Пятнадцатилетний капитан

Жюль Верн

Пятнадцатилетний капитан

Часть первая

Глава I. Бриг-шхуна «Пилигрим»

Второго февраля 1873 года бриг-шхуна «Пилигрим» находилась под 43°57′ южной широты и 165°19′ западной долготы от Гринвичского меридиана.

Это судно вместимостью в четыреста тонн, снаряжённое в Сан-Франциско для большого китобойного промысла в южных морях, принадлежало Джеймсу У. Уэлдону, богатому калифорнийскому судовладельцу, который уже несколько лет доверял командование им капитану Халлу.

«Пилигрим» был одним из самых маленьких, но и одним из лучших кораблей той флотилии, которую Джеймс У. Уэлдон каждый сезон посылал и за Берингов пролив, в северные моря, и к берегам Тасмании или мыса Горн, вплоть до Антарктического океана. Ходок он был превосходный. Удобное в управлении парусное вооружение позволяло ему с малой командой подбираться к непроходимым ледяным полям Южного полушария. Капитан Халл умел, как говорят матросы, «выкручиваться» среди льдов, которые летом дрейфуют на траверзе Новой Зеландии или мыса Доброй Надежды — на гораздо более низких широтах, чем те, до которых льды доходят в северных морях земного шара. Правда, речь шла лишь о небольших айсбергах, уже обломанных столкновениями, подточенных тёплыми водами; бо́льшая их часть так и тает в Тихом или Атлантическом океане.

Под началом капитана Халла — хорошего моряка и вдобавок одного из искуснейших гарпунёров флотилии — состояла команда из пяти матросов и юнги. Для китобойного промысла, требующего довольно многочисленного экипажа, этого было мало. Людей нужно немало — и чтобы управляться с вельботами во время охоты, и чтобы разделывать добычу. Но Джеймс У. Уэлдон, по примеру некоторых других судовладельцев, считал куда выгоднее брать на борт в Сан-Франциско ровно столько матросов, сколько требовалось для управления судном. В Новой Зеландии хватало гарпунёров — моряков всех национальностей, дезертиров и прочих, которые искали найма на сезон и ловко справлялись с промыслом. По окончании сезона им платили, списывали на берег, и они ждали, пока китобои следующего года снова придут за ними. Такой порядок позволял лучше использовать свободных моряков и извлекать из их работы больше выгоды.

Так поступили и на «Пилигриме».

Бриг-шхуна только что закончила сезон у границы Южного полярного круга. Но трюм её не был заполнен до отказа бочками с жиром, сырым и резаным китовым усом. Уже в ту пору промысел становился трудным. Китов, истребляемых без меры, становилось всё меньше. Гладкий кит, которого в северных водах зовут «нордкапером», а в южных морях — «сульфер-болтоне», постепенно исчезал. Китобоям пришлось взяться за финвала, или горбача, — исполинское млекопитающее, охота на которое небезопасна.

Именно этим и занимался капитан Халл в нынешнюю кампанию; но в следующий рейс он твёрдо рассчитывал подняться в более высокие широты и, если понадобится, дойти до земель Клари и Адели. Право считаться их первооткрывателем, несмотря на возражения американца Уилкса, принадлежит прославленному командиру «Астролябии» и «Зеле» — французу Дюмон-Дюрвилю.

Словом, сезон для «Пилигрима» выдался неудачный. В начале января, то есть около середины южного лета, хотя китобоям было ещё рано возвращаться, капитан Халл был вынужден покинуть промысловые места. Его наёмная команда — сборище довольно скверных молодцов — начала, что называется, искать повода для ссоры, и ему пришлось подумать о том, чтобы с ней расстаться.

Итак, «Пилигрим» взял курс на северо-запад, к Новой Зеландии, и 15 января увидел её берега. Он пришёл в Уаитемату, гавань Окленда, лежащую в глубине залива Хаураки на восточном берегу Северного острова, и высадил промысловиков, нанятых на сезон.

Команда была недовольна. До полной загрузки «Пилигриму» не хватало по меньшей мере двухсот бочек жира. Никогда ещё промысел не был так плох. Капитан Халл возвращался с досадой бывалого охотника, который впервые приходит домой с пустыми руками — или почти с пустыми. Его самолюбие было задето до крайности, и он не прощал негодяям их неповиновения, из-за которого пострадали результаты всей кампании.

Напрасно пытались набрать в Окленде новую промысловую команду. Все свободные моряки уже нанялись на другие китобойные суда. Пришлось оставить надежду догрузить «Пилигрим», и капитан Халл уже собирался окончательно уйти из Окленда, когда его попросили взять пассажиров — и в этой просьбе он отказать не мог.

В Окленде в то время находились миссис Уэлдон, жена владельца «Пилигрима», её маленький сын Джек пяти лет и один её родственник, которого все называли кузеном Бенедиктом. Джеймс У. Уэлдон, которого торговые дела иной раз вынуждали бывать в Новой Зеландии, привёз туда всех троих и рассчитывал сам доставить их обратно в Сан-Франциско.

Но как раз когда вся семья собиралась в путь, маленький Джек довольно тяжело заболел, а отец, которого срочно призывали дела, был вынужден покинуть Окленд, оставив там жену, сына и кузена Бенедикта.

Прошло три месяца — три долгих месяца разлуки, тягостных для миссис Уэлдон. Наконец мальчик поправился, и она уже могла ехать, когда ей сообщили о прибытии «Пилигрима».

А в ту пору, чтобы вернуться в Сан-Франциско, миссис Уэлдон пришлось бы отправиться в Австралию и сесть там на одно из судов трансокеанской компании «Голден Эйдж», которые ходят из Мельбурна к Панамскому перешейку через Папеэте. Затем, добравшись до Панамы, нужно было бы ждать отплытия американского парохода, поддерживающего регулярное сообщение между перешейком и Калифорнией. Отсюда задержки, пересадки — всегда неприятные для женщины с ребёнком. Вот тут-то и зашёл в Окленд «Пилигрим». Она не колебалась и попросила капитана Халла взять на борт и доставить в Сан-Франциско её саму, её сына, кузена Бенедикта и Нэн — старую негритянку, служившую ей с детства. Три тысячи морских лиг на парусном судне! Но корабль капитана Халла содержался в такой чистоте, а погода по обе стороны экватора стояла ещё такая прекрасная! Капитан Халл согласился и тотчас же предоставил пассажирке собственную каюту. Ему хотелось, чтобы на время перехода, который мог продлиться от сорока до пятидесяти дней, миссис Уэлдон устроилась на китобойце как можно удобнее.

Словом, плыть таким образом миссис Уэлдон было в некоторых отношениях выгодно. Неудобство было лишь одно: путь неизбежно удлинялся оттого, что «Пилигрим» должен был сначала разгрузиться в Вальпараисо, в Чили. После этого ему оставалось только подняться вдоль американского берега, где дуют береговые ветры, делающие эти воды весьма приятными для плавания.

Впрочем, миссис Уэлдон была женщина мужественная, и море её не пугало. Ей было тогда тридцать лет; крепкого здоровья, привычная к дальним плаваниям — она не раз делила с мужем тяготы морских переходов, — она не страшилась превратностей плавания на судне скромного тоннажа. Она знала капитана Халла как отличного моряка, которому Джеймс У. Уэлдон вполне доверял. «Пилигрим» был судном крепким, ходким, на хорошем счету во флотилии американских китобоев. Случай подвернулся — надо было им воспользоваться. И миссис Уэлдон им воспользовалась.

Кузен Бенедикт, само собой разумеется, должен был её сопровождать.

Кузен этот был добрейший человек лет пятидесяти. Но, несмотря на свои пятьдесят, отпускать его одного было бы неосмотрительно. Скорее длинный, чем высокий, скорее узкий, чем худой, с костистым лицом и огромной головой, густо покрытой волосами, — во всей его нескончаемой особе угадывался один из тех почтенных учёных в золотых очках, безобидных и добрых созданий, которым суждено всю жизнь оставаться большими детьми и дожить до глубокой старости — этакими столетними старцами, умирающими на руках у кормилицы.

«Кузен Бенедикт» — так неизменно звали его и за пределами семьи; да он и в самом деле был из тех славных людей, что кажутся прирождёнными кузенами всему свету. Кузен Бенедикт, вечно не знавший, куда девать свои длинные руки и длинные ноги, был бы совершенно не в состоянии сам выпутаться даже из самых обыденных житейских обстоятельств. Он не был назойлив — о нет! — но доставлял другим хлопоты, да и сам постоянно оказывался в затруднении. Впрочем, ужиться с ним было легко: он со всем мирился, забывал поесть и попить, если ему не приносили еды и питья, был равнодушен и к холоду, и к жаре и, казалось, принадлежал скорее к царству растений, чем к царству животных. Вообразите совершенно бесполезное дерево, без плодов и почти без листьев, неспособное ни накормить, ни укрыть, — но с добрым сердцем.

Таков был кузен Бенедикт. Он охотно оказал бы людям услугу — если бы, как сказал бы господин Прюдом, был способен её оказать!

И всё же его любили — именно за его беспомощность. Миссис Уэлдон смотрела на него как на ещё одного своего ребёнка — старшего брата маленького Джека.

Следует, однако, добавить, что кузен Бенедикт вовсе не был праздным бездельником. Напротив, он был тружеником. Его единственная страсть — естественная история — поглощала его целиком.

Сказать «естественная история» — пожалуй, слишком широко сказано.

Известно, что эта наука состоит из нескольких разделов: зоологии, ботаники, минералогии и геологии.

Так вот, кузен Бенедикт ни в малейшей степени не был ни ботаником, ни минералогом, ни геологом.

Быть может, он был зоологом в полном смысле слова — чем-то вроде Кювье Нового Света, разлагающим животное анализом или воссоздающим его синтезом, — одним из тех глубоких знатоков, что сведущи во всех четырёх типах, к которым современная наука сводит весь животный мир: позвоночных, моллюсков, членистых и лучистых? Изучил ли наивный, но усердный учёный все классы этих четырёх подразделений, исследовал ли отряды, семейства, трибы, роды, виды и разновидности, которыми они различаются?

Нет.

Может быть, кузен Бенедикт посвятил себя изучению позвоночных — млекопитающих, птиц, пресмыкающихся и рыб?

Ничуть.

Или его предпочтение отдано было моллюскам, от головоногих до мшанок, и малакология не имела для него тайн?

Тоже нет.

Значит, это над лучистыми — иглокожими, медузами, полипами, внутренностными паразитами, губками и инфузориями — он так долго жёг масло своей рабочей лампы?

Надо признаться, что и не над лучистыми.

А поскольку в зоологии остаётся назвать лишь подразделение членистых, то само собой понятно, что именно на нём и сосредоточилась единственная страсть кузена Бенедикта.

Да, но и тут надо уточнить.

Тип членистых насчитывает шесть классов: насекомые, многоножки, паукообразные, ракообразные, усоногие и кольчатые черви.

А кузен Бенедикт, говоря научно, не отличил бы дождевого червя от медицинской пиявки, морскую уточку от морского жёлудя, домового паука от ложноскорпиона, креветку от краба-лягушки, кивсяка от сколопендры.

Кем же тогда был кузен Бенедикт?

Просто энтомологом, не более того.

На это, вероятно, возразят, что по своему исконному значению энтомология — это раздел естественных наук, охватывающий всех членистых. В общем смысле это верно; но вошло в обычай придавать этому слову значение более узкое. Его применяют лишь к изучению насекомых в собственном смысле, то есть «всех членистых животных, тело которых, состоящее из колец, расположенных одно за другим, образует три отчётливых отдела и которые имеют три пары ног, отчего они и получили название шестиногих».

И раз кузен Бенедикт ограничился изучением членистых этого класса, он был просто энтомологом.

Но не будем заблуждаться! В классе насекомых насчитывается не менее десяти отрядов: прямокрылые, сетчатокрылые, перепончатокрылые, чешуекрылые, полужесткокрылые, жесткокрылые, двукрылые, веерокрылые, паразиты и щетинохвостки. А в некоторых из этих отрядов — например, среди жесткокрылых — известно тридцать тысяч видов, а среди двукрылых — шестьдесят тысяч; так что в предметах для изучения недостатка нет, и, согласитесь, тут есть чем занять одного человека.

Итак, жизнь кузена Бенедикта была целиком и без остатка посвящена энтомологии.

Этой науке он отдавал все свои часы — все до единого, даже часы сна, потому что неизменно видел во сне «шестиногих». Сколько булавок торчало у него в рукавах и в воротнике сюртука, в тулье шляпы и на отворотах жилета — не сосчитать. Когда кузен Бенедикт возвращался с очередной научной прогулки, его драгоценный головной убор превращался в настоящую коробку для естественнонаучной коллекции: изнутри и снаружи он щетинился пронзёнными насекомыми.

И теперь об этом чудаке будет сказано всё, если добавить, что в Новую Зеландию вместе с мистером и миссис Уэлдон он отправился тоже из энтомологической страсти. Там его коллекция пополнилась несколькими редкими экземплярами, и понятно, что ему не терпелось вернуться и разложить их по ящикам своего кабинета в Сан-Франциско.

Итак, раз миссис Уэлдон с сыном возвращались в Америку на «Пилигриме», ничего не было естественнее, чем кузену Бенедикту сопровождать их в этом плавании.

Но рассчитывать на него миссис Уэлдон не пришлось бы, окажись она когда-нибудь в трудном положении. К счастью, речь шла лишь о лёгком плавании в хорошее время года, на судне, капитан которого заслуживал полного доверия.

За три дня стоянки «Пилигрима» в Уаитемате миссис Уэлдон в большой спешке собралась в дорогу: ей не хотелось задерживать отплытие бриг-шхуны. Туземных слуг, служивших ей в оклендском доме, рассчитали, и 22 января она поднялась на борт «Пилигрима», взяв с собой лишь сына Джека, кузена Бенедикта и Нэн, свою старую негритянку.

Кузен Бенедикт вёз в особой коробке всю свою коллекцию насекомых. Среди прочего в ней были несколько экземпляров новых стафилинов — хищных жуков, глаза которых расположены на макушке и которые до тех пор считались обитателями одной лишь Новой Каледонии. Ему настойчиво советовали обратить внимание на одного ядовитого паука — «катипо», как называют его маори, — укус которого нередко смертелен для туземцев. Но паук принадлежит не к отряду насекомых в собственном смысле, а к классу паукообразных и потому в глазах кузена Бенедикта не имел никакой цены. Вот почему он им пренебрёг, и лучшей жемчужиной его коллекции был замечательный новозеландский стафилин.

Нечего и говорить, что кузен Бенедикт, уплатив немалую премию, застраховал свой груз, казавшийся ему куда более ценным, чем все бочки с жиром и китовый ус, уложенные в трюме «Пилигрима».

Перед самым отплытием, когда миссис Уэлдон и её спутники стояли на палубе бриг-шхуны, капитан Халл подошёл к своей пассажирке.

— Само собой разумеется, миссис Уэлдон, — сказал он, — что, отправляясь на «Пилигриме», вы делаете это под собственную ответственность.

— Почему вы мне это говорите, мистер Халл? — спросила миссис Уэлдон.

— Потому что ваш муж не давал мне на этот счёт никаких распоряжений и потому что бриг-шхуна, в конце концов, не может предложить вам таких гарантий благополучного плавания, как пакетбот, предназначенный специально для перевозки пассажиров.

— Будь мой муж здесь, — ответила миссис Уэлдон, — неужели вы думаете, мистер Халл, что он колебался бы, садиться ли ему на «Пилигрим» вместе с женой и ребёнком?

— Нет, миссис Уэлдон, не колебался бы, — сказал капитан Халл, — нет, конечно! Как не колебался бы и я сам! «Пилигрим», в конце концов, хорошее судно, хоть кампания у него и выдалась неудачная, и я в нём уверен настолько, насколько моряк может быть уверен в корабле, которым командует уже несколько лет. Я говорю это, миссис Уэлдон, лишь затем, чтобы снять с себя ответственность и ещё раз предупредить вас, что на борту вы не найдёте привычного вам комфорта.

— Раз дело только в комфорте, мистер Халл, — ответила миссис Уэлдон, — это меня не остановит. Я не из тех привередливых пассажирок, которые без конца жалуются на тесноту кают или скудость стола.

Затем, посмотрев несколько мгновений на маленького Джека, которого она держала за руку, миссис Уэлдон сказала:

— Едем, мистер Халл!

Тотчас был отдан приказ сниматься с якоря, паруса развернули по ветру, и «Пилигрим», маневрируя так, чтобы кратчайшим путём выйти из залива, взял курс к американскому берегу.

Но через три дня после отплытия бриг-шхуна, которой мешали сильные восточные ветры, была вынуждена лечь на левый галс, чтобы продвинуться наветреннее.

Вот почему второго февраля капитан Халл находился ещё на более высокой широте, чем ему хотелось бы, — в положении моряка, который скорее собирается обогнуть мыс Горн, чем кратчайшим путём добраться до Нового Света.

Глава II. Дик Сэнд

Море, впрочем, было спокойно, и, если не считать задержек, плавание проходило вполне сносно.

Миссис Уэлдон устроили на «Пилигриме» со всеми удобствами, какие только были возможны. На корме не было ни юта, ни палубной рубки, а значит, не нашлось и кормовой каюты для пассажирки. Ей пришлось довольствоваться каютой капитана Халла — его скромным жилищем в кормовой части судна. Да и то капитану пришлось настаивать, чтобы она согласилась её занять. Там, в этой тесной каюте, миссис Уэлдон и поселилась с сыном и старой Нэн. Там же она обедала вместе с капитаном и кузеном Бенедиктом, для которого устроили нечто вроде каютки у борта.

Сам же командир «Пилигрима» разместился в каюте матросского кубрика — в той, которую занял бы помощник капитана, будь он на борту. Но бриг-шхуна, как известно, плавала в таких условиях, что без помощника можно было обойтись.

Матросы «Пилигрима», добрые и крепкие моряки, были очень дружны благодаря общности взглядов и привычек. Этот промысловый сезон был у них уже четвёртым совместным. Все они были американцами с Запада, давно знали друг друга и происходили с одного и того же участка побережья Калифорнии.

Эти славные люди были чрезвычайно предупредительны к миссис Уэлдон — жене их судовладельца, которому они были безгранично преданы. Надо сказать, что, имея немалую долю в доходах судна, они до сих пор плавали с большой выгодой для себя. И если при своей малочисленности они не щадили сил, то потому, что каждый вложенный ими труд увеличивал их долю при расчёте в конце сезона. На этот раз, правда, прибыль обещала быть почти нулевой, и потому они не без оснований ворчали на новозеландских негодяев.

Один-единственный человек на борту не был американцем. Португалец по рождению, но бегло говоривший по-английски, он звался Негоро и исполнял скромные обязанности кока бриг-шхуны.

Прежний кок «Пилигрима» дезертировал в Окленде, и Негоро, оставшийся тогда без работы, вызвался его заменить. Человек он был молчаливый, крайне необщительный, держался особняком, но дело своё исполнял исправно. Нанимая его, капитан Халл, казалось, сделал довольно удачный выбор: с тех пор как Негоро поступил на судно, упрекнуть кока было не в чем.

И всё же капитан Халл жалел, что не успел как следует разузнать о его прошлом. Лицо, а вернее, взгляд этого человека не вполне ему нравился. Когда принимаешь незнакомца на судно, где люди живут в тесноте и постоянно видят друг друга, следует сделать всё возможное, чтобы узнать, кто он такой.

Негоро было, вероятно, лет сорок. Худощавый, жилистый, среднего роста, очень темноволосый, со смугловатой кожей, он, должно быть, был силён. Получил ли он какое-нибудь образование? Да, об этом можно было судить по отдельным замечаниям, которые порой у него вырывались. Впрочем, он никогда не говорил о своём прошлом и ни слова не рассказывал о семье. Откуда он родом, где жил — угадать было невозможно. Что ждало его впереди — тоже никто не знал. Он лишь объявил, что намерен сойти на берег в Вальпараисо. Человек он был, несомненно, странный. Во всяком случае, на моряка он не походил. Казалось даже, что он разбирается в морском деле хуже, чем можно было бы ожидать от кока, проведшего часть жизни в море.

Однако от бортовой или килевой качки он ничуть не страдал, как страдают люди, никогда не плававшие на судне, — а для судового кока это кое-что да значит.

В общем, видели его мало. Днём он чаще всего сидел безвылазно в тесном камбузе, перед чугунной плитой, занимавшей большую часть помещения. С наступлением ночи, когда плита была погашена, Негоро уходил в отведённую ему «каморку» в глубине кубрика, тут же ложился и засыпал.

Выше уже было сказано, что команда «Пилигрима» состояла из пяти матросов и юнги.

Юнге этому было пятнадцать лет, и родители его были неизвестны. Брошенного сразу после рождения младенца взяли на попечение благотворительные учреждения; там он и вырос.

Дик Сэнд — так его звали — был, вероятно, уроженцем штата Нью-Йорк и, по всей видимости, столицы этого штата.

Имя Дик — уменьшительное от Ричарда — маленькому сироте дали потому, что так звали милосердного прохожего, который подобрал его через два или три часа после рождения. А фамилию Сэнд ему присвоили в память о месте, где его нашли, — на мысе Санди-Хук, у входа в Нью-Йоркскую гавань, в устье Гудзона.

Когда Дик Сэнд вырастет, он вряд ли будет выше среднего роста, но уже сейчас сложён он был крепко. В его англосаксонском происхождении сомневаться не приходилось. Однако он был темноволос, а голубые глаза его горели ярким огнём. Морское ремесло уже неплохо подготовило его к жизненной борьбе. Умное лицо дышало энергией. То было лицо не дерзкого, а «отважного» человека. Часто приводят три слова из одного незаконченного стиха Вергилия: «Audaces fortuna juvat» —

но приводят неверно. Поэт сказал: «Audentes fortuna juvat».

Отважным, а не дерзким почти всегда улыбается судьба. Дерзкий может действовать необдуманно. Отважный сначала думает, а потом действует. В этом и разница.

Дик Сэнд был audens — отважным. В пятнадцать лет он уже умел принимать решения и доводить до конца задуманное. Его живой и вместе с тем серьёзный вид привлекал внимание. Он не тратил понапрасну слова и не суетился, как это обычно делают мальчишки его лет. Рано — в том возрасте, когда о жизненных вопросах ещё почти не задумываются, — он прямо взглянул в лицо своему горькому положению и дал себе слово собственными силами стать человеком.

И он сдержал слово: уже почти стал взрослым в том возрасте, когда другие ещё остаются детьми.

К тому же Дик Сэнд был очень проворен и ловок во всех физических упражнениях. Он принадлежал к тем счастливцам, о которых можно сказать, что они родились с двумя левыми ногами и двумя правыми руками: всё они делают умелой рукой и всегда встают с нужной ноги.

Маленький сирота, как уже сказано, вырос на попечении благотворительных учреждений. Сначала его поместили в один из тех детских приютов, где в Америке всегда найдётся место для брошенных малышей. Затем, в четыре года, Дик стал учиться читать, писать и считать в одной из школ штата Нью-Йорк, которые так щедро содержатся на благотворительные пожертвования.

В восемь лет врождённая любовь к морю привела Дика юнгой на судно дальнего плавания, ходившее в южные моря. Там он и учился морскому делу — так, как ему и следует учиться, с самых малых лет. Понемногу он набирался знаний под руководством офицеров, которым был интересен этот маленький мальчик. Вскоре юнге предстояло стать младшим матросом, а со временем, конечно, пойти и дальше. Ребёнок, который с самого начала понимает, что труд — закон жизни, который рано узнаёт, что хлеб свой будет добывать лишь в поте лица — по библейскому завету, ставшему правилом для всего человечества, — вероятно, предназначен для больших дел: когда придёт время, у него хватит и воли, и сил их свершить.

Когда Дик Сэнд служил юнгой на торговом судне, его заметил капитан Халл. Добрый моряк сразу привязался к славному мальчику и позднее познакомил его со своим судовладельцем Джеймсом У. Уэлдоном. Тот живо заинтересовался сиротой, позаботился о продолжении его образования в Сан-Франциско и велел воспитать его в католической вере, которую исповедовала его семья.

Во время учёбы Дик Сэнд особенно увлёкся географией и путешествиями. Позднее, когда подрастёт, он собирался изучить и раздел математики, необходимый для мореплавания. Теорию он не забывал подкреплять практикой. Младшим матросом он впервые и отправился в плавание на «Пилигриме». Хороший моряк должен знать дальний промысел так же хорошо, как и дальнее плавание. Это готовит его ко всему, что может встретиться на морской службе. К тому же Дик Сэнд уходил в море на судне своего благодетеля Джеймса У. Уэлдона, под командой своего покровителя, капитана Халла. Он находился в самых благоприятных условиях.

Излишне говорить, как предан был Дик семье Уэлдон, которой был обязан всем. Лучше об этом скажут его поступки. Но легко понять, как счастлив был младший матрос, узнав, что миссис Уэлдон поплывёт на «Пилигриме». Несколько лет миссис Уэлдон была ему матерью, а в Джеке он видел младшего брата — помня, впрочем, о своём положении рядом с сыном богатого судовладельца. Но его покровители хорошо знали: доброе зерно, которое они посеяли, упало на плодородную почву. Сердце сироты переполнялось благодарностью, и если бы однажды пришлось отдать жизнь за тех, кто помог ему получить образование и научил любить Бога, он не стал бы колебаться. Словом, в пятнадцать лет думать и поступать как тридцатилетний — в этом был весь Дик Сэнд.