Шумеры зовут домой

– Прости, что не уследили за твоим другом, – сказала женщина.

Паша не знал, что на такое отвечать.

Женщина представилась Любовью Андреевной, попросила охрану отодвинуть ограждение и под разочарованный гул репортёров провела их в музей. Паша отстранённо подумал, что его фотография скоро окажется во всех новостных пабликах города, но решил разобраться с этим позже – или не разбираться вообще.

Вместо того, чтобы повести их вглубь выставочных залов, Любовь Андреевна свернула в дверь с табличкой «Только для сотрудников» и, пропустив их вперёд, с мягким щелчком закрыла её за собой.

Кабинет был так завален папками с документами, словно кто-то только что перебирал их в спешке и панике. Любовь Андреевна нажала кнопку на чайнике, убрала папки с двух стульев и, собирая волосы в хвост, посмотрела на них усталыми глазами.

– Присаживайтесь. Чай, кофе?

– Мы здесь не за… – начал было Паша, но бабушка его перебила.

– Нам два чая: зелёных, неразбавленных и без сахара, но с вишней в коньяке, – сказала она.

Любовь Андреевна медленно опустила руки.

– Лампа, прости, но у меня нет…

И Евлампия Аркадьевна достала из кармана плаща коробку конфет.

– Есть, – сказала она. – И поговори с нами, Люба. По старой дружбе.

Если идти прямо по пещерам Кигальнуги, маршрут продлится всего четыре километра. Это сорок минут пути – час с учётом незначительных травм.

Но это – только если прямо.

Каждая пещера открывает доступ к ещё нескольким, от двух до четырёх. Первая экспедиция, отправившаяся туда ещё под руководством Сафина, заблудилась и двое суток бродила по ним в темноте, по десятку раз отмечая пройденные повороты и развилки, пока совершенно случайно не вышла к началу маршрута.

Если бы про это им рассказывали на экскурсии, они бы слушали гораздо активнее.

В какой-то момент Любовь Андреевна замялась и посмотрела на Пашину бабушку.

– Мне точно продолжать? – спросила она, глазами указав на Пашу.

– Детям врать нельзя, – с видом тибетского нравоучителя сказала бабушка и затушила вторую подряд сигарету.

Даже если правда им не понравится.

В общей сложности длина Кигальнуги оценивается более чем в шестьдесят километров. В общей – потому что точно измерить комплекс до сих пор не удалось никому. Поэтому карт нет в свободном доступе: в достоверном виде их просто не существует.

Паша конспектировал всё, что она говорила, и чувствовал, что только что съеденная конфета вот-вот попросится наружу, как будто кислота в его желудке вдруг стала радиоактивной. Он старался не думать ни о чём, только записывать, только отмечать важное, только подсвечивать надежду.

А выходило, что её почти нет.

Хорошая новость: там есть вода. Близость второй и третьей Шумги, Большого Киалима и других горных рек подразумевает наличие родников и грунтовых вод. Минимум в двух пещерах видели подземные озёра.

В двух. Из девяноста.

И это – плохая новость.

Если смотреть на схему Кигульнаги сверху, она будет выглядеть, как семейное древо, в котором почти каждая пара родителей – многодетные. Ходы в катакомбах различаются по ширине и дальности от поверхности, а некоторые вливаются в комплексы других гор, образуя одну из самых длинных в России пещерных цепей.

Это ловушка природы.

Паша прекратил записывать.

– И после этого вы перекрыли вход туда вытяжной лентой? – спросил он.

Он приехал сюда не злиться. Он здесь не для этого, – а чтобы получить информацию, которую больше негде найти. Успокойся. Успокойся.

– Мы собирались сделать там ещё один выставочный зал… – ответила Любовь Андреевна, и по ней было прекрасно видно: она знала, как глупо это звучит.

– Вы поставили дверь в комнате, в которой пьёте чай, но не у входа в грёбаный лабиринт?

– Павел, – сказала бабушка.

Паша её проигнорировал.

– К вам на экскурсии ходят детские сады. На его месте мог быть пятилетний ребёнок, вы это понимаете?

А оказался шестнадцатилетний. Которому кое-кто сказал вырасти.

Он всеми силами пытался взять себя в руки и смотреть на это со стороны, мыслить здраво, но после всего этого… Она ещё говорит ему: «Прости, что не уследили».

За твоим другом.

Во всём.

Этом.

Шуме.

***

Когда Валя был маленьким, папа однажды взял его с собой на работу.

– Только сиди в комнате и никуда не выходи, – говорил он, ведя по межгороду свою потрёпанную Ладу «Гранта» цвета химозного какао за шестьдесят рублей из автомата. – Там вокруг лес и волки. Волки кусаются.

Шестилетний Валя не отлипал от окна, восторженно разглядывая проносящиеся мимо деревья, остановки маршруток и идущие на обгон машины. Он никогда раньше не выезжал из Подгорска.

– Как в сказках?

– Да, только в сказках они выдуманные, а тут настоящие, – папа бросил на него взгляд через зеркало заднего вида. – Валька, сядь, пока меня гаишники не штрафанули.

Валя сел. Детское кресло было ему великовато, но он не жаловался. Он ехал путешествовать.

– В сказках волки злые.

– Ага, тут тоже, – папа постучал пальцами по рулю. – А ещё дяди злые. И тёти. Если будут стучать в дверь, никому не открывай.

– И тебе не отклывать?

– Валька, не тупи. Как дома, та же схема. Если рвутся, ори «пожар».

– Пожа-а-а-л… – послушно протянул Валя и вдруг снова вскочил.

– Валька, б… блин, сядь, а!

– Папа-папа-папа! – заголосил Валя, тыча пальцем в стекло.

Папа перевёл взгляд в нужную сторону.

– Хм, – выдал он через какое-то время.

А потом взглянул на часы, замедлил ход и припарковался на обочине.

– Хочешь посмотреть?

С восторженным визгом Валя вылетел из машины и остановился у самой кромки леса. Трепет переполнял всю его маленькую детскую фигурку.

Лес был ненастоящий. Настоящий был до этого: зелёный, яркий и красивый. Там везде стояли знаки, что можно увидеть оленя, и плакаты, чтобы люди тушили костры. А с этим что-то было не так.

Папа заглушил двигатель и вышел из машины. Валя поднял голову и увидел папино лицо – высоко-высоко, среди верхушек деревьев. Вот такой тогда был папа: крутой и гигантский, как великан.

Валя тоже таким будет, когда вырастет.

– Это мёртвый лес, – сказал папа. – Его съели термиты.

– Мёлтвый лес… – повторил Валя. Деревья смотрели на него пустыми глазницами-дуплами. Они были тонкие и ломкие, и некоторые, упав, ложились на остальных и подняться обратно уже не могли. – А кто такие телмиты?

– Это такие жуки, – объяснил папа. – Они едят древесину.

Потом они сядут в машину и поедут дальше. Папа скажет, что они едут на турбазу («А кто такая Тулбаза?») и вечером будет играть музыку, чтобы дяди и тёти танцевали. А Валя будет лежать на кровати в номере, зачарованно трогать красивое одеяло в цветочек и слушать папины «туц-туц-туц» и «я не вижу ваших рук!», глухо слышные из окна.

И думать о лесе.

Потому что они уедут, и Валя вырастет, и папа вернёт его в Подгорск. А лес будет всегда. Мёртвый лес, который съели термиты.

Вот где он это видел. Вот где он был теперь.

Дерево прямо перед ним сломалось вдвое, как полая тростинка, и запуталось в стволах соседей. И правда сосны. В мыслях всплыл голос географички: «В горно-лесной части Челябинской области преобладают хвойные леса…»

Воздух был сухим и пыльным. Земля под его ногами – тоже. Валя неловко перебрал пальцами босой ноги и почувствовал неприятные уколы пожелтевших опавших игл. Они искололи его ступню в десятках мест, но Валя с ужасом осознал, что не ощущает боли.

Он один непонятно где, понятия не имеет, что делать дальше, на нём только один сланец, а рогатый парень сказал, что он умер.

– Ау-у-у! – крикнул Валя.

Где-то вдалеке на это надсадно отозвалась птица, а потом снова воцарились тишина и безветрие.

«Расслабься и наслаждайся смертью», вспомнил Валя, и по его загривку побежали мурашки.

В лесу начинало темнеть.

3. Лес без ветра

Паша не вышел из комнаты, а вывалился: ему казалось, ещё секунда – и он кого-то ударит. С учётом того, что выбор и так был невелик, этим кем-то могла оказаться Любовь Андреевна.

А в музее было ещё холоднее, чем на улице.

Он прислонился к стене. Дыши. Успокойся. Она была такой ледяной, что он чувствовал это даже через толстовку. Холод оседал в скелете, смешиваясь с костным мозгом. Если двинется, расколет его на льдинки.

Дверь открылась и закрылась, – он даже не обернулся. Бабушка остановилась рядом с ним и отпила чай из картонного стаканчика. В её руках он выглядел неуместно. Ей бы больше подошёл императорский фарфор.

Она его не торопила, а Паша пытался справиться с ощущением, что у него на груди сидит и не даёт ему дышать тяжёлый таёжный зверь.

Бабушка снова глотнула чай.

– Не хочу читать тебе мораль, – сказала она, – но мне только что звонила твоя мать.

Паша что-то неразборчиво промычал.

– Ты ведь знаешь: если она мне звонит, это крайняя мера. Почему ты не сказал ей, что едешь в музей?

– Потому что это было очевидно, – наконец-то выдохнул Паша. – Я бы в любом случае поехал.

Бабушка вздохнула, отдала стакан ему в руки и достала из кармана сигареты.

– И откуда в тебе мои гены? – спросила она, щёлкнула дорогой зажигалкой и прикурила сигарету прямо под знаком «не курить».

Паша усмехнулся. Зверь размял лапы, зевнул и спрыгнул с его груди, оставив только воображаемый запах палёной шерсти.

– Тебе нужно ещё что-то спрашивать?

Паша помотал головой. У него был список вопросов, который он прокручивал в мыслях по дороге: крутость спусков, опасность ближайших пещер, живут ли в них летучие мыши и каковы вообще масштабы катастрофы. Всё это улетучилось – вместе с его желанием общаться с этой женщиной.

Она не расскажет ему ничего по-настоящему полезного. Она ничего не знает.

Бабушка размяла запястье с сигаретой.

– Тогда пойдём.

– А тебе не надо..?

– Я уже попрощалась. Ничего не забыл?

Паша покачал головой. У него с собой ничего и не было: только блокнот с карандашом и мятая сотка в кармане на проезд.

– Вот и правильно. Никогда не бери больше вещей, чем сможешь унести, выбегая из подсобки в истерике.

– Я не в истерике, – сказал Паша и вдруг забыл всё, чем собирался продолжить мысль.

Из глубины музея вышел Дамир.

Евлампия Аркадьевна проследила за его взглядом и вопросительно вскинула бровь.

– Твой друг?

– Да… Бабуль, я на минутку, ладно?

Она махнула рукой, и сигарета прочертила полукруг в воздухе горящей оранжевой точкой.

Бутылка воды дрожала у Дамира в руках. Он выглядел ужасно – примерно как человек, который только что шарахался по бесконечным пещерам в кромешной темноте.

Ах да.

Заметив Пашу, он побледнел ещё сильнее, а Паша хотел спросить, что там происходит, как продвигаются поиски и получается ли у них хотя бы что-то, но не смог даже открыть рот. Во второй раз за две минуты все заготовленные вопросы испарились из его головы. Журналиста бы из него не вышло.

Они смотрели друг на друга молча, и до Паши внезапно дошло, что глаза у Дамира красные совсем не из-за бессонной ночи.

– Прости, Паш, – сказал он и вытер ладонью влажные ресницы. – Я больше не могу… там находиться. Я просто не могу.

Паша не ответил. Дамир – тот самый Дамир, который на осеннем матче чуть ли не в одиночку разгромил команду из Златоуста, а неделю назад за шкирку вывел из спортзала семиклассника, который травил мальчика помладше, – сжал на прощание его плечо и пошёл в сторону выхода. Его силуэт в свете внешнего мира казался нарисованным тушью.

У Паши пересохло во рту. Он обернулся на шаги и оказался лицом к лицу с тем же спасателем, с которым общался вчера. Тот устало смотрел Дамиру вслед. На его усах и висках осели влажные капли.

– Пустите меня вместо него, – попросил Паша.

По сравнению со вчерашним, он чувствовал себя маленьким и слабым. Весь воинственный настрой остался снаружи. Его унесли холодные камни и зелёный чай.

Но Валя был в пещерах. И у него никто не спрашивал, может ли он всё ещё в них находиться.

Спасатель посмотрел ему в глаза.

– Нет, – чуть ли не по буквам произнёс он.

И ушёл назад, оставив Пашу с пустым картонным стаканчиком, блокнотом в кармане и самым стыдным чувством на свете.

Облегчением.

– Пойдём, – сказала бабушка и мягким движением потянула его к выходу за локоть. – Нам пора.

Паша позволил себя увести. Ступенька за ступенькой спустить по лестнице, огибая раздражённых журналистов. Даже усадить в машину.

Шестьдесят километров, девяносто пещер и сорок минут – но это только по прямой.

Если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит в ответ.

– Хочешь совет от старой мудрой женщины? – спросила бабушка.

Паша ехал с ней в обратную от музея сторону и при каждом дорожном ухабе бился виском об оконное стекло, но упорно не менял позу.

– Ты не старая.

– Скажи ещё, что не мудрая.

Паша выдохнул смешок.

– Ну?

– Если тяжело, подумай о чём-то другом. Самоедство до добра не доведёт и никому не поможет. Включая Владимира.

– Валю.

– Включая Валентина.

Паша закрыл глаза. В бабулиной машине пахло вишней и гранатами. В какой-то момент жизни, ещё до Пашиного рождения, она сделала эти оттенки красного частью личного бренда.

– У тебя крутая машина.

– Ох, Павел, – бабушка расплылась в улыбке.

Самые счастливые воспоминания из раннего детства у Паши были о поездках на этих бордовых «жигулях». Они случались редко, но каждый раз запоминались надолго – как молочный коктейль на Дне города или последние минуты перед Новым годом.

– Я на этой машине в девяностых уезжала от бандитов по свежезасеянному полю, – пустилась в воспоминания бабушка.

Паша устроился поудобнее, чтобы её видеть. Она вела машину одной рукой, второй непрерывно стряхивая пепел с сигареты в окно.

– А уж как я твоего деда на ней везла до Байкала! О, вот это был отпуск, вот что я тебе скажу. Три дня в дороге, а он мне всё песни пел…

Начала сказываться почти бессонная ночь. У Паши слипались глаза. В детстве он боготворил её умение рассказывать истории: будучи взрослой, которую он видел реже всего, она была для него и зубной феей, и Снегурочкой, и Дедом Морозом. Каждая её байка обрастала в его мыслях волшебством и отвагой, особенно – когда он рассказывал о ней…

Вале.

– …И вот мы въезжаем на заправку, а за нами всё гонится эта бешеная собака…

Как же пахнет гранатами.

– …А он берёт и кидает в меня камень! Согласись, вот уж неандерталец. Не знаю, что бы я с ним сделала, если бы он повредил фару…

– Бабуль, – перебил её Паша.

Она, не отрывая глаз от дороги, кивнула ему подбородком: слушаю.

– Думаешь, его спасут?

Бабушка вздохнула и затянулась ставшей изрядно короче сигаретой.

Детям врать нельзя, да?

– Думаю, если вещи, находящиеся вне сферы нашего влияния. Ему понадобится удача, мозги и выдержка. Если всё это у него есть, шансы будут только расти.

Паша снова отвернулся к окну. Лес, лес и лес.

– Мозги и выдержка точно есть, – сказал он.

Насчёт удачи он не был уверен.

Его район состоял из старых-старых частных деревянных домов. Почти у всех были огороды и сады, часть их соседей выращивала кур, а у пожилой женщины в конце улицы даже жила корова. Дом Пашиной семьи тоже была старым и деревянным, но в общее настроение всё-равно почему-то не вписывался. Деревом от него пахло, а вот старостью – уже нет.

Да и коровы у них не было. Зато на крыльце вместо неё и куриц сидела Катя.

– Как интересно, – сказала бабушка, увидев её ещё на повороте.

Паша оторвал голову от окна.

Стоило ему открыть дверь машины, Катя вскочила на ноги, одёрнула юбку и начала говорить:

– Прости, что я вот так, без предупреждения… Я просто подумала, что тебе нужна поддержка, а меня ещё и в поисковую группу не пускают, ну я и решила…

Она резко втянула воздух, остановилась на половине фразы и протянула вперёд руки с картонной коробкой.

– Я сделала торт.

Паша не знал, что сказать, – и поэтому не сказал ничего. А Катя, расценив это молчание по-своему, опустила коробку на ступеньки.

– Павел, веди гостью в дом, а я поехала, – сказала Евлампия Аркадьевна. – И… звони в любое время. Я птица ночная. Не разбудишь.

Паша коротко кивнул, и шины «жигулей» зашуршали по асфальту.

– Привет, – наконец-то сказал он.

Катя медленно подошла к нему и обняла одной рукой, уткнувшись лбом ему в грудь. С учётом роста их обоих только так и получалось.

– Привет.

Паша неловко положил руку ей на спину, но тут же её убрал. Ощущение было, как будто это не его рука. Он прочистил горло.

– А ты чего сразу не зашла? Холодно же…

Катя отстранилась и фыркнула.

– Увидела твою маму… и решила лучше подождать.

Паша неловко улыбнулся: мама злилась не на неё, а на него, да и то… не то чтобы злилась.

Дело привычное.

– Мам? – позвал Паша, когда они вошли в дом. Мама обернулась на них через плечо. Перед ней на столе раскинулась армия банок и коробочек. Она разбирала шкаф. – Это Катя.

Мама долго смотрела на неё и молчала.

– Приятно познакомиться, – наконец сказала она и перевела взгляд на Пашу. – На пару слов.

– Прости, я не хотел… – начал Паша заранее заготовленную речь, когда они отошли в коридор.

– Брось. Что там известно?

Паша набрал в грудь побольше воздуха. Блокнот в кармане стал словно тяжелее: одно лишнее движение – и утянет Пашу к центру земли.

Шестьдесят километров, девяносто пещер. И ни фонарика, ни карты, ни плана.

А ему принесли торт.

– Сын, – так сказала мама, что от этого повеяло угрозой. Вроде: «Я в любом случае узнаю, лучше скажи сейчас».

Паша поджал губы и промолчал.

– Пока не нашли?

Он мог бы рассказать про Кигальнуги, Ираллу, подземные лабиринты национального парка, экспедицию Сафина, пещерное семейное древо… Но только помотал головой. Мама нахмурилась, наверняка разглядывая у него на лице красные пятна. Как и всегда, Паша понятия не имел, что происходит у неё в голове.

– Не хорони его раньше времени.

Было слышно, как на кухне закипает чайник. Торт на весь этаж пах клубничным вареньем.

– Отвлеки её ненадолго, – шепнул Паша маме и понадеялся, что мольбы в его взгляде хватит, чтобы её уломать.

Поднимаясь вверх по скрипучей лестнице, он ещё слышал, как она сказала Кате:

– Он плохо себя чувствует. Нож в ящике. И расскажи мне уже, что там случилось.

Паша жил на чердаке, в комнате с мансардным окном. Ему это нравилось: в окно здорово стучали дождь и ветер, как будто крыши не существовало, и Паша жил в стеклянном шаре.

Сейчас, несмотря на самый разгар дня, в комнате было темно и холодно. Паша подошёл к тумбочке и рылся в ней, пока не обнаружил атлас.

Ему срочно нужна была карта, и она нашлась в самом конце, на развороте «Родной край». Стык Среднего и Южного Урала. Челябинская область во всей красе.

Паша схватил чёрный маркер и начал обводить территорию.

Во-первых, Иралла. Её он обозначил жирным кругом.

Границы пещерного комплекса Кигальнуги с южной стороны доходят почти до Магнитки, на севере забираются в Аршинский заказник, к подножию горы Карандаш, а с восточной стороны теряются, но могут доходить аж до Киалимского водохранилища. Даже если принимать в расчёт, что далеко не каждый метр в этих пределах заполнен пещерой…

Это огромная территория.

Паша взял получившуюся карту в руки и подавил в себе импульсивное желание её разорвать. Ярким красным крестом он отметил на ней музей и, закончив, на мятый скотч прикрепил карту к обоям.

Где-то там ходит Валя.

Валя, который однажды чуть не упал в обморок, когда увидел сороконожку. Который отдавал ему корки от пиццы. Который любил ходить по музеям и однажды минут двадцать рассказывал, на каком классном квесте побывал в местной библиотеке.

Его лучший друг.

Передвигается по пещерам на ощупь.

– Зачем ты пошёл вглубь… – прошептал Паша.

Если бы он остался на месте, спасатели бы нашли его, как только спустились вниз. Но он не остался, а двинулся наугад. С кровоточащей раной. Вперёд. В темноту.

Потому что испугался.

Паша глубоко вдохнул, но не смог выдохнуть. Ледяная сеть паутиной стянула трахею.

Надо возвращаться. К нему пришли. Он не может бросить Катю с мамой до скончания времён, это просто жестоко…

Но ещё пара минут у него есть. Всего пара минут.

Паша как был, в носках и толстовке, влез под одеяло и уткнулся в подушку лицом.

А у Вали никакой подушки нет. И одеяла тоже, – противным голоском зашептал ему блокнот.

Он весил как глиняная плита.

***

Первое правило выживания в лесу: запаниковал – всё равно что умер.

Валя зажмурился – так крепко, что в ушах зазвенело, а когда открыл глаза, мир вокруг немного прояснился. Никакой смерти от паники. Не дождутся. Не в этой жизни.

По-крайней мере, он очень постарается.

Если ты растёшь в маленьком городе, затерянном между горами посреди тайги, ОБЖ воспринимаются не как бессмысленные уроки, на которых под бубнёж учителя можно поспать, а как действительно важный предмет. Они все видели эти заголовки:

«Ребёнок пропал в лесу…»

«Тело пожилого мужчины принесла горная река…»

«Подросток пошёл по грибы и не вернулся!»

У них в области только за этот год уже пропало сто с лишним человек – а ведь это только май.

Народные приметы не работают. Мох и муравейники не всегда подскажут, где искать север.

Нужно думать головой. Валя это умел. Умел же, правда?

Самым рациональным показалось собрать лапник. Елей поблизости не оказалось, так что он оборвал десяток веток с ближайшей сломанной сосны и сложил их на опушке, где места было больше всего. Потом пришлось найти хороший кусок коры и долго сметать им хвойные иглы в кучу подальше. Валя окопал самый безжизненный клочок земли кругом и насыпал в него древесной трухи, иголок и маленьких иссохших сучков.

Темнота продолжала сгущаться так быстро, словно кто-то постепенно убавлял яркость фотографии. Вскоре Вале пришлось щуриться и отчаянно моргать, чтобы хоть что-то увидеть.

Нужно было разжечь огонь. Значит, понадобятся камни. За это Валя волновался меньше всего: их вокруг было так много, что хватило бы на целую крепость. Может, даже на каменного снеговика вместо стражника. Два подходящих нашлись совсем рядом.

То есть… ему казалось, что они подходящие.

От первого же удара друг о друга камни начали крошиться. Валя на всякий случай ударил ещё раз – и камень в его правой руке попросту раскололся пополам.

Обещание не умереть от паники больше не казалось таким уж нерушимым. Валя задержал дыхание, чтобы успокоиться, но сердце только заколотилось раз в двести быстрее, как у кролика. Валя шумно втянул воздух. Его не хватало. Ну конечно, он же разряжен, это же горы!..

И тут он понял, в чём была проблема.

У земли нет наклона. Их учили: если заблудились в горах, идите вниз. В идеале – найдите реку, она подскажет дорогу. Идите по течению. Главное – спуститесь, потому что люди живут у подножий, а не на пиках. Потому что именно вниз стекает вода, а вода – это жизнь.