице, под заголовком «Мая Рей», красовалась дата. День моей смерти. День, когда всё началось.

Воздух в Библиотеке застыл, густой и спёртый, наполненный шепотом миллионов незакрытых страниц. Пахло пылью столетий, засохшими чернилами и сладковато-горьким ароматом увядших роз. Я сделала глубокий вдох, которого мне не нужно было делать, и погрузилась в чтение. На этот раз — чтобы понять.

Страницы зашелестели, и я снова увидела тот день. Тот самый, проклятый, дождливый день. Но теперь я смотрела на него не изнутри, не глазами обезумевшей от горя девочки, а словно со стороны — отстранённо, холодно, как Хронос, читающий чужую судьбу.

Машина, мокрая от дождя, блестела под тусклыми уличными фонарями. Я видела своё лицо за стеклом — бледное, с расширенными от ужаса зрачками. Я видела лица родителей — спокойные, уставшие, ничего не подозревающие. И я видела его. Того самого водителя грузовика. Он не был демоном в человеческом обличье, как мне иногда казалось в кошмарах. Он был просто человеком — уставшим, вероятно, невыспавшимся, с потёртой термосом в руке. Он на секунду отвлёкся, чтобы поправить его... и этого оказалось достаточно.

Я замерла, ожидая. Ожидая, что вот сейчас из-за тучи вынырнет серебристая фигура Леона, чтобы отвести удар. Или что Самаэль материализуется посреди дороги и остановит время. Или что один из других Хранителей мягко отведёт наш автомобиль в сторону.

Но ничего не произошло.

Никакого вмешательства. Никакой судьбы. Никакого высшего замысла.

Была лишь цепь случайностей. Мокрая дорога. Уставший человек. Секундная невнимательность. И неумолимая физика.

Раздался оглушительный, отвратительный звук удара металла о металл. Стекло разлетелось на миллионы осколков, сверкнувших в свете фар, как звёзды. И затем — тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь шипением пробитого радиатора и тихим, мерзким стуком капель дождя по искореженному железу.

Я ждала, что вот сейчас из теней выйдут они. Что появятся, чтобы подобрать мою разбитую душу, как ценную находку. Чтобы объяснить, зачем всё это было нужно.

Но и тут ничего.

Прошла минута. Две. С дальнего конца улицы послышался вой сирены. Мир продолжал жить, абсолютно равнодушный к маленькой личной трагедии, разыгравшейся на его обочине.

И только тогда, когда моё собственное, смертельно раненое тело сделало последний, судорожный вздох, я увидела его.

Он появился не из тени и не из света. Он просто был там, где его секунду назад не было. Леон. Он стоял под дождём, не обращая внимания на струи воды, стекавшие по его идеальному лицу и серебристым одеждам. Он смотрел на место аварии не с холодным любопытством Самаэля и не с отстранённой мудростью Хроноса. Он смотрел с... смущением. С глубокой, неподдельной, почти человеческой печалью. И с чем-то ещё... с чувством вины?

Что? — мысль пронеслась в моей голове, отстранённой и холодной. — Он опоздал? Или... он просто наблюдал? Все эти годы я думала, что это часть какого-то великого плана, а он... он просто пришёл после всего, как санитар на поле боя? Чтобы констатировать смерть?

Леон, стоявший рядом со мной в Библиотеке, сжал кулаки. Его лицо стало маской, но я чувствовала исходящую от него волну стыда и горя. Он слышал мои мысли.

— Мы... не всесильны, — тихо, с трудом выдавил он. — Мы не можем предотвратить каждую смерть. Не должны. Это нарушило бы ход вещей.

— Но вы же вмешивались! — выкрикнула я, отрываясь от книги. Картина аварии всё ещё стояла у меня перед глазами. — В мою жизнь! В моё безумие! Вы явились ко мне, когда я была в психушке! Вы пытались меня стереть! Почему тогда — можно, а предотвратить это — нельзя?

— Потому что твоя смерть была... обычной, — его голос дрогнул на этом слове. — Таких смертей — миллионы. Твоё же безумие... твоя связь с разломом... это было уникально. Это угрожало не одной жизни, а балансу в целом. Мы реагируем на угрозы системе, а не на... — он замолчал, не в силах договорить.

— На личные трагедии, — закончила я за него, и голос мой прозвучал плоским, мёртвым эхом. — Понятно. Приоритеты. Я просто была статистикой. Пока не стала проблемой.

Отличная система. Высший разум с приоритетами call-центра. «Извините, ваша смерть не является уникальным случаем, ожидайте, ваш звонок очень важен для нас».

Где-то наверху, среди стеллажей, кто-то тихо кхыкнул. Леон лишь сжал губы, но Хронос, стоявший поодаль, медленно покачал головой, и в его бездонных глазах мелькнула тень чего-то, похожего на усталую улыбку.

— Прискорбно, но метко, — проронил он своим шелестящим голосом.

Я снова посмотрела в книгу. Сцена менялась. Больница. Белые стены, запах антисептика. Я — бледная, худая, с пустым взглядом, привязанная к кровати. И он снова там. Леон. Он стоял в углу палаты, невидимый для врачей и санитаров, и смотрел на меня. И в его глазах была не просто печаль. Была мука. Была борьба. Он что-то бормотал себе под нос, словно споря с невидимым оппонентом.

О чём ты там говорил, мой грустный надзиратель? — мысленно спросила я, и мой внутренний голос прозвучал уже без злобы, лишь с горьким любопытством. — «Прости, дитя, но правила есть правила»? Или «какая досада, что её пришлось так надолго оставить в этом ужасе»?

— Я говорил, что это неправильно, — тихо, сквозь зубы, произнёс Леон, глядя в пол. Его плечи были напряжены. — Я... спорил. С Самаэлем. С другими. Я настаивал, что мы должны забрать тебя сразу. Что оставлять тебя в этом... в этом аду... жестоко. Бессмысленно. Но... — он сглотнул, — ...но они считали, что боль... что твоё страдание... это фильтр. Испытание. Что оно или сломает тебя окончательно, и тогда с тобой будет проще... или закалит, и тогда ты сможешь выдержать то, что ждёт впереди.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо вины, горел странный огонь. — Это была не просто жестокость. Для меня это было пыткой. Знать, что ты там, и не мог... не имел права... — Он оборвал себя, резко отведя взгляд, будто сказав слишком много. Слишком личного.

В библиотеке повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь навязчивым, едва слышным шелестом — словно сама Библиотека затаила дыхание, внимая нашему разговору.

Закалит. — мысль пронеслась холодной искрой. — Они сознательно оставили меня гнить в аду, чтобы посмотреть, сломаюсь я или нет. Как будто я подопытная крыса в лабиринте. А ты... ты спорил, но в итоге подчинился. Потому что «правила». Потому что «баланс».

Я посмотрела на Леона, и впервые за всё время я не видела в нём ни надменного хранителя, ни жениха, ни даже печального эльфа. Я видела солдата, который ненавидит приказ, но выполняет его. И от этого было ещё больнее.

— И что же? — спросила я, и голос мой сорвался на шёпот. — Я прошла ваше испытание? Я достаточно закалилась?

Леон поднял на меня глаза. В них не было ни победы, ни удовлетворения.

— Ты его превзошла, — прошептал он. — Ты не сломалась и не закалилась. Ты... изменила правила игры. И теперь мы все пожинаем плоды.

Поздравляю себя. Переход из статуса «крыса» в статус «непредсказуемый фактор, портящий многовековой эксперимент». Карьерный рост, ничего не скажешь.

На этот раз Леон вздохнул так, будто этот вздох стоил ему вековых усилий.

— Если бы это был эксперимент, исход был бы предрешён, — сказал он устало. — Ты же... ты внесла хаос в уравнение. И теперь нам всем приходится иметь дело с последствиями.

Страница с больницей медленно перелистнулась, уступая место новой сцене. Комната в лечебнице. Ночь. И... он. Ноа. Он пробирался через окно, его лицо озаряла та самая, солнечная, безумная улыбка.

И тут же, в углу комнаты, я увидела другого наблюдателя. Леона. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Ноа не с ревностью или гневом, а с... недоумением? С лёгким оттенком... интереса?

И что? Ты наблюдал и за этим? За нашими свиданиями? Делал пометки в блокнотик: «Объект проявляет аномальную привязанность к новому стимулу. Интересно, как это повлияет на её устойчивость к хаосу»?

Леон резко отвёл взгляд, и по его щеке пробежал лёгкий румянец. Один из Хранителей, стоявших поодаль, тот самый, с синими прядями (Эйлхар), сдержанно фыркнул.

— Нет, — сказал Леон, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, живая досада. — Это было... не по плану. Его появление было таким же аномальным, как и всё, что связано с тобой. Я... наблюдал. Чтобы понять. Чтобы оценить угрозу.

— Угрозу? — я фыркнула. — Он был единственным, кто принёс мне хоть каплю света в этом месте! Единственным, кто видел во мне человека, а не ошибку или угрозу!

— Он был неконтролируемым фактором! — вдруг вспылил Леон, и его бархатный голос на мгновение сорвался на крик. Он тут же осекся, сделав над собой усилие, и продолжил уже тише, но с прежней горячностью: — Его влияние на тебя было непредсказуемым! Он мог ускорить твой распад! Или... — он запнулся, — ...или дать тебе силу, которую ты была не готова контролировать. Мы не могли этого допустить.

«Мы». Всегда это «мы». А что ты хотел, Леон? Что ты чувствовал, наблюдая, как этот «неконтролируемый фактор» делает то, чего ты не мог или не смел? Как он дарил мне то, что ты отнял?

Леон замер. Его лицо побледнело. Он смотрел на меня, и в его глазах читался немой, отчаянный ответ, который он никогда не осмелился бы произнести вслух.

Внезапно со стороны других Хранителей послышался тихий, но отчётливый голос. Это говорил Эйлхар.

— Он хотел его устранить, — произнёс он с лёгкой, язвительной улыбкой. — Настоял бы на своём. Но Самаэль запретил. Сказал... наблюдать.

Все взгляды устремились на молодого Хранителя, но тот лишь пожимал плечами, наслаждаясь произведённым эффектом. Леон сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не смотрел ни на кого.

— Почему? — прошептала я, обращаясь уже к Самаэлю, которого не было видно, но чьё присутствие я ощущала где-то на периферии. — Почему ты сохранил его? Из жалости? Или он тоже был частью какого-то твоего большого плана?

Из тени между двумя высокими стеллажами донёсся ледяной, безразличный голос Самаэля:

— Он был интересен. Как и ты. Нарушитель правил. Аномалия. За ними... интересно наблюдать. До поры до времени.

Его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. И в них не было ни капли лжи.

Вот и разобрались. Я — интересный экспонат в банке. Он — случайная плесень, которая на этом экспонате выросла. Романтика.

Воздух вокруг внезапно похолодал. Эйлхар скрипуче рассмеялся. Леон, наконец, поднял на меня взгляд, и в его глазах была уже не боль, а нечто иное — усталое понимание моей колючести как защитного механизма.

— Не плесень, — поправил он тихо. — Катализатор. Он изменил тебя так, как мы не могли предсказать. И теперь мы имеем то, что имеем.

Я смотрела то на Леона, с его немой болью и чувством вины, то в ту сторону, где скрывался Самаэль, с его ледяным, бесчеловечным любопытством. И я понимала, что оказалась между молотом и наковальней. Между тем, кто хотел меня спасти по своим правилам, и тем, кто видел во мне лишь интересный эксперимент.

А Ноа... мой солнечный, безумный Ноа... был всего лишь ещё одной переменной в этом уравнении.

Страница с его улыбкой медленно погасла, и книга в моих руках закрылась.

Я стояла посреди вечной библиотеки, и меня трясло от холода, которого не должно было быть.

— Покажи мне его, — тихо сказала я, обращаясь к Хроносу. — Покажи мне книгу Ноа. Я хочу знать... кто он такой. Почему он пришёл ко мне.

Хронос медленно покачал головой.

— Его книги здесь нет.

— Что? — не поняла я. — Как это нет? Ты же сказал, что здесь всё, что было, есть и может быть!

— Именно так, — подтвердил Страж. — Его судьба... не прописана. Она не принадлежит ни одному из известных сценариев. Он — чистый лист. Или... — в его голосе впервые прозвучала лёгкая неуверенность, — ...или он из другого издания.

В библиотеке воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Даже другие Хранители, до этого остававшиеся в тени, выдвинулись чуть вперёд. Я увидела Эйлхара с поднятой бровью, старшего Хранителя с каменным лицом. Илиан, самый молодой, с синими прядями, выражал неподдельный интерес, но в его глазах читалась и тревога — словно отсутствие книги Ноа подтверждало его самые худшие опасения о хрупкости мироздания. И пятого...

Он стоял чуть поодаль, сливаясь с тенями у громадного стеллажа с книгами, чьи переплёты были цвета запёкшейся крови. Каэл. Его лицо, совершенное и безжизненное, как у античной статуи, было обращено ко мне, но взгляд огромных глаз цвета тёмного аметиста был пуст и направлен будто сквозь меня, в самую суть моего смятения. Его тонкие, бледные губы были плотно сжаты. Он не проявлял ни любопытства, ни осуждения. Лишь констатировал факт моего присутствия как аномалии, нарушающей тишину его векового дежурства. Он был Хранителем того, о чём не пишут в книгах — пауз, незаконченных мыслей, судеб, которые оборвались, не успев начаться. И моя история, такая громкая и рваная, явно нарушала его покой.