Долгая счастливая жизнь

Бирду склонил голову вбок.

– Ты же не фанатик, правда? Неужели действительно чувствуешь?

Валя ответил ему беспомощным, ничего не понимающим взглядом, но Бирду не настаивал. Он слегка выпрямил спину и откинулся назад, заставив татуировки покачнуться вслед за собой, как вода в стакане.

– Уже легче?

Валя кивнул. Кисель разжижался. Пульс почти нормализовался, остановившись на тревожной, а не панической скорости, и постепенно отступило пугающее ощущение – как будто кто-то держит у его горла нож.

Бирду удовлетворённо кивнул.

– Это хорошо. С этим можно работать. Как тебя зовут?

Валя открыл рот, чтобы ответить, но Бирду вдруг взмахнул рукой:

– Нет, подожди! – он сощурился и с играющей на губах полуулыбкой посмотрел в точку у Вали между глаз. – Валентин Куров. Какая чудесная фамилия, ты даже не представляешь.

Валя внутренне сжался. Паники больше не было, но ему стало по-настоящему жутко.

– Вы читаете мысли? – жалобно спросил он.

– Только некоторые. Давно не практиковался, – скорбно произнёс Бирду. – Уже лет восемьсот.

Валя подтянул к себе колени. Сжался в комок.

– Восемьсот лет, – эхом повторил он.

– Ага, – Бирду снова сощурился.

У него были глаза странного, ненастоящего цвета. Жёлтые, как одуванчиковый мёд. Как золото, если на него настолько долго светить фонариком, что потом на внутренней стороне век останется белое пятно. Как горячий пустынный воздух.

По всему Валиному существу из середины живота прошла волна дрожи.

Он никогда не был в пустыне.

– Мне ужасно интересно, что с тобой не так, – сказал Бирду. – Люди обычно не чувствуют врата.

– Какие врата? – хрипло спросил Валя.

– Ты знаешь, кто ты? – не ответил ему Бирду.

Он… Валя. Мальчик. Школьник. Почти отличник, если исправить четвёрку по физике. Сын. Друг.

– Ты жертва, золотце, – сказал Бирду. – Так мы вас раньше называли. Вас ко мне отсылали жрецы чуть ли не табунами, и вы шли. Довольные… счастливые.

Воздух застрял у Вали в горле – он не смог проглотить этот комок. Жертва – это плохо. Особенно устами человека с рогами.

– Где мы? – спросил он.

– В раздевалке, – сказал Бирду. – Но проход ты уже оплатил, так что можно двигаться дальше.

Бирду перевёл взгляд на Валину ногу, и он только теперь вспомнил, что уронил в бездну сланец. Пятка больше не болела и не кровоточила.

– Куда?

Бирду посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц.

– Ты во всём разберёшься, если успеешь, – сказал он. – Добро пожаловать в царство мёртвых.

2. Потерян и не найден

– Нет, – сказал Валя.

– Да.

– Это неправда.

– Ты правда хочешь со мной спорить? – Бирду вскинул брови. – Я-то никуда не тороплюсь, просто это… скучно.

Валя набрал воздуха в грудь до предела лёгких. Мёртвые не дышат. У мёртвых не болит голова.

Мёртвые должны сначала умереть.

– Проход через врата для обычного человека – не особо примечательное событие, – сказал Бирду. – Но ты – не обычный человек. Ты наш. Понять бы, чьи у тебя гены, конечно… Но этим я займусь, не забивай голову.

Валя напряг ноги – слушаются. Мышцы болят, как после марафона. Он медленно поднялся и отряхнул шорты от сухой грязи.

– Интересно, – протянул Бирду. – Ты куда?

Валя проверил руки – пальцы грязные, но целые.

– Мне нужно домой, – ровным голосом сказал он. – Меня ждут. Скоро… автобус уедет.

Пальцы сгибаются и разгибаются. И дрожат. И не только пальцы.

Обратный отсчёт до истерики.

– Где моё тело? – спросил он. – Я же не могу умереть… не умерев?

Валя огляделся. До этого он был слишком сосредоточен на Бирду и его бычьих рогах, чтобы обращать внимание на особенности интерьера, но теперь что-то тревожное забилось в голове осознанием: он всё это уже видел.

Огромные валуны. Песчаная пыль под ногтями. Даже тот камень, на котором недавно сидел Бирду.

– Формально, нет тела – нет дела, слышал такое? – Бирду улыбнулся, но оскал померк, когда он понял, что шутка осталась неоцененной. – Ты везунчик, золотце. Ты сюда пришёл во плоти. Люди перед смертью почти всегда… умирают, знаешь ли. А умирать обычно больно.

– То есть, я ещё в себе, да?

Валя сосредоточился на дыхании. На пальцах ног. На коже головы. На дискомфорте от грязи, подсыхающей крови и касания неровного пола голой ступнёй.

Это его тело. Он в нём жил и продолжает жить, кто бы там что ни говорил. Даже если у этого кого-то – рога и клыки.

Бирду вздохнул.

– Ненадолго.

– Меня будут искать, – сказал Валя, и голос надломился на последнем слове.

– Это ты мне так угрожаешь? – выгнул бровь Бирду.

Он оттолкнулся от пола рукой и без труда встал на ноги даже из своей специфической позы. Стоя к Вале вплотную, он возвышался над ним ровно настолько, чтобы тот почувствовал себя неуютно.

– Я… нет.

– Так-то. А то я уже начал уставать, мальчик.

Бирду легко, без малейшего видимого усилия вдруг очутился у своего валуна и достал из-за него посох – длинную бурую палку, угольно чернеющую к нижнему краю. Он любовно погладил её по деревянному боку, и Вале стало страшно его перебивать.

Но разве у него был выбор?

– Верните меня назад, – попросил он. – Пожалуйста.

Бирду щёлкнул по посоху когтем.

– Зайчик мой, это против правил. Да и зачем? Ты подумай, как это здорово: больше не надо ни о чём волноваться. Никаких экзаменов, туманного будущего и несчастной любви. Воспринимай это как курорт. Вечный и бесплатный.

– Мне не нужен курорт, мне нужно назад…

– Ох, какой же ты упрямый. Прям как моя бывшая жена, не советую с ней знакомиться…

И Валя вдруг понял, где видел всё это раньше: в щели. Такие же камни, такая же грязь. Только все они раньше были настолько маленькими, что умещались у него в ладонях.

В носу защипало. Он смог бы поверить, что Бирду ему просто померещился, но эти камни он видел и трогал.

А как же автобус?

Бирду нахмурился и подошёл ближе.

– Эй, слушай сюда, – он щёлкнул пальцами у его лица, привлекая внимание, как будто хоть на малую толику в этом нуждался. – Ты не виноват. Это бы всё равно случилось. А теперь расслабься и наслаждайся смертью.

***

Первые несколько часов были сущим адом. Дальше легче не стало.

После вызова спасателей школьников в срочном порядке попытались сгрузить в автобус и вернуть в город, но некоторые наотрез отказались уходить. Катя в стороне от остальных долго и мучительно разговаривала с родителями по телефону. Шура с Дамиром требовали, чтобы их пустили в поисковую группу: обоим уже исполнилось восемнадцать, а Шура ещё и умел зачитывать на память свои гражданские права, что делало их обоих кошмаром полиции и МЧС.

В редкие моменты, когда ему удавалось поймать какую угодно из своих мыслей за хвост, Паша удивлялся их активности, а потом тут же об этом забывал. Он, кажется, забывал даже моргать.

– Я доброволец, – пристал он к одному из сотрудников службы спасения, усатому дядьке с уставшим взглядом, пахнущему сигаретами на весь музей. – Я готов помогать.

Спасатель оглядел его с головы до пят и печально покачал головой.

– Восемнадцать-то есть?

– Да, – соврал Паша.

– Врёшь, – констатировал дядька.

Паша даже удивился: он был достаточно высоким, чтобы обычно ему верили, но нет так нет – он продолжил упрямо смотреть ему в глаза.

– Пустите. Я могу помочь.

Мягкий дядькин взгляд ожесточился: он начал уставать от бессмысленных разговоров.

– Мы не можем пустить тебя в пещеру, в которой буквально сегодня пропал твой ровесник. Одна твоя царапина – и нам бумажки заполнять до второго пришествия, – сказал он. – Езжай домой.

Но Паша не унимался.

– А что для этого нужно? Разрешение от родителей? Я принесу! Или какая-нибудь справка от психиатра?

– В таком состоянии тебе никакой психиатр справку не выпишет, – сказал спасатель. – Всё. Иди.

Паша не ушёл.

Телефон разрывался от звонков, а он не мог заставить себя снять трубку. Здравый смысл вернулся на десятом пропущенном.

– Мам, – сказал он в динамик.

Послышался шумный выдох.

– МЧС через весь город к вам ехали. Что случилось?

Паша молчал. Спасатель на фоне распекал экскурсовода за халатность.

– Что случилось? – ещё твёрже спросила мама.

– Валя пропал, – сказал Паша, и плотину прорвало.

Следующее, что он запомнил: фары маминой машины на повороте серпантина. Он выпал из жизни на сорок минут, но за это время почти ничего не изменилось: Шуру с Дамиром взяли в команду, Катю забрали родители, а Валю так и не нашли.

– Всё, – сказала мама, – поехали отсюда.

Нет, я остаюсь. Уезжай без меня. Мам, пожалуйста, уезжай.

Это я виноват.

В конце концов Паша сдался.

Прошло шесть часов, а он так ни на шаг и не отошёл от телефона: мама взяла с одного из спасателей обещание, что он позвонит им, как только Валя найдётся.

И он всё время читал.

Журналисты слетелись со всего региона, как мухи на мёд, – до полноты картины не хватало только его бабушки. Заголовки мелькали на каждом сайте: «Пропал ребёнок!», «Халатность учителя или невинная ошибка?», «Трагедия в Подгорске!». Как только Паша видел слово «горе», он закрывал вкладку и приступал к следующей.

Статьями он не ограничивался – просто не мог. В ту же минуту, когда к нему в мозг прекращал поступать поток информации, он начинал сходить с ума.

Статистика. Данные по странам. Удивительные случаи спасения из обрушившихся шахт. Жёлтая пресса. Сплетни. Страшилки. Биологические факты.

Окей, Гугл, как выжить в пещерах. Сколько человек живёт без воды? Пещерные озёра Челябинской области. Пещеры Ираллы. Пещерный комплекс Кигальнуги – карта.

Из тонны бессодержательного информационного мусора, которым его щедро снабдил Интернет, он выяснил следующее: во-первых, кроме статей о Сафине, найти хоть что-то про Ираллу и её пещеры практически невозможно.

Во-вторых – быстрее всего от голода умирают именно подростки.

До двух ночи он пытался вспомнить, ел ли Валя что-то в автобусе и была ли у него с собой вода: вроде нет, но вдруг Паша отвернулся, не заметил, пропустил..?

Или опять сказал что-то обидное и надел наушники.

Вот такой из него херовый друг.

В два часа он задремал, уронил телефон на стол и резко от этого проснулся. Чтобы снова не заснуть, открыл сайт музея и нашёл в списке контактов номер администратора.

– Алло? – ответил хриплый женский голос, когда Паша уже подумал, что номер не обслуживается.

Он не сразу сообразил, что хочет сказать.

– Здравствуйте… Скажите, в пещерах Кигальнуги есть хоть какая-то вода?

Администратор несколько секунд просто дышала в динамик, а потом сказала:

– Я не буду с вами разговаривать без адвоката. Не звоните сюда больше.

Паша хотел было сказать, что это важно, и начать убеждать её кучей вычитанных онлайн доводов, но она уже бросила трубку. А он только после этого обратил внимание на время.

Заснул на диване. Толком не поспал. Сны приходили обрывками и скатывались в кромешный сюр, как температурные галлюцинации.

Во сне Валя плевал ему в лицо и уходил, уходил, уходил.

***

Валя никак не мог вспомнить, чем закончился разговор. Бирду стоял буквально в шаге от него, но в один момент он ощутил прикосновение сухой древесины к центру своего лба, а потом мир вокруг…

Прекратился.

Он обнаружил себя в лесу.

Повсюду виднелись камни и деревья. Несколько сухих кустов торчали из земли клочками волос. Валя весь был в песке.

Он встал и отряхнулся. На пещеры не похоже и на склон Ираллы тоже, но выглядел лес смутно знакомым – и одинаковым со всех сторон.

Валя тряхнул головой, и из волос посыпались песчинки.

С ним только что говорило рогатое демоническое существо с голографическими татуировками и золотыми… золотым… Валя даже не знал, что это было.

А ведь он иногда даже с консультантами в магазинах боялся общаться.

Вырвался истеричный смешок. Он очень старался не паниковать, но получалось плохо. Живя в городе, со всех сторон окружённом тайгой, Валя больше всего на свете боялся заблудиться.

Он представил, как автобус уезжает без него. Лучше от этого не стало. Паша поднимет тревогу? Если ещё какие-то люди пролезут в щель, они тоже сюда попадут?

Он надеялся, что нет. Ему тут не нравилось.

Тут пахло смертью.

Валя вздрогнул, но образ не рассеялся. Вот он какой – этот запах. Смесь пыли, древесной трухи и перегноя. Валя запрокинул голову вверх: сосны терялись высоко в сером небе.

Знакомые сосны. И сухие иглы на земле тоже. И волосатые клочки кустов.

Он и правда уже их видел.

***

Первое, что он увидел, когда проснулся – соболезнования. Легион сообщений во всех социальных сетях, в которых до него можно было дотянуться. Плачущие эмодзи, пожелания держаться.

Паша испугался. Ещё толком не разлепив глаз и промахиваясь мимо клавиш, он бросился гуглить новости, но всё было по-прежнему: «Служба спасения не может найти ребёнка в горных катакомбах…»

Он выдохнул и уронил телефон на грудь. За мгновение пока сайт загружался, он успел представить миллион возможных вариантов – один хуже другого. «Тело извлечено…», «…травмы, несовместимые с жизнью…», «причиной смерти предположительно стали…»

Валю не нашли. И пока что он, скорее всего, жив.

Если не упал на резком спуске и не сломал себе шею. И если его не добили стресс и переохлаждение. И если у него нет никаких травм, получение которых могло бы вызвать болевой шок…

Паша ударил себя по щеке и протёр глаза. Хватит думать. Хватит. Это не поможет. Ему под веки как будто насыпали пыли от карандашного грифеля. Он вздохнул и пошарил рядом с собой в поисках очков.

Почему ему вообще соболезнуют?

У Паши замёрзли ноги. У себя в комнате он попытался нашарить ногами тапочки и рассердился на себя за то, что не может даже с таким простым делом справиться, не отрываясь от телефона, как вдруг споткнулся взглядом об учебник географии. На прошлом уроке Валя с ним поделился, а он случайно унёс его с собой. Обещал вернуть после праздников.

Паша медленно втянул воздух через нос. Раз, два, три, четыре, пять. Выдох.

Нет.

Его ещё рано хоронить.

От его остановки до музея раз в полчаса ходила маршрутка – старая и полуразваливающаяся в каждом экземпляре. Ехать нужно было долго и через лес.

– Давно такого мая холодного не было, – жаловалась сидящая рядом с ним бабушка в пушистом платке. Её соседка по сиденью участливо кивала. Они могли быть как закадычными подругами, так и незнакомками. Маршрутки сближают.

Она, впрочем, была права: Паша наскоро натянул толстовку, но всё равно замёрз; за сводками новостей он как-то забыл проверить прогноз погоды. Деревья по ту сторону запотевшего окна смешались в сплошную зелёную кашу.

Остановки сменяли одна другую, а маршрутка всё ещё была полной: кто-то даже стоял, а это на местных дорогах тот ещё подвиг. Паша не понимал, куда все они едут. В этой части города уже почти заканчивалась цивилизация, если не считать самого музея и пары заправок. Никаких дачных секторов, автовокзалов и пересадок до Златоуста и Магнитки. Только дорога и глушь.

Понятнее стало, когда маршрутка остановилась.

– Конечная! – заорал водитель, и двадцать человек вышли у входа в музей.

Паша спрыгнул на землю. Его укачало на бесконечных поворотах и теперь немного мутило, но в целом жить было можно. Он осмотрелся.

Ни разу в жизни он не видел такой толпы не в центре города.

– Посмотри, посмотри, видно что-нибудь? – подёргала бабушка свою, видимо, всё-таки подругу за рукав.

– Да спокойно, Лиля, спокойно…

Паша скрипнул зубами. Это зеваки – что вы, такая драма… Как же так… А вдруг его вот прямо сейчас и вынесут?…

Нет, так нельзя. Нехорошо злиться на пожилых. Им просто нечем больше заняться. Это ничего. Дыши.

Дыши.

И на друзей злиться тоже нехорошо. Особенно без причины, потому что ты уверен, что они тебя опять простят. За улыбку. За «Да ладно, я же не серьёзно».

Дыши.

Успокойся.

Паша зажмурился.

Никаких больше бабушек, ему нужно наверх: туда, где за ограждение пытаются прорваться журналисты.

Он обогнул основную часть глазеющих, охающих и ахающих и начал подъём по длинной лестнице, конец которой терялся где-то вдали от людского и бренного. На этом этапе зеваки постепенно отсеивались – мало кому хотелось мучаться на ступеньках. Вчера многих школьников пришлось затаскивать туда чуть ли не силком, и наверх они добрались вспотевшими и раздражёнными.

И Паша не исключение.

Теперь подъём показался пустяковым. Он ориентировался на перекрикивающих друг друга людей с микрофонами и с нарастающей болью в ногах и лёгких всё больше понимал: он мимо них не прорвётся.

– Скажите, как вышло, что подросток умудрился попасть на запрещённую ко входу территорию? Разве это когда-то не было приоритетной задачей музея: обеспечить посетителям безопасный доступ в пещеры?

– Сейчас мы не можем ответить на этот вопрос. Расследование причин всё ещё продолжается.

Под жестокой канонадой вопросов стояла, пытаясь выдворить репортёров вон, измученная женщина средних лет. У неё на бейдже значилось «Администратор», и Паша ощутил острый стыд за то, что разбудил её вчера посреди ночи.

– Пожалуйста… – начала она и осеклась. – Не мешайте следствию.

Паша, меньше чем за сутки начавший понимать механизмы, которыми живёт и дышит этот подвид журналистики, поджал губы. Она была права: стоит только сказать «Уходите», как из каждого утюга польются совсем другие заголовки. «Администратор музея-убийцы прогнала репортёров: что скрывает эта контора?»

Паша попытался пробраться мимо оператора с огромной камерой и случайно споткнулся о провода.

Центр тяжести с оглушающим свистом ухнул вниз. Ещё секунда – и он полетел бы с лестницы, собрав все пройденные ступени лицом и костями.

Правосудие не позволило.

– Ты что творишь?!

Его, перепуганного до полусмерти, схватил за шкирку громадный мужчина. Равновесие вернулось в норму: падение в пропасть отменяется в пользу воспитательного выговора.

– Ты хоть знаешь, сколько это стоит?! – орал мужчина, тряся пальцем в сторону оператора с камерой. – Если бы ты мне хоть один проводок повредил, хренов маленький…

И их обоих окутал яркий, насыщенный запах вишни, дерева и Пашиных детских выходных в Екатеринбурге.

– Хватит, Илья. Дальше я справлюсь.

Мужчина поперхнулся ругательством, выпучил глаза и отпустил Пашину толстовку.

– Простите! Он просто на технику…

– Т-ш-ш-ш.

Паше на плечо легла ладонь с длинными тёмно-красными ногтями, и он моментально расслабился. Всё. Теперь всё будет в порядке.

– Это просто техника. Оставь мальчика в покое.

– Хорошо, Евлампия Аркадьевна, – мужчина вскинул ладони в воздух и отступил назад, подальше от протянувшихся к нему завитков дыма.

– Пойдём отсюда, Павел.

Слова приторной сладостью осели у него на ухе. Паша ухмыльнулся вслед ретировавшемуся мужчине, отряхнул толстовку и наконец-то развернулся к ней лицом.

– Спасибо, бабуль.

Бабушка Паши была вторым по известности человеком Подгорска после вездесущего Сафина – и, технически, не была Пашиной бабушкой. В сказках мачехи обычно сварливые и жестокие, но его матери на эту роль досталась перспективная журналистка, производящей фурор во всех кругах, где только успевала появиться.

Паша шёл за ней сквозь толпу и невольно пытался выпрямить спину. Люди расходились перед ними, как Красное море перед Моисеем.

Валя бы оценил аналогию.

– Это не лучшее время, чтобы заглянуть на экскурсию. Надеюсь, ты это и так понял, иначе у меня плохие новости о твоём умении критически мыслить.

Паша предпочёл не отвечать.

– Ты давно здесь? – спросил он вместо этого.

– Нет, – сказала Евлампия Аркадьевна. – В этом плюс делегирования задач, Павел. Тебе не нужно вставать в пять утра, чтобы быть в курсе происходящего.

Если частью делегирования были Илья с оператором, Паша начинал понимать, почему он так ответственно относился к проводам.

– Мне нужно за ограждение.

Евлампия Аркадьевна обернулась на него через плечо. Гранатовая помада в тон плаща придавала ей вид героини винтажного фильма. Она никак не ответила, но постепенно Паша заметил, что они сменили курс. Вскоре толпа закончилась – зато остались охранники. Евлампия Аркадьевна смерила их безразличным взглядом, повернулась к Паше и глубоко затянулась тонкой сигаретой. Паша дождался, пока она выпустит дым, окутав всё вокруг плотным приторным облаком.

– Это же твой друг пропал, – сказала она. – Вениамин.

– Валя.

– Валентин, конечно.

Паша кивнул. Она снова затянулась.

– Жаль это слышать. Хороший, воспитанный мальчик. Люба!

На её голос обернулась женская фигура у самого входа в музей – та самая администратор, которая так отчаянно отбивалась от журналистов, а теперь попыталась ускользнуть подальше от их внимания.

Выходит, не получилось. Она тут же – быстрым шагом, почти трусцой – направилась к ним.

– Лампа, Господи, наконец-то ты приехала, – жалобно и совсем не тем железным голосом, каким отвечала на вопросы, сказала женщина, обнимая Евлампию Аркадьевну за плечи.

– Рада тебя видеть. Повод неблагоприятный, но ты хотя бы жива и здорова.

Женщина коротко печально рассмеялась. В уголках глаз у неё проступили гусиные лапки, и вся она на секунду стала как будто моложе.

– И вот-вот лишусь работы, – сказала она и наконец-то заметила Пашу.

– Это мой внук, – представила его Евлампия Аркадьевна.

Женщина перевела взгляд с него на бабушку и обратно.

– Господи, – сказала она, и воцарилась ужасная, тягучая пауза.

Сложно было не запомнить школьника, который весь день скандалил с МЧС.

– Прости, что не уследили за твоим другом, – сказала женщина.

Паша не знал, что на такое отвечать.

Женщина представилась Любовью Андреевной, попросила охрану отодвинуть ограждение и под разочарованный гул репортёров провела их в музей. Паша отстранённо подумал, что его фотография скоро окажется во всех новостных пабликах города, но решил разобраться с этим позже – или не разбираться вообще.

Вместо того, чтобы повести их вглубь выставочных залов, Любовь Андреевна свернула в дверь с табличкой «Только для сотрудников» и, пропустив их вперёд, с мягким щелчком закрыла её за собой.

Кабинет был так завален папками с документами, словно кто-то только что перебирал их в спешке и панике. Любовь Андреевна нажала кнопку на чайнике, убрала папки с двух стульев и, собирая волосы в хвост, посмотрела на них усталыми глазами.

– Присаживайтесь. Чай, кофе?

– Мы здесь не за… – начал было Паша, но бабушка его перебила.

– Нам два чая: зелёных, неразбавленных и без сахара, но с вишней в коньяке, – сказала она.

Любовь Андреевна медленно опустила руки.

– Лампа, прости, но у меня нет…

И Евлампия Аркадьевна достала из кармана плаща коробку конфет.

– Есть, – сказала она. – И поговори с нами, Люба. По старой дружбе.

Если идти прямо по пещерам Кигальнуги, маршрут продлится всего четыре километра. Это сорок минут пути – час с учётом незначительных травм.

Но это – только если прямо.

Каждая пещера открывает доступ к ещё нескольким, от двух до четырёх. Первая экспедиция, отправившаяся туда ещё под руководством Сафина, заблудилась и двое суток бродила по ним в темноте, по десятку раз отмечая пройденные повороты и развилки, пока совершенно случайно не вышла к началу маршрута.

Если бы про это им рассказывали на экскурсии, они бы слушали гораздо активнее.

В какой-то момент Любовь Андреевна замялась и посмотрела на Пашину бабушку.

– Мне точно продолжать? – спросила она, глазами указав на Пашу.

– Детям врать нельзя, – с видом тибетского нравоучителя сказала бабушка и затушила вторую подряд сигарету.

Даже если правда им не понравится.

В общей сложности длина Кигальнуги оценивается более чем в шестьдесят километров. В общей – потому что точно измерить комплекс до сих пор не удалось никому. Поэтому карт нет в свободном доступе: в достоверном виде их просто не существует.

Паша конспектировал всё, что она говорила, и чувствовал, что только что съеденная конфета вот-вот попросится наружу, как будто кислота в его желудке вдруг стала радиоактивной. Он старался не думать ни о чём, только записывать, только отмечать важное, только подсвечивать надежду.

А выходило, что её почти нет.

Хорошая новость: там есть вода. Близость второй и третьей Шумги, Большого Киалима и других горных рек подразумевает наличие родников и грунтовых вод. Минимум в двух пещерах видели подземные озёра.

В двух. Из девяноста.