Долгая счастливая жизнь

Катя вдруг сказала:

– Родительский комитет с ума сходит. Клару Максимовну, может быть, уволят.

Паша взял чашку и взбаламутил на её дне кофейную гущу. Жаль, что он не умеет на ней гадать.

– Это если не посадят, – сказал он и сам же поморщился, так это прозвучало цинично.

Взглянув на часы, он снова ощутил тяжёлую лапу у себя на груди: после Валиной пропажи прошли первые сутки.

Катя проследила за его взглядом.

– Всё будет зависеть от… исхода, – сказала она.

– Что значит «от исхода»?

Катя покраснела и отвела глаза.

– Я не это хотела… Ты же знаешь.

Паша сжал зубы до боли и отвернулся в сторону телевизора. Сконцентрироваться на экране удалось не сразу, а потом… ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, что происходит.

– Прибавь звук! – неожиданно громко даже для самого себя выпалил Паша.

Катя чуть не уронила пульт, но просьбу выполнила.

– Мы находимся в национальном парке «Таганай», в считанных минутах езды от Подгорска, который не далее как вчера сотрясла страшная трагедия: шестнадцатилетний Валя Куров приехал со школой на экскурсию и заблудился в горных пещерах, – вещала из телевизора девушка с микрофоном регионального канала.

Они оба прильнули к экрану, и Паша с жестокой ясностью, словно его окатили водой вместе с ледяной коркой, ощутил: это всё взаправду. Можно сколько угодно читать новости в Интернете, можно даже побывать на месте событий самому, но жизнь выглядит совсем другой, когда видишь её в телевизоре.

– Мы попытались взять интервью у отца мальчика, Дмитрия Курова…

На экране появился Валин папа. Паша на мгновение оторопел: он даже не помнил, когда видел его последний раз, и зрение словно его обмануло – так они были похожи.

Валин папа – с такими же, как у Вали, тёмными волосами и глазами цвета неба – посмотрел в камеру с видом человека, который не может поверить в чужую наглость. В следующее мгновение он уже уходил. Микрофон метнулся за ним вместе с оператором, его попытались задержать, но он, не оборачиваясь и не замедляя хода, показал им средний палец. Цензоры замазали его на монтаже.

– …но, к сожалению, он отказался общаться с прессой.

Кадр снова переключился на ведущую.

– Поиски Вали продолжаются. А с вами была…

Паше отчаянно захотелось выключить телевизор – только пульт был у Кати, а сдвинуться с места он по какой-то невнятной причине не мог.

– Она даже ничего не сказала про поисковую группу, – заметила Катя. – А там уже третий поток.

Паша кивнул и закрыл глаза, когда началась реклама.

***

Когда воздух вокруг начал светлеть, Валя подумал: «Утро», и сам себе не поверил. Но небо посветлело. Верхушки сосен стали едва заметно на его фоне различимы.

У Вали сильно, но странно болели пальцы. То ли затекли, то ли не затекли. А вот ноги затекли точно – и спина тоже. Как только он смог рассмотреть ближайшие предметы и убедиться, что никто не пялится на него из-за них в темноте, то встал и начал, кряхтя, разминаться. Каждое движение разливалось по телу райским наслаждением. Вот что это такое – а не баунти.

Следующее, что он обнаружил: даже после вечера паники и бессонной ночи на стоге игл он всё равно не хотел есть. И пить. Это стресс так сказывается?

Умереть от обезвоживания было бы очень глупо и обидно, но никаких источников воды поблизости он не заметил, так что эта опасность становилась пугающе реальной.

Но только при условии, что ему всё ещё нужна вода.

Валя поёжился. Ночью у него было достаточно времени над этим поразмышлять, но он упорно отодвигал эти мысли подальше. Потому что – честно – мысли о том, считаешься ли ты всё ещё живым, когда вокруг бесконечный лес и темно так, что хоть глаз выколи – это точно не то, что было ему нужно.

Утро между тем почти вошло в силу. Валя смог разглядеть свой ночлег: выглядел он жалко. Он слабо пнул ветку – его оружие с несчастным хрустом развалилось на части.

Вот с чем он здесь остался. Минус палка в инвентаре.

Валя сел на землю. Если в первые часы здесь его ещё мало-мальски волновали вопросы чистоты, теперь они окончательно остались в прошлом: таким грязным он не был ещё никогда. Одежду, когда вернётся, придётся выбрасывать. Футболка от игл вся в дырках.

А теперь нужно было понять, что делать дальше.

Вале не хотелось себя жалеть. У него на это была целая ночь. Сейчас в его уставшем мозгу не осталось места даже на импровизацию: нужен был план, но ничего дельного не придумывалось. Валя посмотрел на небо. С одной стороны оно светлело быстрее – значит, там восток. Эта информация ему совершенно никак не помогала, но на всякий случай он положил под ближайшее дерево заострённый камень – чтобы знать, куда смотреть.

Паша бы сейчас уже знал, что делать. Валя грустно усмехнулся.

Его собственные планы обычно хорошо работали только теоретически – и в прошлом. Например, у него был миллион версий того, как можно было избежать первой мировой или сожжения Москвы. Ему каждый раз говорили, что история не терпит сослагательного наклонения: всякие «если бы» в её отношении не работают. А у Вали работали. И хоть он и был согласен, что с историей уже ничего не попишешь, эти микровселенные оставались жить у него в голове.

Но это всё фантазии. Ничего общего с настоящим.

Валя крутил в руках веточку. От неё очень просто отставала кора.

У папы вот тоже бы не было плана. Он бы стоял тут вместе с ним и говорил: «Я сейчас разберусь, сейчас всё будет…» Звонил бы всем подряд друзьям по детдому с деловым видом, даже если они не смогут помочь из своих городов: «Слушай, Виталик, мы тут с Валькой в лесу застряли…»

Ладно. Если задуматься, это тоже план.

Веточка развалилась. Из коры Валя сделал что-то типа кольца и надел себе на палец. Вот бы теперь исчезнуть и дойти до дома невидимкой.

Папа бы устроил много шума, не обязательно с результатом, но им обоим бы стало от этого легче. А Паша придумал бы что-то на долгосрочную перспективу. Сложносочинённое. С завитками. С разбивкой на пункты.

Вале сейчас и без завитков подойдёт. Ему нужно что-то простое и рабочее, как табурет. Табуреты собирать он умеет. Неужели с планом не разберётся?

Кольцо развязалось и свалилось с пальца. Небо окрасилось потрясающим оранжевым. Как мандариновая кожура или тюльпаны. Как кленовые листья осенью.

Валя поднялся на ноги.

Нужно наконец-то разжечь огонь.

Если вариант с камнями отпадал, нужно было придумывать новые способы, и Валя отнёсся к этому очень серьёзно.

Валежника – почти его тёзки – вокруг было в избытке. Валя нашёл толстый сук, осколком камня проделал в нём углубление и приставил к нему ровную тонкую палку. Вдохнул, выдохнул.

Поехали.

Разжечь огонь трением гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Руки очень быстро устают, а дереву хоть бы хны. Валя вспотел, предплечья ныли, но ничего не происходило.

Через несколько долгих минут – жаль, что у него не было с собой часов, – он сдался и убрал палку. Потрогал место, которое пытался распалить. По идее, оно должно было хотя бы нагреться, но нет. Ничего не изменилось.

Валя начал думать, что следующую ночь проведёт так же, как предыдущую, и пора разбивать лагерь на сосне. Солнце, которого он не видел, быстро поднималось всё выше. Света стало так много, что от его обилия пришлось щурить глаза. Мёртвые деревья тень обеспечивали только с переменным успехом.

Ему бы линзу, и огонь был бы готов моментально.

Ему бы Пашу. У Паши есть очки.

Валя вздохнул. Ладони саднило. Они покраснели. Кажется, в левой руке застряла заноза.

Ему бы Пашу. Можно даже без очков.

Вдвоём не так страшно.

А ещё лучше – с Пашей, но не здесь. Дома.

Пытаясь вытащить занозу из кожи, он сел в позу лотоса, как Бирду. Валя подумал, что надеется не успеть к ней привыкнуть, и в этот момент обратил внимание на свой сланец.

Эврика.

Конечно, совсем без обуви в лесу будет сложно, но одна обутая нога тоже не восторг. Зато верхняя его часть была прозрачной.

Валя оторвал её прямо руками – кажется, от занозы избавиться всё-таки удалось. Это была широкая дуга из гибкого пластика. Валя надеялся, что она окажется достаточно тонкой, чтобы всё сработало.

Солнце палило нещадно. Валя вкопал останки сланца в заготовленные для костра иглы и убедился, что под ним образовался маленький солнечный зайчик.

Дальше оставалось только ждать.

Времени ушло больше, чем он рассчитывал – видимо, потому что пластик был плотный и немного мутный. Но ожидание того стоило: когда Валя уже начинал думать, что у него скорее отвалится спина, чем появится огонь, иглы начали едва заметно тлеть.

Алиллуйя.

К моменту, когда костёр разгорелся окончательно и полноценно, солнце уже начало клониться к закату. Рановато для мая, и ведь Вале казалось, что день только начался.

Со временем творилось что-то странное, но он разрешил себе об этом не думать. Совсем ненадолго. Всего пару часов.

Ему просто очень хотелось это отпраздновать: его первый настоящий костёр.

Пусть даже настоящий костёр сланцем бы разжечь не удалось.

Теперь, когда небо окончательно потемнело, он наконец-то был к этому готов.

Пока было ещё достаточно светло, он вкопал по периметру опушки более-менее прочные колья – мало ли, вдруг и правда волки? Костёр горел достаточно ярко, чтобы освещать несколько метров вокруг себя, и так сильно грел, что Вале иногда приходилось отходить, чтобы остужать лицо. Крохотные искры взмывали вверх, но недалеко, как будто специально, чтобы он не волновался.

Пить и есть ему всё ещё не хотелось, и списывать это на стресс становилось всё труднее. Возможно, Бирду был прав, и теперь ему придётся провести здесь остаток существования – вечный курорт. Здесь. Среди мёртвых деревьев.

Этого он для себя точно не планировал.

Валя разомлел от тепла. Он машинально грел у костра руки, – раздражение потихоньку спадало, – следил, чтобы он не разгорелся слишком сильно, и старался не думать о том, что вообще такое этот лес.

И тут совсем рядом с ним раздался крик.

Такой же, как в прошлый раз. Резкий, громкий и надрывный.

Валя дёрнулся и чуть не упал спиной в пыль. Сердце подскочило и попыталось сбежать из тела. За долю секунды, ещё толком не поняв, что произошло, он нашарил ветку, которой ворошил огонь, и выставил её перед собой, как рыцарский меч.

Но из чащи на него смотрел не человек, не Баба-Яга, не Тьма Ночная и даже не бездна.

А цапля.

Валя разжал руку – палка упала на землю. Цапля, посмотрев на него одним серым глазом, открыла клюв и издала ещё один истошный вопль, – настоящий потомок динозавров, – прежде чем взлетела и скрылась в чёрном небе.

Валя попытался отдышаться, но на языке остался противный привкус. Он вдруг ощутил тяжесть в кармане и потянулся проверить, что в нём лежит, но ничего не нашёл.

Цапля. Первое живое существо, которое он здесь увидел, – и цапля.

Надо же.

Устроить ночлег оказалось гораздо легче, чем действительно уснуть. Валя лежал на спине, смотрел в чернильное небо и не мог перестать думать: ему кажется, или ветра здесь нет вообще? Верхушки деревьев не качались, как в нормальном лесу, а стояли неподвижно, как сталагмиты.

Если Бирду ему не врал, Валя и правда может не вырасти.

Он отогнал от себя эти мысли. Где его оптимизм?

Костёр догорал, приятно грея ему щёку. Валя сжал и разжал ладони: он понимал, что их всё ещё должно саднить, но нет. Как будто эхо боли долетало до него с опозданием, а в полёте размывалось и теряло желание иметь с ним дело.

А Вале хотелось её чувствовать. Так ярко, чтобы до пятен на внутренней стороне век. Чтобы дышать полной грудью и давиться яблоками, чтобы промокнуть под дождём, а дома переодеваться у батареи и кутаться в колючее полотенце, чтобы порез бумагой мешал жить целую неделю, а разбитые колени – месяц. И чтобы каждый раз чувствовать, чувствовать, чувствовать всем своим существом: это – настоящее.

Валя поднял руку и положил её себе на грудь. Сердце бьётся.

У него было время всё обдумать. Сколько именно, он так и не понял – оно ощущалось как-то странно. Но он был умным мальчиком.

Не бывает лесов без ветра. Особенно на Урале.

Валя зажмурился. Ни единого звука, кроме едва слышного треска костра. С тем же успехом он мог сейчас быть у Паши на заднем дворе, где у его мамы лежали камни.

Но ничего не изменилось. Лес, лес и лес.

Добро пожаловать в царство мёртвых.

В большей части мировых мифологий есть жизнь после смерти. Египтяне считали её основной, а земную – только предисловием. Скандинавы мечтали о смерти в бою, чтобы обеспечить себе место в Вальхалле. Им казалось, что там будет классно, если очень постараться.

А шумеры не хотели умирать. И древние греки. И многие, многие другие.

Побег от смерти – что может быть поэтичнее?

Валя медленно выдохнул. Грудная клетка опустилась под его ладонью.

Бирду сказал, что он попал сюда во плоти. Одиссей тоже живым приплыл в Аид. А потом вернулся оттуда и продолжил жить. И Орфей – без жены, зато с бьющимся сердцем.

И богиня Иштар.

У Вали билось сердце – даже здесь, даже сейчас, даже когда всё остальное в этом лесу казалось безжизненным и пустым. Съеденным термитами.

Он может не быть изобретательным, как Одиссей, талантливым, как Орфей или самой жизнью в виде человека, как Иштар. Но у него есть преимущество: он знает, что были прецеденты.

Ему нужно вернуться. И плевать, если ткань мироздания на это не рассчитана.

Он прорежет её острым камнем и зашьёт с другой стороны.

5. Перевод перевода перевода

Паша пропустил момент, когда Катя ушла: он спал. Прямо на столе. Вот только что слушал краем уха её негромкое размышление о школьной политике общения с журналистами и уже привычно пялился на телефон в ожидании звонка, как вдруг – очнулся один, с пледом на плечах.

Его разбудил стук дверь. Паша слез со стула, размял затёкшие конечности и пошёл открывать.

– Кто там? – на автомате спросил он.

– Ваша мама пришла, молочка принесла…

Паша отпер замок ещё до того, как фраза закончилась.

Перед ним стоял Шура – и один только звук его голоса уже снёс гору с Пашиных плеч. Если он ещё шутит, значит, пока что всё хорошо.

Или не всё, но хотя бы что-то.

– Привет, Цапля, – сказал он.

И только тогда Паша заметил его измученный вид.

Поисковая группа.

– Проходи, – сказал Паша и пропустил его вперёд.

Шура всегда носил одежду в кучу слоёв, даже когда на улице было тепло, как вчера утром. Теперь, с похолоданием, которое всё никак не хотело проходить, его наряд наконец-то оказался уместным. Почти.

Хотя не то чтобы Шуру когда-то волновала уместность. Он скорее ждал, что подстраиваться будут под него, чем наоборот. И, кажется, несмотря на яркие шмотки из азиатских магазинов, в Подгорске его особо не били.

– Есть торт, – сказал Паша. – Будешь?

– Да нет, я ненадолго, – ответил Шура и постучал его по спине. – Спасибо, спасибо, большое спасибо.

Паша осмотрелся и беспомощно развёл руками.

– Кофе, чай?

– Пакетированный?

– Да.

Шура махнул рукой.

– Лучше воду.

И так тяжело опустился на стул, что Паша подумал: подняться он не сможет. Как будто сверху на него давила вся усталость мира.

Паша метнулся за водой и уронил чашку в раковину, пока тянулся к фильтру. Грохот, наполнивший кухню, заставил их обоих подскочить. Назад он вернулся красный до ушей.

А Шура впервые на его памяти молчал.

– Сумасшествие, – сказал он после долгой паузы.

Паша дождался, пока он попьёт. Он и сам не заметил, как начал трясти ногой под столом.

– Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Шура вздохнул.

– Ну, я для этого и пришёл. Ладно. Всё не так плохо, как кажется. Там было двадцать человек волонтёров за три захода. Это много. Мы его найдём.

Паша проглотил слова о несуществующих картах и шестидесяти километрах запутанных тоннелей. Не говоря уже об экспедиции. Шура помассировал переносицу.

– Мы там все скреплены между собой верёвками на карабинах, так что не потеряемся. И я минимум трижды видел, как со сталактита капает вода, а это уже большой плюс, согласись.

Шура точно знал, на что нужно обращать его внимание. Паша немного успокоился. Неужели его настолько просто прочитать?

Хотя кого он пытается обмануть.

– С нами даже ходит собака! – продолжил Шура. Он поелозил на стуле, словно сбрасывая с плеч громоздкую шубу, и в чём-то неуловимо человеческом наконец стал похож на себя. – Огромная такая овчарка, её специально тренировали искать пропавших в горах…

Пашино сердце воспряло вместе с уверенностью в Шурином голосе, но тут же опомнилось и осело назад.

– Если всё так прекрасно, почему его ещё не нашли? – спросил он.

Куча специалистов и волонтёров, источники света и звука, собака-искатель… И один мальчик со скорее всего раненной ногой, которого они не могут найти больше суток.

– Он же не мог далеко уйти?

Шура поджал губы, и Паша подумал: чёрт, только не плачь. Если ты заплачешь, значит, на самом деле надежды нет.

Но ведь он ещё жив.

– Я не знаю, – сказал Шура. – Честно. Прости. Я не знаю.

А раньше Паше иногда казалось, что Шура знает всё.

Он дотронулся до экрана телефона: пропущенных нет. Почему-то горло и грудь сковало слепой, отчаянной паникой.

– Вы же его ещё не нашли? – спросил он.

Шура нахмурился.

– Нет, я же так и…

– Но если бы нашли, ты бы рассказал? – настаивал Паша.

– Блин, конечно! – Шура помотал головой. – Нет, у тебя паранойя. Я, конечно, не сахар, но всё-таки не настолько садист.

Паша вздохнул и откинулся на спинку стула. Невыносимо болела спина.

– И выглядишь ты ужасно, – добавил Шура. – Собираешься в таком виде Валю встречать, когда он вернётся?

Он знал, что Шура сказал это, чтобы его подбодрить. Каким бы потрёпанным, неряшливым и помятым ни был его внешний вид, они оба понимали: Валя будет выглядеть хуже.

Паша представил, что будет, если его действительно найдут.

Когда. Когда, а не если.

– Ага, – невесело ответил он. Хотел придумать шутку, но смешно не выходило.

Его вытащат из пещеры на носилках, пристегнув ремнями по всему телу. Скорая уже будет ждать – она дежурит там весь день. Он будет обезвоженным, обессиленным, искусанным слепыми пещерными животными. И Валя – если он останется в сознании, а не отключится, как только увидит спасателей, потому что схлынет адреналиновый всплеск, – будет плакать. Без слёз, потому что в организме не будет лишней воды. Не потому что он нытик, конечно. Он не такой.

Валя, который однажды пришёл в школу с растянутой лодыжкой и никому об этом не рассказал – чтобы не волновались. Которого пришлось силой отправлять в медпункт. Который никогда не просил ни у кого списать домашку.

Который ненавидит быть «неудобным».

Но если то, что тебя ищут двадцать человек, а ждут ещё хрен знает сколько – это признак того, что ты неудобный, а не безумно значимый, то Паша не десятиклассник, а космонавт.

– Ты покраснел, – сказал Шура. – Надеюсь, у тебя не инсульт, а то первую помощь я хреново оказываю.

Паша досадливо поморщился. Он сам развёл спор у себя в голове, сам разозлился и сам же не смог его выиграть – потому что убеждать некого. От беспомощности хотелось драться. Или реветь. Или и то, и другое.

Валя будет чувствовать себя виноватым, потому что заставил всех переживать и шататься по пещерам круглыми сутками. Но это будет неправильно. Ему не за что себя винить.

Зато Паше есть.

– Мы его найдём, – ещё раз пообещал Шура. – А тебе надо поспать.

– Я уже выспался, – соврал Паша.

Шура цокнул языком, хлопнул себя по коленям и встал.

– А я – нет, – сказал он. – Пойду к себе.

Паша быстро кивнул, поднялся, чтобы его проводить, и даже запоздало сообразил предложить ему остаться здесь, чтобы не тратить время на дорогу, но Шура только фыркнул с привычными искрами смеха в усталых глазах. Он уже обулся и даже открыл дверь, когда вдруг сказал:

– Ты спрашивал, почему мы его ещё не нашли.

Паша весь обратился вслух. Казалось, от того, что Шура сейчас скажет, зависела судьба всего мира.

– Потому что наша собака не сработала.

– Это какая-то метафора? – не понял Паша.

– Нет, это буквально, – Шура покачал головой. – Она за весь день так и не взяла его след.

***

Валя воткнул палку в землю и вытер пот со лба.

Чёрт знает, сколько он уже этим занимался и зачем, но Валя решил довериться интуиции. Едва слышный внутренний голос нашептал ему прямо изнутри уха, что выход из царства мёртвых как-то связан с рытьём ям. Что ж. Ладно.

Нужно же с чего-то начинать.

Вале смутно казалось, что это имеет отношение к «Одиссее», но точнее сказать он не мог: читал давно, не перечитывал ни разу. Но там это точно сработало. Вот такая связь.

Так что он мысленно начертил прямоугольник в нескольких шагах от своего лапника и кострища, нашёл палку покрепче и начал копать. Не лопата, но сгодится же на какое-то время, правда?

Неправда. Чёртовы мёртвые сосны.

Земля была не просто сухой – в ней как будто вообще никогда не было воды. Зато были камни – в каком-то невообразимом количестве. Наверное, это особенность местного ландшафта. Очень неприятная, но что делать.

Валя взрыхлил почти треть намеченной земли, когда палка сломалась под его весом. Он зашипел от боли – потому что не рассчитал и со всей силы проехался по месту слома ладонью. Острые щепки безо всякой жалости вспороли кожу.

Кровь. Чёртовы мёртвые сосны.

Но тут он почувствовал боль. Всё ещё отголоском, а не настоящую, как будто воспоминание о падении с велосипеда: вспомнишь и поморщишься. Но она была. И Валя улыбнулся. Почувствовал себя сумасшедшим, но прекратить не смог.

Однажды в детстве они с Пашей наперегонки побежали до киоска со жвачками. Было весело и свободно. Паша крикнул: «Кто последний – тот лох!» А Валя наступил на шнурок, упал и разбил нос об асфальт. Паша не заметил, что его нет. Он добежал – первым, естественно, – победно вскинул руки в воздух и только потом понял, что всё ещё у киоска один.

Валя тихо всхлипывал, собирая кровь из носа в кулак. Паша быстро вернулся и помог ему подняться, а тот разревелся прямо посреди улицы.

– Ну ты чего? – спросил Паша, неловко хлопая его по спине.

– Я ло-о-ох… – прохныкал Валя.

Паша завис ненадолго, а потом рассмеялся.

– Да не лох ты, – сказал он. – Конкурс отменяется. Больно?

– Да… – Валя шмыгнул носом и поморщился: это он зря.

– Значит, ты ещё живой, – констатировал Паша.

Он, наверное, ждал, что Валя посмеётся, но тот только уставился на него не моргая. Тогда он услышал эту фразу впервые, но запомнил на всю жизнь. Если больно – значит, ещё есть чему болеть. Ему в тот день показалось, что это гениально. Он успокоился, и они всё-таки купили себе по жвачке.

Может, это и неправда. Говорят же ещё: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Он теперь знал, что это не так.

И всё-таки ему было больно. А что может быть живее?

В горле запузырился смех. С каким-то мазохистским удовольствием Валя сжал ладонь, чтобы выдавить побольше крови. Пусть течёт.

Капля упала в пыль, и она задымилась. Валя замер, а потом встряхнул кистью. Земля зашипела и начала проседать в местах, которых коснулись кровавые брызги. Валя запустил в неё руку, и она прошла без проблем. Почва сдулась в порошок, как мыльная пена.

Валя выдохнул смешок, потом ещё один – и расхохотался.

У Гомера это тоже было: кровавая жертва. А он и забыл, как всё было просто. Камни превращались в труху, кровь разъедала землю, как кислота. Дым клубился перед его лицом, забивался в ноздри, в лёгкие, под веки. Почему-то он пах кофе, гранатами и немного клубничным вареньем.

Смех перетекал в истерику, но кого ему тут стесняться? Пусть Бирду смотрит, если хочет, – ему всё равно. Сотрясаясь всем телом, Валя безотчётно вытер рукой лицо – и кожа окрасилась кровавой грязью. У него шла кровь, у него было сердце, и ему удалось размягчить эту чёртову проклятую землю.

А значит, хоть на что-то он был способен.

***

Несмотря на обещание Шуры, что скоро Валю найдут, потому что новую собаку вот-вот должны привезти из Челябинска, на следующий день ничего не случилось.

Праздники закончились, но школа отменила занятия. Пашина личка до сих пор разрывалась от сообщений. В какой-то момент он не выдержал и удалил почти все мессенджеры. Прошёл слух о том, что новая собака не только никак не помогла поисковой группе, но и провела двадцать минут, отчаянно лая во всех направлениях.

Уведомления предлагали ему посты с новостями каждые несколько минут. Катя с утра спросила, как он себя чувствует. На её сообщение Паша поставил дурацкую реакцию и выключил телефон.