Пятнадцатилетний капитан

Глава V. S. V.

Между тем «Пилигрим» снова лёг на курс, стараясь как можно больше продвинуться на восток. Досадное упорство штилей не могло не тревожить капитана Халла — не потому, что его беспокоила задержка на неделю-другую в переходе из Новой Зеландии в Вальпараисо, а из-за лишней усталости, которую эта задержка могла причинить его пассажирке.

Впрочем, миссис Уэлдон не жаловалась и философски переносила неприятность.

В тот же день, 2 февраля, к вечеру обломки скрылись из виду.

Первой заботой капитана Халла было как можно удобнее устроить Тома и его товарищей. Матросский кубрик «Пилигрима», устроенный на палубе в виде рубки, был бы для них слишком мал. Поэтому их решили поместить под баком. Впрочем, эти славные люди, привычные к тяжёлому труду, не могли быть привередливы, и при тёплой, благоприятной для здоровья погоде такого помещения им должно было хватить на всё плавание.

И судовая жизнь, на миг выведенная из однообразия этим происшествием, вернулась в прежнее русло.

Том, Остин, Бат, Актеон и Геркулес охотно были бы полезны. Но при постоянных ветрах, когда паруса уже были поставлены, делать больше было нечего. Однако, когда приходилось менять галс, старый негр и его товарищи спешили помочь команде, и надо признать, что когда за снасть брался исполинский Геркулес, это сразу чувствовалось. Этот могучий негр ростом в шесть футов один заменял целый полиспаст!

Для маленького Джека смотреть на этого великана было радостью. Он его ничуть не боялся, и когда Геркулес подбрасывал его на руках, словно пробкового младенца, радостным крикам не было конца.

— Подними меня повыше! — говорил маленький Джек.

— Вот так, мистер Джек, — отвечал Геркулес.

— Я очень тяжёлый?

— Я вас даже не чувствую.

— Ну, тогда ещё выше! На вытянутой руке!

И Геркулес, держа обе ножки ребёнка в своей широкой ладони, носил его, словно цирковой гимнаст. Джек казался себе высоким-превысоким, и это его очень забавляло. Он даже пытался «стать тяжёлым», чего великан и не замечал.

Дик Сэнд и Геркулес — это были уже два друга маленького Джека. Вскоре у него появился и третий.

Это был Динго.

Говорилось, что Динго был псом нелюдимым. Причина, вероятно, была в том, что общество на «Вальдеке» ему не нравилось. На «Пилигриме» всё пошло иначе. Джек, видимо, сумел тронуть сердце прекрасного животного. Вскоре пёс с удовольствием стал играть с мальчиком, которому эта игра нравилась. Скоро стало ясно, что Динго из тех собак, что питают особую любовь к детям. Джек, впрочем, никогда его не обижал. Самым большим его удовольствием было превращать Динго в быстрого скакуна, и можно утверждать, что конь такой породы куда лучше картонного четвероногого, даже на колёсиках. Итак, Джек скакал на собаке без седла, а та охотно позволяла это, и, правду сказать, для неё он был вдвое легче, чем жокей для скаковой лошади.

Зато какую брешь пробивали ежедневно в запасах сахара в кладовой!

Вскоре Динго стал любимцем всей команды. Один Негоро по-прежнему избегал всякой встречи с животным, чья неприязнь к нему оставалась столь же сильной, сколь и необъяснимой.

Однако ради Динго маленький Джек не забыл и Дика Сэнда, своего старого друга. Всё время, свободное от службы, юный матрос проводил с мальчиком.

Миссис Уэлдон, само собой разумеется, смотрела на эту дружбу с полнейшим удовлетворением.

Однажды, 6 февраля, она говорила о Дике Сэнде с капитаном Халлом, и капитан всячески расхваливал юного матроса.

— Этот парень, — говорил он миссис Уэлдон, — станет когда-нибудь хорошим моряком, ручаюсь вам! У него настоящее морское чутьё, и этим чутьём он восполняет то, чего ещё неизбежно не знает из теории нашего ремесла. То, что он уже знает, поразительно, если подумать, как мало времени у него было, чтобы этому научиться.

— Надо прибавить, — ответила миссис Уэлдон, — что он и отличный парень, надёжный и рассудительный не по годам, и с тех пор, как мы его знаем, ни разу не заслужил порицания.

— Да, превосходный юноша, — продолжал капитан Халл, — которого все заслуженно любят и ценят!

— Когда кончится это плавание, — сказала миссис Уэлдон, — муж, я знаю, намерен отдать его на курсы гидрографии, чтобы потом он мог получить диплом капитана.

— И мистер Уэлдон прав, — ответил капитан Халл. — Дик Сэнд когда-нибудь сделает честь американскому флоту.

— Бедный сирота начал жизнь горько! — заметила миссис Уэлдон. — Он прошёл суровую школу!

— Без сомнения, миссис Уэлдон, но её уроки не пропали для него даром. Он понял, что пробиваться в этом мире ему придётся самому, и он на верном пути.

— Да, на пути долга!

— Посмотрите на него сейчас, миссис Уэлдон, — продолжал капитан Халл. — Он у штурвала, глаз не сводит с шкаторины фока. Никакой рассеянности у этого юного матроса, а потому и судно не рыскает! У Дика Сэнда уже уверенность старого рулевого! Хорошее начало для моряка! Наше ремесло, миссис Уэлдон, из тех, что начинают с детства. Кто не был юнгой, никогда не станет настоящим моряком, по крайней мере в торговом флоте. Всё должно стать уроком, а значит, у моряка всё должно быть одновременно и инстинктивным, и обдуманным — и решение, которое нужно принять, и манёвр, который нужно выполнить.

— Однако, капитан Халл, — ответила миссис Уэлдон, — в военном флоте хороших офицеров немало.

— Немало, — ответил капитан Халл, — но, по-моему, лучшие из них почти все начали службу детьми, и, не говоря уж о Нельсоне и некоторых других, худшие — отнюдь не те, кто начинал юнгой.

В эту минуту из кормового люка вынырнул кузен Бенедикт, как всегда погружённый в себя и столь же мало принадлежащий этому миру, как пророк Илия, когда тот вернётся на землю.

Кузен Бенедикт принялся бродить по палубе, словно неприкаянная душа, обшаривая взглядом щели фальшборта, роясь под клетками с курами, водя рукой по пазам палубы, там, где облупился вар.

— Эй, кузен Бенедикт, — спросила миссис Уэлдон, — вы по-прежнему хорошо себя чувствуете?

— Да… кузина Уэлдон… я, конечно, здоров… но мне не терпится на сушу.

— Что это вы там ищете под скамьёй, мистер Бенедикт? — спросил капитан Халл.

— Насекомых, сэр! — возразил кузен Бенедикт. — Что же мне ещё искать, как не насекомых?

— Насекомых! Право, придётся вам с этим смириться: в море вам не пополнить свою коллекцию!

— А почему бы и нет, сэр? Вполне возможно найти на борту какой-нибудь экземпляр…

— Кузен Бенедикт, — сказала миссис Уэлдон, — тогда проклинайте капитана Халла! Его судно содержится в такой чистоте, что вы вернётесь с охоты ни с чем!

Капитан Халл рассмеялся.

— Миссис Уэлдон преувеличивает, — ответил он. — Однако, мистер Бенедикт, думаю, вы зря потратите время, роясь в наших каютах.

— Э, я и сам знаю! — воскликнул кузен Бенедикт, пожимая плечами. — Сколько я ни старался!..

— Но в трюме «Пилигрима», — продолжал капитан Халл, — вы, быть может, нашли бы тараканов — впрочем, предмет малоинтересный.

— Малоинтересный! Эти ночные прямокрылые, навлёкшие на себя проклятия Вергилия и Горация! — возразил кузен Бенедикт, выпрямившись во весь рост. — Малоинтересные, эти близкие родственники «periplaneta orientalis» и американского таракана, которые населяют…

— Которые наводняют… — сказал капитан Халл.

— Которые царствуют на борту… — гордо возразил кузен Бенедикт.

— Милое царствование!..

— Э, вы, стало быть, не энтомолог, сэр?

— Нет уж, себе дороже.

— Полно, кузен Бенедикт, — улыбаясь, сказала миссис Уэлдон, — не желайте же нам быть съеденными из любви к науке!

— Я ничего не желаю, кузина Уэлдон, — ответил пылкий энтомолог, — кроме возможности прибавить к моей коллекции какой-нибудь редкий экземпляр, который сделал бы ей честь!

— Разве вы не довольны завоеваниями, сделанными в Новой Зеландии?

— Ещё бы, кузина Уэлдон. Мне посчастливилось добыть одного из тех новых жуков-стафилинов, которых до сих пор находили лишь на несколько сот миль дальше, в Новой Каледонии.

В эту минуту Динго, игравший с Джеком, вприпрыжку подбежал к кузену Бенедикту.

— Пошёл прочь! Пошёл! — проговорил тот, отталкивая животное.

— Любить тараканов и ненавидеть собак! — воскликнул капитан Халл. — Ох, мистер Бенедикт!

— А ведь собака хорошая! — сказал маленький Джек, обхватив ручонками большую голову Динго.

— Да… не спорю!.. — ответил кузен Бенедикт. — Но что поделаешь! Этот чертёнок не оправдал надежд, которые я возлагал на нашу встречу!

— Боже милостивый! — воскликнула миссис Уэлдон. — Уж не надеялись ли вы причислить его к отряду двукрылых или перепончатокрылых?

— Нет, — серьёзно ответил кузен Бенедикт. — Но разве не верно, что этого Динго, хоть он и новозеландской породы, подобрали на западном побережье Африки?

— Совершенно верно, — ответила миссис Уэлдон, — Том часто слышал это от капитана «Вальдека».

— Так вот! Я думал… я надеялся… что этот пёс принёс с собой какие-нибудь экземпляры полужесткокрылых, свойственных африканской фауне…

— Силы небесные! — воскликнула миссис Уэлдон.

— И что, быть может… — добавил кузен Бенедикт, — какая-нибудь проникающая или раздражающая блоха… нового вида…

— Слышишь, Динго? — сказал капитан Халл. — Слышишь, пёсик? Ты пренебрёг всеми своими обязанностями!

— Но сколько я ни вычёсывал у него блох… — с живым сожалением прибавил энтомолог, — я не нашёл ни единого насекомого…

— Которое вы, надеюсь, немедленно и беспощадно умертвили бы! — воскликнул капитан Халл.

— Сэр, — сухо ответил кузен Бенедикт, — да будет вам известно, что сэр Джон Франклин почитал грехом убить малейшее насекомое, будь то хоть москит, чьи нападения куда страшнее блошиных, а между тем — вы не замедлите с этим согласиться — сэр Джон Франклин был моряком не хуже любого другого!

— Разумеется! — с поклоном сказал капитан Халл.

— И однажды, будучи ужасно искусан двукрылым, он сдул его с себя и отпустил, сказав ему, даже не на «ты»: «Ступайте! Мир достаточно велик для вас и для меня!»

— Ах вот как! — сказал капитан Халл.

— Да, сэр!

— Что ж, мистер Бенедикт, — возразил капитан Халл, — то же самое сказал другой задолго до сэра Джона Франклина!

— Другой?

— Да, и этот другой — дядюшка Тоби.

— Энтомолог? — живо спросил кузен Бенедикт.

— Нет! Дядюшка Тоби у Стерна, и этот почтенный дядюшка произнёс те же самые слова, выпуская на волю досаждавшего ему комара, к которому, однако, счёл возможным обратиться на «ты»: «Лети, бедняга, — сказал он ему, — мир достаточно велик, чтобы вместить и тебя, и меня!»

— Добрый человек этот дядюшка Тоби! — ответил кузен Бенедикт. — Он умер?

— Полагаю, что да, — серьёзно ответил капитан Халл, — ведь он никогда не существовал!

И все рассмеялись, глядя на кузена Бенедикта.

Так, в этих и многих других беседах, неизменно сворачивавших на какой-нибудь вопрос энтомологической науки, едва в них вступал кузен Бенедикт, проходили долгие часы этого трудного плавания. Море по-прежнему было спокойно, но ветры заставляли бриг-шхуну идти круто к ветру. «Пилигрим» продвигался на восток очень мало, так слаб был бриз, и ему не терпелось достичь тех широт, где господствующие ветры будут ему благоприятнее.

Надо сказать, что кузен Бенедикт пытался посвятить юного матроса в тайны энтомологии. Но Дик Сэнд остался довольно равнодушен к его попыткам. За неимением лучшего учёный обратился к неграм, которые ничего в этом не понимали. Том, Актеон, Бат и Остин в конце концов и вовсе сбежали с урока, и у профессора остался один Геркулес, у которого, как ему казалось, были некоторые природные способности отличать паразита от щетинохвостки.

Гигантский негр жил теперь в мире жесткокрылых — хищников, охотников, бомбардиров, могильщиков, скакунов, жужелиц, мертвоедов, щелкунов, майских жуков, жуков-оленей, чернотелок, долгоносиков, божьих коровок, — изучая всю коллекцию кузена Бенедикта, хотя тот и трепетал, видя свои хрупкие экземпляры в толстых пальцах Геркулеса, твёрдых и сильных, как тиски. Но исполинский ученик так послушно внимал урокам профессора, что ради этого стоило кое-чем рискнуть.

Пока кузен Бенедикт занимался таким образом, миссис Уэлдон не оставляла маленького Джека совсем без дела. Она учила его читать и писать. А первым началам счёта его учил друг Дик Сэнд.

В пять лет человек ещё совсем малыш, и учится он, пожалуй, лучше в практических играх, чем по теоретическим урокам, неизбежно трудноватым.

Джек учился читать не по азбуке, а с помощью букв, отпечатанных красным на деревянных кубиках, которые он с удовольствием раскладывал, составляя слова. Иногда миссис Уэлдон брала кубики, составляла слово, потом перемешивала их, и Джеку надо было снова расставить их в нужном порядке.

Мальчику очень нравился такой способ учиться читать. Каждый день он по нескольку часов — то в каюте, то на палубе — раскладывал и перемешивал буквы своей азбуки.

И вот однажды это привело к происшествию столь необычайному, столь неожиданному, что о нём следует рассказать подробно.

Было это утром 9 февраля. Джек, полулёжа на палубе, забавлялся тем, что составлял слово, которое старый Том должен был восстановить, после того как буквы перемешают. Том, прикрыв глаза рукой, чтобы, как полагается, не жульничать, не должен был ничего видеть и не видел работы мальчика.

Из этих букв, а их было около пятидесяти, одни были заглавные, другие строчные. Кроме того, на некоторых кубиках стояли цифры, так что можно было учиться составлять и числа, и слова.

Кубики были расставлены на палубе, и маленький Джек брал то один, то другой, чтобы составить своё слово, — поистине нелёгкое дело.

Уже несколько минут Динго кружил возле ребёнка, как вдруг остановился. Глаза его застыли, правая лапа поднялась, хвост судорожно задвигался. Потом, внезапно бросившись к одному из деревянных кубиков, он схватил его зубами и положил на палубу в нескольких шагах от Джека.

На кубике была заглавная буква — буква S.

— Динго! Да что ты, Динго! — вскричал мальчик, испугавшийся было, что собака проглотит его S.

Но Динго вернулся и, повторив тот же манёвр, схватил другой кубик и положил его рядом с первым.

На втором кубике была заглавная буква V.

Тут уж Джек вскрикнул.

На этот крик прибежали миссис Уэлдон, капитан Халл и юный матрос, прогуливавшиеся по палубе. И маленький Джек рассказал им, что сейчас произошло.

Динго знает буквы! Динго умеет читать! Это уж точно! Джек сам видел!

Дик Сэнд хотел забрать оба кубика, чтобы вернуть их своему другу Джеку, но Динго оскалил на него зубы.

Всё же юному матросу удалось завладеть кубиками, и он вернул их в игру.

Динго снова кинулся, опять схватил те же две буквы и отнёс их в сторону. На этот раз, положив на них обе лапы, он, казалось, твёрдо решил их не отдавать. Что до прочих букв алфавита, то их для него словно не существовало.

— Вот любопытная вещь! — сказала миссис Уэлдон.

— Действительно, очень странно, — ответил капитан Халл, внимательно разглядывая обе буквы.

— S. V., — сказала миссис Уэлдон.

— S. V., — повторил капитан Халл. — Да ведь это как раз те буквы, что на ошейнике Динго!

Затем, внезапно обернувшись к старому негру, он спросил:

— Том, не говорили ли вы мне, что этот пёс принадлежал капитану «Вальдека» лишь недавно?

— Верно, сэр, — ответил Том. — Динго был на борту не больше двух лет.

— И не добавили ли вы, что капитан «Вальдека» подобрал этого пса на западном побережье Африки?

— Да, сэр, близ устья Конго. Я часто слышал это от капитана.

— Значит, — спросил капитан Халл, — так и не узнали, кому принадлежал этот пёс и откуда он взялся?

— Так и не узнали, сэр. Найдёныш-собака хуже ребёнка! Бумаг у неё нет, да и объясниться она не может.

Капитан Халл умолк и задумался.

— Неужели эти две буквы пробуждают в вас какое-то воспоминание? — спросила миссис Уэлдон капитана, дав ему несколько минут поразмыслить.

— Да, миссис Уэлдон, воспоминание, или, вернее, по меньшей мере странное сопоставление.

— Какое же?

— Эти две буквы вполне могут иметь смысл и прояснить нам судьбу одного бесстрашного путешественника…

— Что вы хотите сказать? — спросила миссис Уэлдон.

— Вот что, миссис Уэлдон. В 1871 году — то есть два года назад — один французский путешественник по почину Парижского географического общества отправился в путь с намерением пересечь Африку с запада на восток. Отправной точкой его было как раз устье Конго. Конечной же, насколько возможно, должен был стать мыс Дельгадо, у устья Ровумы, вниз по течению которой он собирался спуститься. Так вот, этого французского путешественника звали Самюэль Вернон.

— Самюэль Вернон! — повторила миссис Уэлдон.

— Да, миссис Уэлдон, и его имя и фамилия начинаются как раз с тех двух букв, которые Динго выбрал из всех и которые выгравированы на его ошейнике.

— В самом деле, — ответила миссис Уэлдон. — А этот путешественник?..

— Этот путешественник отправился в путь, — ответил капитан Халл, — и с тех пор о нём не было никаких вестей.

— Никогда? — сказал юный матрос.

— Никогда, — повторил капитан Халл.

— Какой же вывод вы делаете? — спросила миссис Уэлдон.

— Что Самюэлю Вернону, очевидно, не удалось достичь восточного побережья Африки: либо его взяли в плен туземцы, либо его настигла смерть в пути!

— А этот пёс?..

— Этот пёс, должно быть, принадлежал ему и, счастливее своего хозяина, если моя догадка верна, сумел вернуться к побережью Конго, ведь именно там, примерно тогда, когда должны были произойти эти события, его подобрал капитан «Вальдека».

— Но, — заметила миссис Уэлдон, — известно ли вам, была ли с этим французским путешественником собака, когда он отправился в путь? Не простое ли это предположение с вашей стороны?

— Действительно, всего лишь предположение, миссис Уэлдон, — ответил капитан Халл. — Но несомненно то, что Динго знает эти две буквы, S и V, а это как раз инициалы французского путешественника. При каких обстоятельствах животное научилось их различать, этого я объяснить не могу, но, повторяю, оно, без всякого сомнения, их знает, — и смотрите, он подталкивает их лапой и словно приглашает нас прочесть их вместе с ним.

И в самом деле, в намерении Динго нельзя было ошибиться.

— А Самюэль Вернон был один, когда покинул побережье Конго? — спросил Дик Сэнд.

— Этого я не знаю, — ответил капитан Халл. — Однако вероятно, что он взял с собой конвой из туземцев.

В эту минуту из кубрика на палубу вышел Негоро. Сначала никто не заметил его присутствия и не мог увидеть странного взгляда, который он бросил на собаку, заметив две буквы, перед которыми та словно делала стойку. Но Динго, увидев кока, стал выказывать признаки крайней ярости.

Негоро тотчас вернулся в кубрик, не удержавшись, однако, от угрожающего жеста в сторону собаки.

— Тут кроется какая-то тайна! — пробормотал капитан Халл, от которого не ускользнула эта маленькая сцена.

— Но, сэр, — сказал юный матрос, — разве не удивительно, что собака может узнавать буквы алфавита?

— Вовсе нет! — воскликнул маленький Джек. — Мама мне часто рассказывала про собаку, которая умела читать и писать и даже играть в домино, как настоящий школьный учитель!

— Милое моё дитя, — улыбаясь, ответила миссис Уэлдон, — эта собака, которую звали Мунито, вовсе не была учёной, как ты думаешь. Если верить тому, что мне рассказывали, она не смогла бы отличить одну от другой буквы, из которых составляла слова. Но её хозяин, ловкий американец, заметив, какой у Мунито тонкий слух, постарался развить это чувство и извлечь из него весьма любопытные эффекты.

— Как же он это делал, миссис Уэлдон? — спросил Дик Сэнд, которого эта история занимала почти так же, как маленького Джека.

— Вот как, мой друг. Когда Мунито должен был «работать» перед публикой, на столе раскладывали буквы вроде этих. Пудель расхаживал по столу и ждал, пока ему предложат слово — громко или тихо. Только непременным условием было, чтобы слово знал его хозяин.

— Значит, в отсутствие хозяина?.. — сказал юный матрос.

— Собака ничего не смогла бы сделать, — ответила миссис Уэлдон, — и вот почему. Когда буквы были разложены на столе, Мунито прохаживался среди этой азбуки. Подойдя к букве, которую нужно было выбрать для составления заданного слова, он останавливался; но останавливался он потому, что слышал неуловимый для других щелчок зубочистки в кармане американца. Этот звук был для Мунито сигналом взять букву и положить её в нужном порядке.

— Вот и весь секрет! — воскликнул Дик Сэнд.

— Вот и весь секрет, — ответила миссис Уэлдон. — Это очень просто, как всё, что делается в фокусничестве. Без американца Мунито уже не был бы Мунито. Потому-то я и удивляюсь, что Динго, хотя его хозяина здесь нет, — если только путешественник Самюэль Вернон вообще был его хозяином, — сумел узнать эти две буквы.

— Действительно, — ответил капитан Халл, — это весьма удивительно. Но заметьте: речь идёт лишь о двух буквах, о двух особенных буквах, а не о слове, выбранном наугад. В конце концов, та собака, что звонила в ворота монастыря, чтобы завладеть едой, предназначенной для бедных странников, или другая, которой вместе с ещё одной собакой поручили через день вертеть вертел и которая отказывалась исполнять эту обязанность, когда не наступала её очередь, — эти две собаки, говорю я, заходили дальше Динго в ту область разума, что отведена человеку. К тому же перед нами бесспорный факт. Из всех букв этой азбуки Динго выбрал только эти две: S и V. Остальных он, кажется, даже не знает. Следовательно, надо заключить, что по причине, которая от нас ускользает, его внимание было особо приковано именно к этим двум буквам.

— Ах, капитан Халл, — ответил юный матрос, — если бы Динго мог говорить!.. Может быть, он сказал бы нам, что означают эти две буквы и почему он точит зуб на нашего кока!

— И какой зуб! — ответил капитан Халл в ту минуту, когда Динго, раскрыв пасть, показал свои грозные клыки.

Глава VI. Кит на горизонте

Само собой понятно, что это странное происшествие не раз становилось предметом бесед на корме «Пилигрима» между миссис Уэлдон, капитаном Халлом и юным матросом. Последний в особенности испытывал инстинктивное недоверие к Негоро, хотя поведение того не заслуживало никакого упрёка.

На носу об этом тоже толковали, но делали иные выводы. Там, в кубрике, Динго попросту слыл собакой, которая умеет читать, а может, и писать получше иного матроса. А если он не говорит, то, вероятно, у него есть веские причины помалкивать.

— А вот в один прекрасный день, — сказал рулевой Болтон, — в один прекрасный день этот пёс подойдёт и спросит, куда мы держим курс, да не дует ли ветер на вест-норд-вест-полнорд, и придётся ему отвечать!

— Есть же говорящие животные! — подхватил другой матрос. — Сороки, попугаи! Так почему бы и собаке не заговорить, если ей вздумается? Говорить клювом труднее, чем ртом!

— Конечно, — ответил боцман Хоуик. — Только такого никогда не видывали.

Эти славные люди очень удивились бы, если бы им сказали, что такое, напротив, видывали и что один датский учёный имел собаку, которая отчётливо произносила десятка два слов. Но отсюда до того, чтобы животное понимало, что говорит, была пропасть. Совершенно очевидно, что эта собака, у которой гортань была устроена так, что могла издавать членораздельные звуки, придавала своим словам не больше смысла, чем попугаи, сойки или сороки — своим. Фраза у этих животных — не что иное, как своего рода пение или выкрики, похожие на речь, заимствованные из чужого языка, смысла которого они не понимают.

Как бы то ни было, Динго стал героем корабля — чем отнюдь не возгордился. Капитан Халл несколько раз повторял опыт. Деревянные кубики с буквами снова раскладывали перед Динго, и неизменно, без единой ошибки, без малейшего колебания, странное животное выбирало из всех две буквы — S и V, а прочие никогда не привлекали его внимания.

Что до кузена Бенедикта, то этот опыт не раз повторяли и при нём, но он, казалось, его не занимал.

— Однако, — соблаговолил он сказать однажды, — не следует думать, будто одни лишь собаки обладают привилегией быть разумными подобным образом! Другие животные не уступают им, следуя одному лишь инстинкту. Таковы крысы, покидающие судно, обречённое затонуть в море; бобры, умеющие предвидеть паводок и соответственно надстраивающие свои плотины; кони Никомеда, Скандербега и Оппиана, скорбь которых была так велика, что они умерли вслед за своими хозяевами; ослы, столь замечательные своей памятью; и множество других тварей, составлявших честь животного мира! Разве не видывали дивно выученных птиц, которые без ошибок пишут слова под диктовку своих учителей, или какаду, которые не хуже вычислителя из Бюро долгот подсчитывают число присутствующих в гостиной? Разве не жил на свете попугай, купленный за сто золотых экю, который без единой ошибки читал своему хозяину-кардиналу весь Символ веры? Наконец, не должна ли законная гордость энтомолога вознестись до предела, когда он видит, как простые насекомые выказывают признаки высшего разума и красноречиво подтверждают эту истину: