Шумеры зовут домой

Но если то, что тебя ищут двадцать человек, а ждут ещё хрен знает сколько – это признак того, что ты неудобный, а не безумно значимый, то Паша не десятиклассник, а космонавт.

– Ты покраснел, – сказал Шура. – Надеюсь, у тебя не инсульт, а то первую помощь я хреново оказываю.

Паша досадливо поморщился. Он сам развёл спор у себя в голове, сам разозлился и сам же не смог его выиграть – потому что убеждать некого. От беспомощности хотелось драться. Или реветь. Или и то, и другое.

Валя будет чувствовать себя виноватым, потому что заставил всех переживать и шататься по пещерам круглыми сутками. Но это будет неправильно. Ему не за что себя винить.

Зато Паше есть.

– Мы его найдём, – ещё раз пообещал Шура. – А тебе надо поспать.

– Я уже выспался, – соврал Паша.

Шура цокнул языком, хлопнул себя по коленям и встал.

– А я – нет, – сказал он. – Пойду к себе.

Паша быстро кивнул, поднялся, чтобы его проводить, и даже запоздало сообразил предложить ему остаться здесь, чтобы не тратить время на дорогу, но Шура только фыркнул с привычными искрами смеха в усталых глазах. Он уже обулся и даже открыл дверь, когда вдруг сказал:

– Ты спрашивал, почему мы его ещё не нашли.

Паша весь обратился вслух. Казалось, от того, что Шура сейчас скажет, зависела судьба всего мира.

– Потому что наша собака не сработала.

– Это какая-то метафора? – не понял Паша.

– Нет, это буквально, – Шура покачал головой. – Она за весь день так и не взяла его след.

***

Валя воткнул палку в землю и вытер пот со лба.

Чёрт знает, сколько он уже этим занимался и зачем, но Валя решил довериться интуиции. Едва слышный внутренний голос нашептал ему прямо изнутри уха, что выход из царства мёртвых как-то связан с рытьём ям. Что ж. Ладно.

Нужно же с чего-то начинать.

Вале смутно казалось, что это имеет отношение к «Одиссее», но точнее сказать он не мог: читал давно, не перечитывал ни разу. Но там это точно сработало. Вот такая связь.

Так что он мысленно начертил прямоугольник в нескольких шагах от своего лапника и кострища, нашёл палку покрепче и начал копать. Не лопата, но сгодится же на какое-то время, правда?

Неправда. Чёртовы мёртвые сосны.

Земля была не просто сухой – в ней как будто вообще никогда не было воды. Зато были камни – в каком-то невообразимом количестве. Наверное, это особенность местного ландшафта. Очень неприятная, но что делать.

Валя взрыхлил почти треть намеченной земли, когда палка сломалась под его весом. Он зашипел от боли – потому что не рассчитал и со всей силы проехался по месту слома ладонью. Острые щепки безо всякой жалости вспороли кожу.

Кровь. Чёртовы мёртвые сосны.

Но тут он почувствовал боль. Всё ещё отголоском, а не настоящую, как будто воспоминание о падении с велосипеда: вспомнишь и поморщишься. Но она была. И Валя улыбнулся. Почувствовал себя сумасшедшим, но прекратить не смог.

Однажды в детстве они с Пашей наперегонки побежали до киоска со жвачками. Было весело и свободно. Паша крикнул: «Кто последний – тот лох!» А Валя наступил на шнурок, упал и разбил нос об асфальт. Паша не заметил, что его нет. Он добежал – первым, естественно, – победно вскинул руки в воздух и только потом понял, что всё ещё у киоска один.

Валя тихо всхлипывал, собирая кровь из носа в кулак. Паша быстро вернулся и помог ему подняться, а тот разревелся прямо посреди улицы.

– Ну ты чего? – спросил Паша, неловко хлопая его по спине.

– Я ло-о-ох… – прохныкал Валя.

Паша завис ненадолго, а потом рассмеялся.

– Да не лох ты, – сказал он. – Конкурс отменяется. Больно?

– Да… – Валя шмыгнул носом и поморщился: это он зря.

– Значит, ты ещё живой, – констатировал Паша.

Он, наверное, ждал, что Валя посмеётся, но тот только уставился на него не моргая. Тогда он услышал эту фразу впервые, но запомнил на всю жизнь. Если больно – значит, ещё есть чему болеть. Ему в тот день показалось, что это гениально. Он успокоился, и они всё-таки купили себе по жвачке.

Может, это и неправда. Говорят же ещё: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Он теперь знал, что это не так.

И всё-таки ему было больно. А что может быть живее?

В горле запузырился смех. С каким-то мазохистским удовольствием Валя сжал ладонь, чтобы выдавить побольше крови. Пусть течёт.

Капля упала в пыль, и она задымилась. Валя замер, а потом встряхнул кистью. Земля зашипела и начала проседать в местах, которых коснулись кровавые брызги. Валя запустил в неё руку, и она прошла без проблем. Почва сдулась в порошок, как мыльная пена.

Валя выдохнул смешок, потом ещё один – и расхохотался.

У Гомера это тоже было: кровавая жертва. А он и забыл, как всё было просто. Камни превращались в труху, кровь разъедала землю, как кислота. Дым клубился перед его лицом, забивался в ноздри, в лёгкие, под веки. Почему-то он пах кофе, гранатами и немного клубничным вареньем.

Смех перетекал в истерику, но кого ему тут стесняться? Пусть Бирду смотрит, если хочет, – ему всё равно. Сотрясаясь всем телом, Валя безотчётно вытер рукой лицо – и кожа окрасилась кровавой грязью. У него шла кровь, у него было сердце, и ему удалось размягчить эту чёртову проклятую землю.

А значит, хоть на что-то он был способен.

***

Несмотря на обещание Шуры, что скоро Валю найдут, потому что новую собаку вот-вот должны привезти из Челябинска, на следующий день ничего не случилось.

Праздники закончились, но школа отменила занятия. Пашина личка до сих пор разрывалась от сообщений. В какой-то момент он не выдержал и удалил почти все мессенджеры. Прошёл слух о том, что новая собака не только никак не помогла поисковой группе, но и провела двадцать минут, отчаянно лая во всех направлениях.

Уведомления предлагали ему посты с новостями каждые несколько минут. Катя с утра спросила, как он себя чувствует. На её сообщение Паша поставил дурацкую реакцию и выключил телефон.

Вчерашнее суетливо-любопытное настроение города сменилось на мрачное и тревожное, как воздух перед грозой.

Днём Паша снова поехал к музею. По сравнению со вчерашним, меньше стало и зевак, и журналистов. Он задумался, можно ли зевакой считать его самого.

Бабушки не было. Паша понимал, что она, скорее всего, пишет статью, но ему почему-то хотелось её увидеть. Он побродил вдоль ограждения, вернулся домой, прожил день в ускоренной съёмке, а на закате снова отключился на стуле.

Ему приснилось, что ничего не было, и экскурсия ещё идёт. Им всем так скучно, что глаза слипаются сами собой. Они вроде шевелятся, а вроде и нет. Экскурсовод открывает рот и закрывает, но не издаёт ни звука. Оглушительная тишина и неподвижность.

И тут – жизнь.

Валя выныривает из толпы и идёт в сторону соседнего зала. Он слегка пружинит на носках, здоров и доволен. Он улыбается. А потом замечает, что Паша на него смотрит, подмигивает и показывает язык.

А Паша срывается с места.

– Ты чего? – удивляется Валя. У него ямочка на одной щеке.

– Давай вместе, – выдыхает Паша. – Пожалуйста.

Валя смеётся, смеётся, смеётся…

А я тут одно место заметил… Хотел там немного полазить. Пойдёшь со мной?

А если не туда? Давай куда-нибудь ещё?

А куда?

Куда-нибудь. Подальше отсюда. Давай пойдём домой?

Валя больше не смеётся.

Но это не мой дом.

Почему?

Голова гудит, всё вокруг плывёт. Валя дёргает его за рукав.

Я очень хочу туда попасть.

Пожалуйста. Валь… Валь, не надо.

Ну Паш.

Если он туда попадёт, всё рухнет. Небо расколется и кусками упадёт на землю. Будет ураган или землетрясение. Будет очень плохо. И очень холодно.

– Паш?

Валя не отступит: что-то тянет его туда. Тонкая золотая нить.

Вспышка жёлтого.

– Пора.

Но это не Валин голос. Паша перехватывает его руку за запястье:

– Ладно, но я с тобой.

И Валя ведёт его вглубь музея. Через коридоры, от которых начинает тянуть льдом. Через толпу застывших в смоле посетителей.

К пещерам.

Вот она – щель. Она светится. Она сияет. Но её свет, как и Валино внимание, словно чёрной дырой затягивает в бездну.

Валя делает шаг вперёд и наступает на камень, вскрикивает, взмахивает руками, хватает ими воздух и падает.

Паша хватает его за воротник и вытягивает назад. Они падают на каменный пол: испуганные, мгновенно взмокшие, с тяжёлым дыханием.

– Не делай так больше никогда! – кричит Паша, и эхо его слов с грохотом разлетается по пещере. – Зачем ты сюда полез?! Я же за тебя боюсь!

– Тогда почему тебя там не было?

Паша обернулся и понял, что рядом с ним никого нет.

Зато есть кровь.

Очень много крови.

***

Валя проснулся рывком, потому что рядом кто-то кричал. Тело одеревенело и сходило с ума, но первое, о чём он подумал: сердце бьётся. Как же здорово.

И только потом понял, что, наверное, это кричал он сам.

Тогда почему ему казалось, что кто-то его звал?

Валя трясущимися ладонями ощупал ноги. Они не слушались, так что сгибать их пришлось вручную, но он подобрал их под себя и попытался успокоить дыхание.

Он же дышал. Это главное.

У него было отчётливое ощущение, что только что он куда-то падал. Ему это снилось, но сон был таким… реальным.

И там точно был Паша.

Валя вытер лицо ладонью, но забыл, что она была в пыли и крови: подсохшая корка царапнула по щеке, а от землистого запаха он поперхнулся. Рядом горел его маленький костёр. Валя надеялся, что однажды разводить их станет проще – или что он выберется до того, как придётся это повторить.

А на небе – ни единой звезды.

Валя уронил голову на лапник. Паша. Не было ничего необычного в его присутствии у Вали в голове – они дружили с семи лет, ещё бы. Но почему… сейчас?

– Потому что ты связан с последним человеком, с которым разговаривал.

Валя снова подскочил, инстинктивно пытаясь нашарить рядом с собой что-то тяжёлое. Рука мазнула по пыли и ничего не нашла – палка осталась торчать в земле, а все найденные камни он вкопал вокруг костра, чтобы оградить огонь. Не успел он придумать, чем ещё можно обороняться, как в темноте блеснули знакомые жёлтые глаза.

Бирду вошёл в круг света, сел у огня и завороженно в него уставился.

– Надо же. Здравствуй, Ишатум, доброе пламя. Давно не виделись.

Валя боялся даже дышать. Казалось, Бирду его совсем не замечал. Он поднёс когтистую руку к костру и медленно погрузил в огонь пальцы. Валя резко втянул носом воздух, но ничего не произошло: пламя облизало Бирду руку, и он улыбнулся уголками губ.

– Почему ты роешь землю? – наконец спросил Бирду.

– Не знаю, – ответил Валя. – А нельзя?

Даже если нельзя – а кто ему запретит? Он уже умер – вроде как. Чем ещё его могут напугать?

Ладно, много чем. Но лучше об этом не думать.

Бирду погладил пламя по языкам и сверкнул на Валю глазами. Они были золотыми, как янтарь на просвет, и такими кошачьими. С острым вертикальным зрачком.

Он смотрел Вале прямо в душу.

– Ты был книжным ребёнком, да? Забавно. Я помню время, когда книги ещё не придумали.

Валя не знал, на что разозлился: на пренебрежительное «был», как будто сдвигающее его в сторону, на обочину жизни, или на уже второе по счёту наглое вторжение в его голову. В его мысли. В самое сокровенное и своё, что у него есть.

А ещё он играл с его огнём.

Валя моментально вскипел. Ладони закололо в каждой из крошечных ран. Захотелось броситься на Бирду, повалить его на землю и бить, пока у него не отвалятся рога.

Бирду склонил голову вбок и улыбнулся.

– Откуда столько жестокости, мальчик? Ты злился, когда умер?

И вся Валина ярость вдруг исчезла с тихим пшиком, как будто кто-то вынул затычку из раковины. Секунда – и ничего больше нет. Всё куда-то ушло. Вниз, вниз, вниз.

В землю.

– Я… не жестокий человек, – сказал Валя. Разжать кулаки оказалось сложнее, чем он думал. Он опустил на них глаза, но они не слушались, пока он не приложил к этому усилие.

– Я знаю, – сказал Бирду. – Вот и удивляюсь.

Но он не выглядел удивлённым. Это и на злорадство не было похоже, только на спокойное любопытство: так учёные смотрят на свои эксперименты, которые вдруг отказываются развиваться в заданной им траектории. Зная, что в любой момент могут прекратить исследование, они продолжают наблюдать, потому что это их интригует. Забавляет. Радует – интересно же, что получится. Ведь всегда интересно смотреть за тем, куда придёт твоё детище, понимая, что ты одной рукой можешь стереть его с лица земли.

Валя вдруг понял, что так и не знает, кто Бирду такой.

– Я становлюсь злее, потому что злился во время смерти? – спросил он.

Ему вспомнилось, как днём он смеялся над своей окровавленной рукой, с каким садистким удовольствием смотрел на бурлящую землю. В этом был не только триумф, но и ярость. Такая жгучая, что от неё было больно. Валя поёжился.

Всю свою сознательную жизнь он старался не быть злым. Он уходил от конфликтов, улыбался, когда на него нападали, и вместе со всеми смеялся над собой, даже когда его били. Он помнил, как всё надеялся, что они услышат это и перестанут, и они перестали однажды. Правда, тогда он больше не улыбался, и вообще дело было не в Вале.

Это была стратегия: любой ценой быть хорошим. Быть милашкой. Идти на компромисс. Нравиться максимальному количеству людей, чтобы точно не нажить себе врагов. Злость и раздражение обычно сметались подальше, и он не оглядывался на груду их ошмётков у себя за спиной. Только так он мог быть уверен, что с ним правда хотят общаться.

Потому что Валя Куров – хороший человек.

– Может быть, – сказал Бирду. – Пока нельзя точно сказать. Некоторые души после смерти черствеют.

– Я не хочу черстветь, – сказал Валя.

И душой быть ему тоже не хотелось. В таком контексте от этого слова пахло холодным расчётом, как от единицы измерения, вроде поголовья скота. Почти как «1 шт.» в товарном ценнике.

Но разве его появление – это что-то незначительное? Если это так, то где остальные души?

Бирду пожал плечами.

– Зависит от тебя. Я не знаю, как долго ты продержишься. Сюда не дотягивается Луна. Здесь другое время. Так зачем ты роешь землю?

– Скажу, если ты меня отсюда выпустишь, – сказал Валя. Он не сразу заметил, как перешёл на «ты», и понадеялся, что это только лишний раз покажет, что его не так просто запугать.

Но Бирду рассмеялся, а Валин желудок ухнул куда-то вниз, как на качелях.

– А ты дерзкий, мальчик. Мне нравится. Но отпустить я тебя не могу, прости. Боюсь, ты хочешь, чтобы я перевернул горы и опустил небеса на землю. Сам понимаешь.

– Тогда я не буду ничего рассказывать, – сказал Валя.

И улыбнулся.

Его лицо должно было до сих пор быть измазано грязью и кровью. Он представил себя со стороны: люди не захотели бы встретить такого на тёмной улице – примерно так, как сейчас его встретил Бирду. Что-то в этом было.

Он не чувствовал себя собой.

– Как хочешь, – сказал Бирду. – Но я бы предположил, что ты ищешь ответы не в той культуре. Не могу сказать, что это неправильное направление, но… да нет, погоди-ка, могу! Это неправильное направление! Ты как будто читаешь перевод перевода перевода, когда вполне способен заглянуть в оригинал. А ты ведь способен, правда? Ты же был книжным ребёнком, да, золотце?

Валя прикусил язык. Он заигрался, заигрался в крутого парня, и… почему Бирду звучит так знакомо?

Ты ведь способен, да? Заглянуть в оригинал?

И в Валю словно ударила молния.

– Подождите! – он подскочил на месте. – Бирду – это же как Нергал?

Обращение на «ты»? К чёрту. Глаза Бирду сверкнули жёлтым золотом, но Валя уже не успел бы остановиться.

– Шумерский бог смерти?

6. Каждый день

Бирду не ошибся: Валя был книжным ребёнком.

Он научился читать в четыре года и с тех пор делал это всё время. Папа не успевал за его темпом: он приносил ему то, что находил на распродажах, но Валя глотал книги задолго до того, как он попадал на них снова. Потом случился юбилей Сафина – и университетская кафедра, на которой он работал в Екатеринбурге, подарила его музею часть уже описанных предметов быта периода III династии Ура. Музей напечатал небольшой тираж книжек-брошюр, чтобы бесплатно раздать посетителям, а Валин папа подрабатывал там грузчиком.

Так в возрасте шести лет Валя открыл для себя мифологию.

Многие шумерские тексты до сих пор не расшифрованы, а те, что учёные могут прочитать, зачастую доступны только фрагментами. По сравнению со степенью исследованности греко-римской мифологии это – крошки на столе. Есть огромное поле работы, и не просто непаханное, а ещё даже не открытое. Поэтому вокруг них так много загадок, противоречивых мнений и теорий заговора: про них просто многое неизвестно.

И о богах тоже. Так, например, про Бирду в музее Сафина была всего одна строчка на стенде Нергала: о том, что в шумеро-аккадском массовом сознании они когда-то были одним целым.

– Не называй меня так.

У Бирду в лице не дрогнуло ни единого мускула, и Валя внутренне похолодел.

Как он там только что думал? Его не так просто напугать? Пожалуй, это можно вычеркнуть.

Что он только что наделал?

– И Нергал – не просто бог смерти. Он был царём Иркаллы, страны без возврата. Владыкой преисподней. Супругом Эрешкигаль, зимы и холода, самой смерти во плоти. Господином обширного города. Убийцей всего. Диким быком Ана. Богом чумы, мора и алой звезды, войны, истребления, финиковых пальм…

С каждым словом Бирду становился больше, а Валя чувствовал себя меньше и ничтожнее. Он рос, а Валя понимал, что совершил ошибку, но уже ничего не мог с этим сделать. Воздух стал тягучим, как чёрная смола, а в голос Бирду закрались страшные, слишком глубокие ноты, и Вале показалось, что сейчас он проглотит его целиком.

– Он – планета Марс, сошедшая под землю, он – знойный южный ветер и страж ворот…

И вдруг Бирду прекратил.

– Не называй меня так. Я же по-другому представился, это просто невежливо.

– П-простите, пожалуйста, – пролепетал Валя.

Он дрожал всем телом.

– Бог простит, а я запомню, – сказал Бирду и вздохнул. – Мы встречали их мёртвых и помогали растить еду. Смерть никогда не приходит одна. Всё гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить.

Валя быстро кивнул: он охотно в это верил. И не понимал, чем думал до этого. Кем ещё он мог быть? Ангелом-хранителем? Нужно было включить мозг гораздо раньше – и теперь не попадать в такие ситуации, из которых чего доброго можно не выбраться.

Но ведь его оригинал – это тоже перевод.

Бирду больше не выглядел взбешённым – только уставшим. И Валя осмелился задать глупый, но логичный вопрос:

– Простите, но что вы… то есть, мы же… в России?..

Бирду, кажется, успевший уплыть мыслями в совсем другие места, снова посмотрел на Валю и, к его удивлению, улыбнулся.

– А ты думал, место имеет значение?

Валя беспомощно пожал плечами.

– Да? То есть… места культов должны быть заряжены… какой-то энергией?..

Взгляд Бирду потеплел.

– По-настоящему важны только люди.

– То есть, боги сильнее там, где про них знают?

– В точку, зайчик мой. И слабее, если про них никто не слышал. К сожалению или счастью, меня это касается в меньшей мере.

– Почему?

Бирду напоследок снова погладил огонь и поднялся на ноги.

– Расскажу в другой раз. Если не растворишься, золотце.

Он улыбнулся, сверкнул клыками, похожими на львиные, и щёлкнул пальцами. В следующее мгновение его уже не было. Только на месте, где он стоял, крошечным ураганом закрутился песок.

Валя дотронулся до своего лица: голова на месте. И лапник тоже. И его маленький костёр. Он запустил пальцы в волосы и выдохнул истерический смешок. Ничего не изменилось – но всё это время Валя общался с божеством.

И только тогда он вспомнил, с чего начался разговор: он связан с последним человеком, с которым разговаривал.

А это был Паша.

***

Вернувшись утром, Шура застал Пашу бодрствующим – пожалуй, даже слишком.

После кошмара он проснулся в поту и с ознобом, так и не смог уснуть и с часу ночи сновал из стороны в сторону по кухне, заваривая один кофейник за другим. По сравнению со вчерашним днём он был ещё более взвинченным и прочёл за ночь так много страниц в Википедии, что теперь точно знал, чем отличаются сталактиты от сталагмитов и каковы границы слуха летучих мышей.

– Кто там?

– Спокойно, Маша, я Дубровский…

Несколько минут они молча пили кофе.

Паша поймал себя на удивительной мысли: чем дольше они молчат, тем дольше он может оставаться спокойным. В противоположность тому, что было с ним вчера, теперь он только пытался растянуть это ощущение на как можно дольше.

Кухня существовала в вакууме. Пока они здесь – просто пьют кофе и не открывают ртов, – не может случиться ничего страшного.

Валя Шрёдингера. Его можно спасти – и уже нельзя. Паша проглотил кофе, застрявший в горле, а Шура наконец заговорил.

– Они сейчас полезли в новый тоннель. Не тот, в который сначала след вёл.

– Так след был?

– Буквально пара пятен крови. Совсем маленьких. На полу.

– Понятно.

Паша представил себе мамин сад камней: один на другом, а на нём третий.

– Поэтому мы в ту сторону и пошли. Но собаки так и не работают, они почему-то… боятся.

На третьем камне – четвёртый. Пятый, поменьше – ещё выше.

– Нам казалось, что он не мог вернуться, не наследив ещё раз. Тем более, он шёл без света…

Когда кажется, что дальше камни ставить уже не получится, надо просто найти ещё один – плоский. И всё выйдет. Камень за камнем.

– …но, похоже, он так и сделал, потому что мы проверили все ближайшие ходы с той стороны, и его там точно нет…

Камень за камнем, пока не будешь доволен.

– Хорошая новость: теперь он почти наверняка не двигается. Его так проще будет найти.

Когда будешь доволен, начинай новую башню. Паша снова отпил из чашки. На язык попала гуща. Всё ещё жаль, что гадать он на ней не умеет.

Шестьдесят четыре часа в темноте. Со сталактитами, сталагмитами и летучими мышами. А теперь он почти наверняка не двигается.

Валя Шрёдингера. Его уже нельзя спасти. И ещё можно.

– Почему меня не взяли вместо Дамира? – хрипло спросил Паша, глядя куда-то вниз. – И почему он ушёл?

Шура почти бесшумно выдохнул, но Паша заметил – и напрягся, ожидая взрыва, обвинений в трусости или чего-то в таком духе.

Но Шура только сказал:

– Не надо вам туда. Вот и всё. Понимаешь? – и добавил ещё тише: – Дамир начал задыхаться. Я не знаю, что бы там было с тобой.

Паша тоже не знал. А Валя там. И даже если он задыхается, у него никто не спросил, хочет ли он остаться.

– Земля вызывает Цаплю.

Шура заглянул ему в глаза. На нём сегодня была шапка – из тех, которые только на затылок и налезают, но так надо для стиля. Осветлённые пряди торчали из-под неё во все стороны.

Он поставил чашку на стол. Паша свою держал в руках. Грел пальцы.

– Мы его найдём, – сказал Шура и взъерошил ему волосы.

Паша кивнул и хмыкнул что-то неопределённое, а Шура снял ладонь с его головы и в недоумении на неё посмотрел: несколько волосков остались на пальцах. Паша, проследив за его взглядом, пожал плечами.

– Смотри лысым не останься, – сказал Шура.

– Постараюсь.

Шура попытался побороть зевок, провалился в этой попытке и встал из-за стола. Ещё одна ночь в пещерах не прошла бесследно.