Долгая счастливая жизнь

Йохевед Дабакарова

Долгая счастливая жизнь

Пролог

Человек отходил все дороги,

отпел свою песню,

А затем человек был отпет.

Но я жду на пороге, меня покрыла плесень.

Но я жду на пороге

В надежде ещё раз сказать: «Привет».

Дарья Виардо – «Возвращайся домой»

– Я тебе рассказывал про Инанну, которая Иштар? – спросил Валя. Паша сполз ещё ниже по столу.

Электричества не было уже два часа, и восстанавливать его в ближайшее время никто не собирался. Валя стоял на стуле и искал на верхних полках свечи. К темноте они толком не подготовились: теперь Паша держал в вытянутой руке телефон с фонариком, чтобы Валя не свалился, и сокрушался, что они не могут поиграть в «Майнкрафт».

Валя на стуле привстал на цыпочки – всё-таки, он был мелким даже по меркам своих двенадцати лет.

– Ну давай, – сдался Паша.

Валя нашёл свечку. Одна – есть.

– Жила-была Иштар-Инанна, самая крутая богиня Месопотамского пантеона…

Паша что-то заворчал в сгиб локтя. Они не так часто оставались у Вали с ночёвкой – время хотелось использовать как-то эффективнее, чем за поиском воска.

Вторая – есть.

– Иштар это как бы богиня-Жизнь. И у неё была сестра-Смерть, Эрешкигаль… Это значит «Великая подземная госпожа». Круто?

– Ну… круто.

Валя слез со стула, передвинул его немного вбок и влез обратно.

– Иштар решила спуститься в подземное царство, чтобы… ну, вроде как забрать у сестры власть. Так вот, она спускается, проходит через всякие ворота и говорит Эрешкигаль: так-то так-то, дорогая сестра, вот я к тебе в гости… О, спички.

Паша поднял голову, а Валя спрыгнул на пол и чиркнул по коробку, расставив свечи на столе. С тёплым, настоящим светом атмосфера сразу стала другой. Они затихли ненадолго, глядя, как огонь обнимает фитильки. Паша выключил фонарик.

– Ладно… две штуки – это как-то траурно, – сказал Валя и снова полез на стул. – Так вот… Эрешкигаль ей не поверила.

Паша что-то промычал, чтобы показать, что слушает. При свечах он стал собраннее.

– Там дальше довольно кровавая сцена… Если в двух словах, то Эрешкигаль её убила и повесила на крюк, – продолжил Валя.

– М-м-м, семейные узы.

– Я тоже удивился! Но Иштар же Жизнь, помнишь? Пока она была в подземном царстве, на земле всё остановилось. Ничего не росло, женщины не могли родить, вообще полная жесть…

Паша опустил подбородок на скрещенные на столе руки.

– Там ещё был бог мудрости, Энки, – сказал Валя. – Он на это всё посмотрел, сделал из глины человечков и отправил их спасать Иштар.

– И?

– И они её спасли.

– Потрясающе, – Паша закатил глаза. – В чём подвох?

– В том, что ты не можешь выйти из царства мёртвых, не оставив никого вместо себя. «Голова за голову»… Я третью нашёл, лови.

Паша поймал свечу, зажёг её от уже горящей и поставил на подоконник. Кухня постепенно становилась светлее.

– Иштар пошла по миру с кучей демонов за спиной. Она искала кого-то, кто умрёт вместо неё. Приходила к своим друзьям, а они ей говорили: нет, ты чего, мы ещё жить хотим… И она их не трогала. А потом пришла к своему мужу, Думузи…

– Даже так.

– Ага. Она к нему пришла, а у него не траур, а пир. Она умерла, а он веселится. Понимаешь?

– Такое себе.

– Она тоже так подумала. Поэтому и отдала его нафиг демонам, и он остался в царстве мёртвых вместо неё.

Паша выдохнул смешок.

– Прикол. Это конец?

Валя расплылся в улыбке.

– Не-а. Можно сказать, только начало.

Он передал Паше ещё одну свечу, и тот, запалив фитиль, оставил её у себя в руках.

– Иштар его пожалела, и они начали меняться местами: полгода на полгода. Пока она на земле – лето, а когда Думузи возвращается, начинается зима. Это календарный миф.

– У греков тоже что-то такое было.

– Ага. С Персефоной.

Паша вздохнул. Валя обернулся через плечо и увидел, что он греет руки у огонька.

– У меня с тобой иногда ощущение, что я на уроке, только учителю не всё равно на предмет.

– Вау! Вот это комплимент…

У Вали все руки стали чёрными от пыли. Он достал тряпку, смочил её в воде и решил заодно заняться этой проблемой.

– Хочешь, я тебе вообще мозг сломаю? – спросил он.

– Давай. Жги.

– Я читал, что этот миф вообще нельзя вот так воспринимать, – сказал Валя. – Потому что его изначально поняли неправильно.

– Ну давай с начала, – сказал Паша. Улыбка полезла на лицо сама собой, настолько была заразительной.

Валя светился.

– Брак с божеством делает человека не совсем человеком. Есть такая штука, называется Ме. Это энергия, которая во всём есть. Они поженились – и Иштар стала чуть-чуть человеком, а Думузи – чуть-чуть богом, потому что их Ме смешались. Понимаешь?

Тряпку он промыл и выжал. Паша притих.

– Думузи пировал не потому что она умерла, а потому что почувствовал, что она вернулась, – сказал Валя. – А она отдала его в подземный мир не чтобы от него избавиться, а потому что знала, что он сможет оттуда выйти. Поэтому шумеры и аккадцы пытались заключить брак с Иштар – не буквально, конечно, это церемония такая… Потому что тогда у них тоже будет шанс. И… ой, смотри!

Он бросил тряпку в раковину, спрыгнул вниз и показал Паше плоскую длинную коробку: бенгальские огни.

– Знаешь, от чего у меня мурашки каждый раз? – спросил он.

– От чего?

Валя достал одну палочку.

– У нас до сих пор есть и лето, и зима, – сказал он. – Тысячи лет прошли… а они ещё меняются.

Подожжённый бенгальский огонь рассыпался в воздухе ворохом искр – карманным костром для карманных шашлыков и картошки в фольге. Искры отражались в окне, стеклянной двери духовки и Пашиных очках.

– Красиво, – тихо сказал Паша.

Мурашки, мурашки, мурашки.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: 1. Голос из прекрасного далёка

Шестнадцатилетний Валя краем глаза наблюдал за тем, как Паша рисует в блокноте. На листе под его карандашом между идеальными линиями перспективы проявлялась внутрянка везущего их в горы автобуса.

– Сколько раз ты уже там был? – спросил Паша.

Валя закусил язык.

Недовольства остальных ребят он не разделял, но понимал: мало кому хочется ехать в музей вместо аквапарка; тем более, Сафин у всех и так уже в печёнках сидит. Школа имени Сафина, сквер имени Сафина, улица и трамвайная остановка тоже имени Сафина. Чтобы было хоть какое-то разнообразие, автовокзал назвали в честь Константина Ильича. Это тот же Сафин, только по имени-отчеству. Если бы Подгорск однажды переименовали в Сафинск, никто бы не удивился. Так ощущается жизнь в городе, в котором за всю историю родился только один известный человек: как будто у всего – даже у тебя – его тень.

Но Валя всё равно им восхищался.

Музей имени Сафина был одним из немногих мест, которые назвали так не ради галочки, а за дело. В нём хранились его открытия: настоящие сокровища настоящей древней цивилизации. От них пахло ветхостью, пустыней, золотом и глиной.

Валя уже давно перестал пытаться избавиться от мурашек. Здесь они с него не слезали.

Национальный парк решил сделать музей своей визитной карточкой, «жемчужиной Урала». В нём было несколько выставочных залов с находками Сафина из экспедиций, прямо от шумеров, и всё это – в облагороженной пещере внутри огромной горы Ираллы.

Всё, мурашки, правда, можете прекращать.

Паша ждал ответа.

– Э-эм… Раз семь где-то? – сказал Валя.

Пятнадцать. На самом деле пятнадцать.

Паша многозначительно посмотрел на него поверх очков в новой оправе. С ними он был похож на студента, как будто сразу стал старше и ещё серьёзнее, чем раньше.

– Понятно.

Валя предположил, что дальше он его уже не слушал. Зато на сидении через проход, услышав их, хохотнул Шура – старшеклассник, ведущий для них киноклуб.

– Супер! Если заблудимся – выведешь нас оттуда, – сказал он и хлопнул Валю по плечу, прежде чем все они выбрались из автобуса, чтобы муравьиной стайкой побрести к музею по лестнице.

За два часа до того, как Валя Куров пропал в пещерах Уральских гор, экскурсия шла по плану.

– …начиная с 1989 года Константин Ильич Сафин посвятил себя активной преподавательской деятельности, и многие учёные, чьим руководителем и наставником он был, стали светилами современной археологической науки…

Сорок человек отличников и активистов их старшей школы изнывали от скуки и всеми способами старались это показать. Кто-то демонстративно храпел, кто-то медленно сползал по стенам, а большинство просто смотрели в никуда пустыми глазами, каждый – внутри своей головы.

– Мы сейчас могли бы в бассейне плавать… – жалобно протянула одна из девочек.

Кто же виноват, что идея с аквапарком умерла, едва родившись. Музей – центр притяжения в их город финансов. Конечно, у школы будет с ним соглашение на экскурсионные программы. Да, даже – и особенно – на выходные. И на майские праздники тоже.

Но экскурсовода и правда могли найти получше. Та, что им досталась, материал выдавала не предложениями, а целыми абзацами и вызывала у всех сонливость. Обидно, у них ведь была ещё эта чудесная женщина, которая про Сафина рассказывала, как про своего друга…

Валя под шумок ускользнул читать этикетки экспонатов и краем глаза заметил, что Паша провожает его взглядом. В ответ на это он обернулся, подмигнул ему и показал язык.

Какое-то время Валя провёл в интерактивном зале, где можно было послушать запись музыки по шумерским нотам и раскопать в песке очаровательную копию клинописной таблички. В коридоре, пока никто на него смотрел, он по собственной традиции приложил ухо к стене.

Поверхность под его ладонью была шершавой и такой древней, что у него покалывало пальцы. Даже называть её стеной было как-то неловко. Пещера была старше, чем Подгорск, Златоуст и Челябинск вместе взятые. Старше электричества, печатного станка, самолётов и песен про Ленина.

В такие моменты он яснее всего чувствовал, настолько всё это больше, чем он сам. Если очень постараться, можно было представить, что в глубине горы бьётся сердце или кто-то дышит, как будто Иралла – это огромная добрая великанша, любезно пустившая их погостить в своей каменной ушной раковине.

Вместо этого он услышал довольный гул и улюлюканье: экскурсия закончилась.

Валя бросил досадливый взгляд вглубь музея, но они пока не уезжали. Им дали полчаса свободного времени. Валя смешался с толпой и довольно быстро догнал Пашу у выхода.

– Ну как?

Паша поморщился.

– Такое.

– Вообще ничего не понравилось? – спросил Валя.

Да, экскурсия была так себе, но сам музей бесподобен, и убедить Валю в обратном не смогло бы ничто на свете. Он был его местом силы.

– Валь, я устал, не выспался, не позавтракал и за этот год сделал про Сафина уже четыре доклада, – сказал Паша. – Меньше всего на свете мне сейчас хочется мотаться здесь ещё полчаса.

Валя ковырнул каменный пол носком сланца.

– Да ладно, тут же не только про Сафина. Ты музыку слушал? Тебе понравится, её даже на гитаре можно потом попробовать подобрать…

Паша так на него посмотрел, что ему захотелось сквозь землю провалиться.

У него иногда случались приступы такого настроения, что к нему было лучше не подходить. В такие моменты он был похож на дождевую тучу – под цвет глаз. Они у него были как асфальт или небо перед грозой – и волосы с таким же отливом. Формально русые, но когда учительница ИЗО на уроке сказала им, что у коричневого нет холодных оттенков, именно из-за Пашиных волос Валя ей не поверил.

– Я пас, – сказал Паша.

Не надо было его и дальше мучать. Он же понимал: Паша не в духе, ну отошёл бы, побродил в одиночестве… Но Валя сказал:

– А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?

– Что за место?

– Да там… что-то вроде щели.

– И ты в неё полезешь? – спросил Паша. – Хочешь, чтобы всё обвалилось?

Валя неопределённо повёл плечом.

– Сюда экскурсии водят уже лет пятнадцать, ничего не обвалится. Я уверен.

Паша нахмурился.

– Если всё проверено на прочность, там точно ничего нет.

– Мне нравится думать, что они оставили что-то самым любопытным, – сказал Валя. – Как часть интерактива. Так ты не пойдёшь?

Паша фыркнул и покачал головой.

– Индиана Джонс, блин, – сказал он. – Когда ты уже вырастешь?

Да, надо было уходить раньше. Валя отвёл глаза и кивнул. Он привык не обижаться и пропускать что-то мимо ушей, но это… это было низко.

– Знаешь, Паш? – сказал он, ощущая в животе и челюсти непривычную, несвойственную себе злость. – Видимо, никогда.

Он сказал, что уверен, что ничего не обвалится?

Он соврал.

Теперь, идя в противоположную от Паши сторону, он ни черта ни в чём не был уверен – даже в том, что пещера с щелью всё ещё считалась музеем. Но ему на это было абсолютно плевать.

Валя нашёл её почти год назад. Какую-то внеурочку тогда отменили – то ли киноклуб, то ли баскетбол, – и, разойдясь с Пашей на перекрёстке, он просто страшно не захотел идти домой. Автобус на подъезде к остановке показался знаком судьбы. Валин папа работал в ночь, и его бы никто не хватился, так что, добравшись до музея, он бродил по нему, пока снаружи не стемнело, а потом решил отойти подальше от людей.

И она была там. Едва заметно светилась в темноте прямо за предостерегающим знаком в виде ладони у входа.

Валя решил, что если бы там было действительно опасно, они бы поставили хотя бы ограждение.

Он быстро осмотрелся и юркнул в пещеру. Никто не обратил на него внимания: просто очередной мальчишка, который даже на свой возраст не выглядит. Просто не хочет слушать экскурсовода, потому что знает материал лучше него. Просто играет.

И только оказавшись внутри, в этом пещерном отростке, который ощущался как отдельная микровселенная, он понял, зачем был знак.

Потому что чуть не свалился в пропасть.

Дыра в полу была огромной, как раскрытая пасть мегалодона. Так ему сначала показалось. На самом деле, в диаметре в ней было метра три – мегалодон вышел бы больше, но всё-таки…

Валя кинул в неё камень и успел досчитать до трёх, прежде чем услышал стук. Глубоко. Если в неё долго смотреть, она в тебя тоже посмотрит.

Поэтому он отвернулся – и тут же про неё забыл.

Щель тоже была пастью, но в отличие от пропасти словно криво усмехалась. Говорила: «Надо же, какая жалость».

И мира больше не существовало. Только эта расщелина, как будто кем-то с корнем вырванная из скалы. И пусть у камней нет корней, пусть никто не смог бы этого сделать, не повредив всю пещеру – Валя об этом даже не думал. Был он и была щель. А кроме них – только вакуум.

Его отвлёк какой-то шум из музея: то ли ребёнок заплакал, то ли кто-то повысил голос, но Валя отвернулся рывком, как будто вынырнул из холодной воды. И сбежал. Почувствовал себя последним трусом, но сбежал.

Потом он ещё сюда приезжал и каждый раз пытался вернуться, но всё шло не так, планы рушились и ничего не получалось. Экскурсоводы следили за каждым шагом, музей закрывался в самый неподходящий момент, очередное детское мероприятие перекрывало проход.

Но теперь он снова был здесь, у него были полчаса свободного времени и решимость.

И не было страховки.

Он очень хотел, чтобы Паша пошёл с ним. Он бы посмеялся над его навязчивыми идеями, начал ворчать, что их сейчас найдут сотрудники, сказал, что это детский сад. Ну и пусть! Зато он был бы рядом. И Валя с ним не трясся бы от страха у входа, как будто он снова маленький, а одноклассники снова дразнятся.

Хотя сейчас он не боялся и так – потому что злиться и бояться одновременно у него получалось плохо. Стараясь избавиться от красной пелены ярости перед глазами, он даже не заметил, что ограждение всё-таки поставили. Просто прошёл мимо – так уверенно, что ни один охранник даже на него не обернулся.

И остановился только на краю пустоты.

От злости слезились глаза. Когда ты уже вырастешь. Надо же. Неужели после всех лет их дружбы он считает его… несерьёзным? Дурацким приятелем главного героя?

Может быть, он прав.

Валя размазал слёзы по щекам. Зачем он раз за разом подходит к нему и начинает говорить, если Паша ясно даёт понять, что ему это не нужно?

От досады он пнул землю, но не рассчитал силу: сланец слетел с ноги прямо в непроглядную черноту. Валя испугался, отпрянул от неожиданности и неудачно опустил босую ногу на камень. Вспышка боли – порезал пятку. Валя зашипел, а камни окрасились кровью.

Надо было разворачиваться и уходить. Второй раз за день у него была такая возможность. Всего несколько шагов, и неизбежность оказалась бы избежной, и вероятность – невероятной, а Валя бы просто пошёл в автобус, помирился с Пашей и вернулся домой готовить макароны.

Вот только два часа подходили к концу, а Валя всё ещё верил в случайности и пока не успел проверить на себе: история не терпит сослагательного наклонения.

Потом он будет часто об этом думать. А пока – только о том, что теперь придётся объяснять, почему он пришёл в музей в неподобающей обуви, и что классная будет ругаться, чтобы больше не уходил без предупреждения, и что будут искать аптечку. Паша будет смеяться.

А потом мысли закончились, потому что Валя её увидел: светящуюся выемку в стене, которую и стеной-то назвать неловко. Интересно, почему она светится? Не изнутри же, там нет ламп. Наверное, в ней отражаются огни музея.

Она ведь ему снилась.

Валя рассеянно вытер окровавленную пятку о голень второй ноги и начал отходить от края. Ранка даже не болела – или он просто этого не замечал. Ему хотелось только приблизиться. Стать частью большего.

Чем ближе он был к щели, тем спокойнее становилось на душе. Как будто ветер шумел в деревьях и гонял по пустыне песок. Каждый шаг уносил с собой тревогу, обиду и злость. Все проблемы оставались далеко позади. Их забирала темнота и шёпот – шёпот на чужом языке.

А Валя шёл к свету.

Он точно знал, что сможет в неё влезть. Может, он поэтому и не вырос высоким – чтобы всё получилось.

Он снова маленький. Папа приносит ему книжку, улыбается и говорит: «Здесь про давным-давно».

Когда меня ещё не было?

Когда тебя ещё не было, да. И меня тоже.

Он снова чувствует этот запах: ветхости, пустыни, золота. Глины.

Лучший запах на земле.

Он снова дома.

Теперь он преграждает путь лучам музейного света, и по всем законам физики щель больше не может их отражать. Но она продолжает светиться. Вале тесно, но хорошо.

В щели ничего нет, только камни – и ещё Валя. Мир вокруг покрывается переливающийся мыльной плёнкой, как пузырь – они с Пашей от нечего делать пускали такие на прошлой неделе. Плёнка пульсирует. Обволакивает камни, углы, Валину порезанную пятку. Идёт пятнами.

И лопается.

В щели только камни – и больше ничего нет.

Даже для самых любопытных.

***

– А где Куров?

Клара Максимовна сверилась со списком, чтобы убедиться, что он точно с ними был. Да, так и есть, вот: Валентин Куров, 10Б. Она осмотрелась:

– Кто видел Курова?

Паша снял наушники.

– Я после экскурсии не видел, – сказал кто-то из одноклассников.

– Потому что мультики в сувенирной лавке смотрел.

– Эй, ты там тоже была!

– Позвоните ему.

– Уже звоню, он не отвечает…

Почему-то стало холоднее, как будто туча закрыла солнце. Это было не так: оно продолжало светить. Но у Паши по позвоночнику пробежала дрожь.

– Мы его видели, – сказал Дамир, капитан баскетбольной команды. – Он… выглядел расстроенным. Куда-то внутрь шёл.

– Мы его найдём! – вскинулся Шура.

Казалось, что никто не заметил, как Паша стиснул лямку рюкзака в кулаке до боли в пальцах.

Только казалось. Потому что на самом деле все только на него и смотрели. Они все были либо одноклассниками, либо приятелями, соседями или знакомыми по баскетболу и киноклубу. По отношению к Вале они могли быть кем угодно, но не были Пашей.

А Паша должен был знать.

Он прочистил горло.

– Валя сказал, что пойдёт искать… какую-то щель…

И всё вокруг расплылось.

Клара Максимовна кричала, чтобы они не разбегались и не трепали ей нервы, наверняка он пошёл в туалет или просто потерял счёт времени, но она не понимала: пока они собирались и ждали кого-то ещё, Валя опоздал уже на пятнадцать минут.

А он никогда не опаздывал.

На ватных ногах Паша пошёл вперёд. Кругом сновали люди, староста Катя просила Клару Максимовну вызвать полицию, Дамир объяснял кому-то взрослому, как Валя выглядит, а Шура спорил с охранниками. Паша слышал, как подошвы кроссовок соприкасаются с каменным полом, а остальные звуки смазались в бессмысленный вязкий гул. Он не знал, куда идти, потому что не видел, куда уходит Валя. Просто шёл, пока не уткнулся взглядом в ограждение, кем-то наспех сдвинутое в сторону.

Вот она – расщелина. Грубый вырез в стене, как будто кто-то ткнул ножом в холодное масло и расковырял дыру до безобразия. И даже от входа в пещеру, даже невооружённым взглядом вопреки темноте было видно: в ней никого нет.

Зато была пропасть. Чёрная дыра в чёрной пещере. И перед ней на корточках сидела группа спасателей с фонариками.

И то, на что они смотрели, Паша увидел ещё до того, как один из них сказал:

– Вызывайте спасателей. Здесь кровь.

***

Валя сказал бы, что открыл глаза, если бы до этого они были закрыты. Он не падал в обморок и не выпадал из реальности. Просто между двумя вдохами вдруг оказалась колоссальная разница.

Один был до. Другой был после.

Сложное ощущение.

Валя не смог нормально вдохнуть и постучал себя по груди. Почему он лежит на земле? Под ногти забилась пыль. Валя напряг мышцы рук, чтобы подняться и сесть на колени, и они отозвались неприятным жжением. Воздух входил в ноздри так тяжело, как будто он дышал киселём. Голова раскалывалась. Перед глазами плясали чёрные точки.

– С добрым утречком!

Валя вздрогнул и дёрнулся, как от внезапного удара током. В нескольких метрах от него сидел человек. С нарастающей паникой Валя понял, что не может толком его рассмотреть: пришлось проморгаться, чтобы размытый силуэт начал возвращать себе чёткость.

– Здравствуйте… почему… утро?

Ну же, ну же. Уже почти. Он как будто смотрел сквозь мутное стекло. Сейчас получится… Наконец-то.

И тут Валя отпрянул и закричал.

– А что такое? – расстроенно спросил человек, только вот человеком он не был.

У него были рога.

Валя отполз как можно дальше и упёрся спиной в камень. Сердце билось так сильно и громко, что он подумал: не умереть бы от инфаркта, ну не в шестнадцать же лет…

Рогатое существо было похоже на смуглого парня лет двадцати пяти – тридцати. Он сидел на огромном валуне, скрестив ноги в позе лотоса, и стучал по колену острыми чёрными ногтями. Какое-то время, пока Валя судорожно пытался отдышаться и успокоить сердцебиение, всё ещё продираясь сквозь воздушный кисель, он только слегка качал головой и щурился. Ему на глаза падали тёмные волосы с вплетёнными в них золотыми бусинами.

Видимо, потом ему надоело. Он вздохнул, потянулся, как большой и рогатый, чёрт возьми, кот, а потом изящно расплёл ноги и двинулся на Валю, словно не до конца касаясь ногами земли.

– Привыкай, мальчик, – сказал он. – Мы с тобой тут надолго.

Валя сглотнул.

– Меня зовут Бирду, – мягко продолжил рогатый парень. – Голова болит?

Валя медленно кивнул, не сводя с этого Бирду глаз.

Бирду. Бирду, Бирду, Бирду…

Он где-то уже это слышал.

– Это пройдёт, – пообещал парень. – И воздух появится. Дай душе привыкнуть. Рогов никогда не видел?

Валя покачал головой.

– Не бойся, мальчик, я не кусаюсь, – и Бирду улыбнулся, обнажив клыки.

Валя издал тихий, задушенный писк. Кричать ещё раз показалось как минимум глупым: никто не успеет прийти на помощь, если Бирду решит его сожрать.

– Обижаешь, – сказал Бирду. – Ну, такой уж я получился. Можно и повежливее.

– Простите, – выдавил Валя.

– Прощаю.

Бирду снова сел. Ноги сложились, как сушилка для одежды, как будто у него даже костей не было. Валя бы так не смог.

Сердце потихоньку успокаивалось.

Бирду молчал – давал ему время на адаптацию. Валя всё ещё не до конца поверил глазам и теперь впивался ими в каждую деталь, которую подсвечивало зрение.

Рога вогнуты внутрь и заострены кверху, как у быка. Они тёмные, но покрыты золотыми символами и блестят в чёрт знает откуда взявшемся тёплом свете, как от свечи. В музее так освещали экспонаты.

У него ямочки на обеих щеках. У Вали тоже есть – одна, на левой.

А ещё он странно одет: на поясе что-то вроде чешуйчатой юбки ниже колена из маленьких плоских пластин, а выше – только кожаные шнурки на шее и татуировки – чёрные пятна с неровными краями. Валя долго пытался сфокусировать на них взгляд пока не понял: они шевелятся. Он поёжился. Да, мурашки, вот теперь самое время.