Шумеры зовут домой

– Пойду я… тебе бы тоже поспать.

– Я сейчас не усну, – ответил Паша. Он устал не телом, а головой. В этом и заключалась проблема.

– А вот хватит кофе пить.

Казалось, его тоже беспокоит что-то важное. Он как будто избегал смотреть ему в глаза.

– Ну что там? – спросил Паша.

Шура вздохнул.

– Просто… Как он мог оставить только два пятна крови на всю пещеру? Там наверху целая лужа… это почти невозможно.

Паша сощурился.

– Продолжай.

– Рабочая версия: у него повреждена нога. Правильно?

Паша не знал, зачем он уточняет у него то, во что его не посвящали, но всё равно кивнул.

– Так вот, как он мог выйти за наше поле поиска, не используя одну из ног? – Шура покачал головой. – Даже если всё это время он прыгал на одной ноге, хотя это почти нереально, почему кровь из раны капнула на пол всего два раза?

– Он мог её как-то остановить… – предположил Паша. У Вали были хорошие оценки по ОБЖ, и один раз он даже делал перевязку кому-то из девчонок на уроке.

– Ему бы нужно было рвать на себе одежду, правильно? Чтобы сделать это без бинтов и всего остального.

– Да.

– Это занимает время. Судя по пятну наверху, – Шура воздел палец к потолку, как будто говорил про какую-то божью обитель, – кровь шла довольно активно, потому что камень был острый, и рана получилась глубокая.

Паша судорожно вспоминал всю школьную программу по первой медицинской помощи.

– Но он же не задел вену или артерию?

Шура развёл руками.

– Понятия не имею. Всё может быть.

Они замолчали. Монотонно шумел холодильник. Тикали часы.

– А если кровь… выпили летучие мыши? – сказал Паша и сразу же сам понял, насколько нелепо это звучит.

– Без единого следа? – выгнул бровь Шура.

Маловероятно.

Шура опёрся на стол и постучал по нему пальцами.

– Всё, я теперь тоже не усну.

– Да нет, иди, – поднялся за ним Паша. – Я тоже скоро пойду.

Но он вернулся обратно, как только закрыл за Шурой дверь, и сделал себе ещё кофе. Нет, он не уснёт. Он будет думать.

Валя любил загадки древних цивилизаций, а Пашу никогда к ним не тянуло. Зато он любил шпионские боевики и однажды всю ночь читал про перевал Дятлова.

Паша вытащил из кармана ручку и начал рисовать пещеры на салфетке, потому что у него страшно гудела голова. В окно влетела летучая мышь? Он дёрнулся и едва не упал со стула, но это был всего лишь пакет.

Если Шура говорит правду, и в пещере осталось только два маленьких кровавых пятна…

Такое ощущение, что Вали там вообще не было.

Заснуть Паша так и не смог: мысли пикировали на него, как хищные птицы.

Мог ли Валя пойти в одном направлении, а потом, не проронив ни капли на пол, развернуться и направиться в другую? Более того, мог он вообще никуда не уходить? Вдруг есть какая-то выемка в камнях прямо у места, где он упал, в которую он смог заползти и остаться там? Эта версия пугала Пашу больше всего, потому что значила, что он не подавал никаких признаков жизни – иначе его бы точно нашли.

А если Валя не в пещерах, то где он? Ведь если бы он остался в музее, его бы точно обнаружили ещё в первые часы.

Вдруг это была инсценировка смерти, и теперь, убедившись, что все на это купились, Валя на первом же автобусе сбежал в Москву?

Когда дошло до этой теории, Паша понял, что пора отдохнуть. Оттуда было рукой подать до зелёных человечков, тайных обществ и порталов в демонические карманные измерения.

Он выпил слишком много кофе и невольно представил, как Валя закрывает его чашку рукой, выливает остывшие остатки в раковину и предлагает перейти лучше на чай, пока у Паши не началась аритмия.

В конце концов ему удалось впасть в бредовую дрёму с окрошкой из видений. Большую часть разобрать так и не удалось, они слишком быстро менялись, но Паша запомнил жёлтый цвет (как безумие у Достоевского), что-то про львов и коров (Валя бы пошутил про казни в Римской империи, но Вали здесь не было), рога… И много, много, много пещер. Бесконечные тоннели, ведущие в разные стороны и сами в себя. Зеркальные, спиральные, уходящие круто вверх или вниз, абсолютно пустые или полные чудовищ.

Он проснулся после обеда – с тяжёлой головой и мутной плёнкой перед глазами. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он заснул в очках, а теперь они съехали на бок.

Прошли третьи сутки.

У очков отогнулась дужка. Паша двадцать минут не мог найти плоскогубцы, потому что параллельно пытался читать новости. Про Валю ничего не было.

Сгибая оправу в обратную сторону, Паша мрачно думал, что было бы здорово просто проспать всё время поисков. Так же будет лучше для всех: он не измотает ни себя, ни окружающих, и не будет мешать спасателям выполнять их работу.

Вот только потом Валя спросит: а что ты делал, пока я мотался по пещерам и был на грани смерти?

Спал, ответит Паша. Неужели ты думал, что я буду делать что-то ещё?

И это при условии, что будет, кому отвечать.

Паша закончил с очками, но так их и не надел. Глаза жгло, веки покраснели и чесались.

Он надеялся, что Валя знает, что он хотя бы попытался туда попасть. Дважды. Что он не хотел обидеть его тогда, у входа. Что ему жаль.

А может, и не знает. Может, знать уже тоже некому.

Паша стиснул очки в кулаке и опомнился только когда они жалобно скрипнули. Ещё секунда – и их было бы уже не спасти, а он залил бы весь пол кровью из порезанной осколками ладони. А может, тоже уронил бы две капли, а потом рана бы чудесным образом затянулась.

Скрипнула задняя дверь – мама вошла в дом. Так странно было видеть этот кусочек нормальности: мама выходит из сада. В перчатках. Как всегда.

Пока за дверью рушится мир.

– Доброе утро.

– Доброе.

Паша отчасти ожидал, что она спросит хоть что-нибудь: от «Как ты спал?» до «Не нашли ли уже твоего лучшего друга живым или мёртвым в бесконечных пещерах?», но она молчала.

Нужно просто выйти на улицу. Маленькое действие, абсолютно никакого результата, но что угодно будет лучше, чем без дела слоняться по дому и раздражать мать. Ничего страшного не случится, а там можно будет поехать в музей или придумать что-нибудь другое.

Дверь закрылась с лёгким щелчком. Воздух пах льдом и замёрзшими лужами, хотя ни того, ни другого Паша не заметил. Он поплотнее укутался в толстовку, – а ведь шестое мая на дворе.

Смирившись с тем, что теплее в ближайшее время не станет, Паша шагнул с крыльца, чтобы добраться до остановки, но услышал за спиной звук удара и тихий шлепок. Он обернулся.

На крыльце, где он только что стоял, лежал воробей.

Мёртвый.

Ни единого дня в своей жизни Паша не верил в знаки – как-то не приходилось. И всё-таки птица, убившаяся о стену твоего дома, пока ты четвёртые сутки ждёшь своего друга из пещер, может удивительным образом повлиять на восприятие мира.

Поэтому на другом конце района у Кати зазвонил телефон.

– Алло?

– Кать… Можно я приеду?

Она несколько секунд молчала в трубку. Паша даже проверил, продолжается ли звонок.

– Приезжай, – наконец сказала Катя. – Сейчас скину адрес.

Паша сам толком не знал, почему позвонил именно ей. Раньше вопрос выбора даже не стоял, но это он понял, только сев в маршрутку до её дома.

Раньше был Валя.

Ещё четыре дня назад он написал бы ему, и они пошли бы бесцельно бродить по спальным районам, пиная камешки. Или остались бы у Паши играть во что-нибудь на компьютере – Вале нравилась «Цивилизация».

Раньше ему не приходилось об этом даже задумываться.

Маршрутка увозила его в противоположную от музея сторону, и ощущалось это неправильно. Пашина тревога просачивалась между затёртыми сиденьями, вырывалась дымом из выхлопной трубы и оставляла мокрые пятна дороге.

Каждый раз, когда маршрутку подбрасывало, Паше казалось, что они наезжают на что-то живое.

Катя жила в районе, застрявшем в Советском Союзе: от всего в нём пахло плакатно-кабинетной старостью, лакированной мебелью и любовью к вождю. Одинаковые панельки жались друг к другу боками, как замёрзшие коты.

Она встретила его у подъезда и сразу обняла, не дав ему даже рта открыть. Руки у неё были совсем тонкие. Паша подумал, что может их случайно сломать, если обнимет в ответ.

– Даже представить не могу, каково тебе сейчас, – сказала она, провожая его до квартиры. – Мы с Валей не так близко общались.

А Паша думал о пучке травы, проросший сквозь землю у подъездного козырька. Трава не ожидала холодов и теперь умирала, как и вся остальная природа – опешившая, испуганная. Паша запомнил жёлтый одуванчик, сжавшийся обратно в бутон. Он весь покрылся белёсой коркой: кажется, инеем.

– Но общались же, – сказал Паша.

Катя отвела глаза.

– Да.

Она ещё что-то говорила, пока показывала ему, куда ставить обувь, и провожала на кухню. Паше было сложно сосредоточиться на её словах: слишком шумно закипал чайник, слишком часто в окно стучала берёза, слишком тусклый солнечный зайчик прыгал по клеёнке на столе. Катя кивнула на мягкий стул и Паша, сев, накрыл этот зайчик ладонью. Солнце мазнуло его по руке и совсем исчезло в облаке.

– У меня сырники почти готовы, – сказала Катя. – Мои фирменные. Будешь?

Паша не смог вспомнить, когда последний раз нормально ел.

– Десять минут, – пообещала Катя. – Будет очень вкусно.

Она сняла полотенце с глубокой миски, разогрела сковородку, слепила сырник. Творог уютно зашипел. Запахло ванилином с клубничным вареньем. Паша уставился на голубой огонёк газа на плите.

– Известно что-нибудь? – спросила Катя. – По поискам.

– Нет.

– А я думала, Шура тебе что-то…?

Паша пожал плечами. Он не знал, откуда она была в курсе, но не чувствовал себя в праве пересказывать их с Шурой разговоры.

На самом деле, Катя не хочет этого знать.

Она обернулась через плечо, но не стала ничего говорить. Хвост из тёмных волос качнулся вслед движению её головы; один локон завитком прилепился к футболке. Новый сырник – абсолютно такой же, как первый, – появился у неё в руках. Получалось здорово.

– Включить музыку? – спросила Катя, и Паша быстро кивнул. Возможность только слушать, а не говорить, была очень кстати.

Он даже не знал, зачем приехал.

Катя положила новый сырник на сковородку, перевернула первый румяным боком вверх, вытерла руки и потянулась к колонке. По кухне разлились зефирные звуки ксилофона. Пашу всегда было просто отвлечь музыкой: он попытался мысленно разложить мелодию на переборы. Катя, удостоверившись, что не нужно ничего переключать, вернулась к плите.

«Лазеры из глаз, трафик до луны…» – запел солист таким голосом, будто укладывал слушателей спать. – «Береги себя. Мы обречены.»

– Это Mujuice, оставляю?

«Ласковей тоска… вместе веселей… каждый день…»

– ...Да.

– Уже почти готово.

– Спасибо.

«Каждый день… каждый день…»

Паша только усилием воли смог заставить себя разжать челюсть. Всё нормально. Всё хорошо.

Просто песня не в его вкусе, а в Валином.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально…

Каждый день…»

Вот бы ему скинуть.

– Готово!

Сырники с хрустящей рыжей корочкой. На сломе – зефирно-мягкий творог. Паша уставился на тарелку, как будто она влетела на стол из окна, но в окне была только берёза.

«Лучшие друзья – палки и ножи; нечет или чёт, все наоборот…»

И лапа хищника у Паши на груди. Тяжёлая, как десять школьных рюкзаков.

И пахнет лесом.

«Потерпи ещё… будь проще и сильней… каждый юный день…»

– Спасибо, – выдавил Паша.

– Пожалуйста, – улыбнулась Катя. – Приятного аппетита.

«Всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально, всё нормально… каждый день».

Паша взял вилку и как-то неловко, неправильно воткнул её в творог. От тарелки шёл пар. Он пах ванилином и соснами.

Лапа надавила сильнее. Затрещали рёбра.

«…каждый день…»

Паша поднял глаза и встретился ими с Катей. Она ждала его реакции, стоя рядом со второй тарелкой в руках.

У лапы были когти.

Паша положил кусочек сырника в рот и улыбнулся. И правда – очень вкусно.

«…каждый день».

При первой же возможности Паша улизнул в туалет и долго стоял там над раковиной, отчаянно пытаясь проглотить то ли пробку из воздуха, то ли рвотный позыв.

Зря он приехал.

Катя не виновата. Она хотела как лучше. Сырники вон сделала. С вареньем.

А лесом всё равно пахнет.

У Паши по загривку побежали мурашки. Пульс участился – без причины, без основания. Чьё-то горячее, влажное дыхание обожгло шею сзади. Паша рывком обернулся, но никого не увидел. Дышать стало трудно. Жарко – холодно, жарко – холодно.

Из зеркала на него смотрел человек, которого Паша не узнавал. Два огромных серых глаза на бесцветном лице. Пропорции искажены. Черты лица неправильные, ломкие, с резкими углами. Кожа мертвеца. Бледная, желтушная.

Стук. Удар. Мёртвый воробей.

А рядом.

Кто-то.

Дышит.

Это прошло через несколько минут. Паша вытер о джинсы потные ладони, а потом понял, что лицо тоже мокрое. Волосы слиплись на лбу. Его трясло, зубы стучали друг о друга. Он хотел вытереться полотенцем, но ему стало стыдно, и он использовал капюшон.

В зеркале снова был он. Просто бледный и очень уставший.

Поддавшись секундному порыву, Паша поднял толстовку с футболкой. Всего пару минут назад ему казалось, что над сердцем должен остаться след. Давящая боль стала острой, а теперь фантомная рана ныла, как давно заживающий синяк.

Ещё никогда в жизни ему не было так страшно.

Когда он открыл дверь, Катя вскочила на ноги.

– Всё хорошо?

– Э-эмм… Да…

Но Катя ему, кажется, не поверила.

– А что? – всё-таки решился спросить Паша.

– Тебя не было полчаса, – сказала она.

Паша закусил язык. Это не может быть правдой, полчаса – это слишком много. Он же не мог пробыть здесь уже час?

Сколько он простоял над раковиной?

– Правда хорошо?

Катины глаза бегали по нему, как будто не могли решить, на чём остановиться. Паше захотелось, чтобы она про него забыла. У неё наверняка есть дела получше, чем с ним возиться.

– Я в порядке, – твёрдо, как смог, сказал Паша.

Катя фыркнула и опустилась на стул.

– Ага, – слабым голосом отозвалась она. – Конечно. Так я и поверила. Садись, чего стоишь.

Паша сел. Проще всего было делать, что говорят, – а не смотреть Кате в глаза.

– Все вы такие.

– Кто?

– Мужчины. – В ответ на его непонимающую паузу Катя вздохнула. – Всегда вы в порядке. Всё у вас хорошо. Жить будете. Плавали, знаете. И так сойдёт. Пустяки, ерунда. А потом у вас не простуда, а воспаление лёгких, и ногу пора ампутировать. Понимаешь?

Паша повёл плечом.

– Наверное.

– Я к тому, что… Паш. В твоей ситуации было бы ненормально быть в порядке. Если что, можно не терпеть, пока взорвёшься, а просто… поделиться, что ли…

Паша перевёл на Катю взгляд, и она запнулась. Как будто это так просто. Как будто это Пашин вариант.

Он пока ничего не сделал, чтобы заслужить чем-то делиться. Скорее наоборот.

В затянувшейся тишине берёза ещё пару раз ударилась о стекло.

– У нас с этим проще, – сказала Катя, и Паша заметил, что она обдирает лак с одного из своих ногтей.

Он не стал ничего отвечать. Его сырники остыли. Пар от них больше не шёл.

– Я всё думаю в последнее время… у девочек есть такая фишка, – сказала Катя, берясь за следующий палец. – Подруга подруге может просто так сказать, например, «я тебя очень ценю», или «люблю», или что-то в таком духе. Девочки обнимаются, в щёки друг друга целуют. В этом есть что-то такое… повседневное, понимаешь?

Паша мотнул головой: продолжай.

– А у парней такого нет, – сказала Катя и ненадолго замолчала. – Паш, я всё думаю про вас с Валей. Я бы… Нет, не знаю, что бы я чувствовала на твоём месте, но мне бы, наверное, было очень страшно осознавать, что мой друг пропал, а я ему никогда не говорила, как он сильно мне важен. Понимаешь? Но я вот что хотела тебе сказать… – Она перестала мучать ногти и заглянула Паше в глаза. – Я думаю, он знает.

У Паши защипало в носу и глазах, лицо горело. Он сглотнул, кивнул и решил на всякий случай ничего не говорить, а Катя не стала его заставлять.

– Хочешь… я какой-нибудь фильм включу? – спросила она после долгой паузы.

Да. Да, пожалуйста.

Паше было всё равно, что смотреть, и она выбрала что-то из десятки популярного – про монстров из моря, с которыми сражаются огромные роботы с людьми в головах. Хороший сюжет, чтобы вообще ни о чём не думать.

Сырники не лезли в горло, но Паша из вежливости всё равно ковырял их вилкой. Он даже не пытался вникнуть в сюжет и начал отключаться ещё до представления персонажей.

– Паш… ты мне важен, – сказала Катя через какое-то время. – Просто знай это, ладно?

Паша услышал, но не стал ничего отвечать.

7. Бейся, сердце, время биться

Проснулся он от того, что Катя тормошила его за плечи: сначала удивился, что умудрился уснуть, и только потом открыл глаза.