Изумрудное Искушение

— А еще?

— Чаще всего людей губят собственные ноги.

Мадина подняла на него огромные карие глаза.

— Ноги?

— Ага, уносят куда не надо. Человек видит удобную тропу и думает: наконец-то повезло. Теряет товарища и бежит по ней один. Находит место, где тепло и сладко пахнет, решает поспать часик. А потом от него остаются только косточки, и вряд ли их кто-то найдет.

Мадина перевела взгляд на корни, на папоротники, на темную глубину между стволами.

— Заманивают нас туда.

— Нет. — Эмерик произнес это резко. — Лес нас не выслеживает, не выбирает и не строит ловушек. Он живет собственной жизнью. Тропа, которая была здесь вчера, сегодня может оказаться в другой стороне или исчезнуть. Многие животные не агрессивны, если их не дразнить. Увидите опасность — стойте смирно. Кричать тоже не рекомендую.

— А если не буду?

— Съедят и не подавятся.

Гарвен фыркнул. Мадина смерила Эмерика тяжелым взглядом.

— А ты сам чего боишься, коли такой умный?

Эмерик плотнее упаковывал свою дорожную поклажу. Руки у него двигались быстро, привычно. На вопрос он ответил не сразу.

— Боюсь сделать ошибку.

Лионар проверил, сгибается ли рука.

— А я боюсь об этом не узнать.

Рейнар рассмеялся. Смех вышел хриплым, но живым, и Ровена наконец смогла вдохнуть глубже.

Эмерик поднялся.

— Слушайте. В лесу никто не обгоняет меня. Арден замыкает, и никто не должен от него отставать. Если кто-то из наших пропадет — останавливаетесь и зовете меня, не уходите в сторону искать его. Не останавливайтесь там, где тепло и сладко пахнет, пока я не проверю место. Не наступайте на паутину. И слушайте меня во всем. Если сказал перед грозой снять с себя все металлическое — не перечьте мне, даже если что-то придется оставить позади.

— А если ты сам пропадешь? — спросила Ровена.

Он посмотрел на нее уже без привычной улыбки.

— Тогда слушаете Лионара и идете за ним. Я сообщу ему, как попасть на тайный путь к Весеннему Двору.

За спиной снова ударил колокол.

Мадина вскочила.

— Нет! Я сказала: нет! Не пойду туда. Не заставите!

Лионар даже не повернул головы к ней. Он проверял ремень перевязи одной рукой. Эмерик складывал окровавленные тряпки в отдельный сверток. Гарвен нашел на земле свой шлем и принялся оттирать его рукавом.

Мадина шагнула к Ровене.

— Ты им скажи.

— Что?

— Что я не суженая. Меня фейри не заказывали. Пусть жрут тебя одну.

Ровена почувствовала, как под ребрами снова поднимается злость. Она еще не успела испугаться как следует, не успела понять, почему вернулась за Мадиной, не успела вымыть ее кровь со своей ладони. А Мадина уже делала вид, будто Ровена сама приволокла ее к лесу на цепи.

— Я не могу приказывать рыцарям.

— Удобно! — Мадина почти рассмеялась. — Богатой девице всегда удобно. От свадьбы отказалась. Фейри себе выбрала. Рыцарей выбрала. А теперь потащила за собой кого захотела и разводит руками: мол, ничего тут не решаю.

— Да я даже не знала про тебя!

— Конечно. Батюшка ваш меня выбрал. А ты и слова не сказала, потому что служанка — не человек. Чего желает — всем насрать.

Ровена отшатнулась. Перед ней вспыхнул отцовский кабинет: ремень в руке Эдмара, его спокойное лицо после каждого удара. Она снова услышала, как он назначает Мадину в дорогу, не спросив ее.

На одно короткое мгновение с губ Ровены почти сорвалось: ты права.

Но Мадина не унималась:

— Отец не зря тебя бил. Может, даже мало.

Колокол продолжал бить, Фарн ревел за спиной, но Ровена перестала их слышать. Она видела лицо Мадины и выступающий клык между побелевшими губами.

Ровена шагнула ближе. Ее взор застило красным.

— А ты хуже шлюхи, — сказала она. — Гола как сокол и даже денег за свою похоть не берешь. Только хвастаешься, кто тебя якобы захотел и приголубил.

Мадина вздрогнула.

— Госпоже лучше не притворяться святой, — прошипела она. — Весь Фарн видел, как ты готова раздвинуть ноги перед первым же встречным рыцарем. Только он почему-то до сих пор не захотел.

Ровена услышала собственный вдох.

Рейнар стоял в стороне спиной к ним. Плечи под темной курткой не шевельнулись. Услышал ли? Понял ли? Она не могла посмотреть дольше одного мгновения.

— Убирайся прочь, — произнесла Ровена тихо и угрожающе.

— С радостью, госпожа.

Мадина отошла к самому Фарну. Ровена — в другую сторону, к первой темной ели. Обе остановились почти одновременно: дальше отходить было некуда.

Эмерик дал им время сделать по три вдоха.

— Мадина.

— Что еще?

— У вас два пути. Вернуться в Фарн, на который все еще нападают. Или идти со мной.

— Очень щедрый выбор.

— Другого сейчас нет.

Она утерла нос тыльной стороной ладони.

— И что я буду есть в вашем проклятом лесу?

— К ужину добуду птицу. Будете есть как графиня.

— А если не добудешь?

— Будете голодать как графиня.

Мадина выругалась так, что Гарвен уронил шлем. Потом подняла с земли красную ленту, намотала ее на кулак и встала рядом со своей ношей.

Не рядом с Ровеной.

Эмерик начал распределять линию входа. Ровена слушала вполуха. В груди жгло сказанное Мадиной, на языке оставался вкус собственной жестокости. Хотелось отвернуться от всех, а еще больше — узнать, слышал ли Рейнар.

Он наклонился к своему тюку и проверял ремни. Темная куртка натянулась на спине. Под тканью на правом боку проступило мокрое пятно.

Кровь.

— Вы ранены.

Рейнар обернулся.

— Пустяки, царапина.

— Снимите куртку.

Уголок его рта поднялся.

— Госпожа Ферран, я ожидал от вас подобных слов при более приятных обстоятельствах.

Ровена вспыхнула до корней волос.

— Тогда истекайте кровью.

Она развернулась.

— Ровена.

Он впервые произнес ее имя без насмешки и без титула так тихо, что никто другой не должен был услышать.

Она остановилась.

— Простите. Пожалуйста.

Рейнар уже расстегивал куртку. Поднял правую руку, поморщился и сразу улыбнулся.

— Не двигайтесь, — велела Ровена.

— Есть, госпожа.

Под рубахой обнаружились три длинные борозды вдоль ребер. Неглубокие, но края расходились при каждом вдохе. Ровена вылила на чистую ткань немного воды, опустилась на колени рядом с широким корнем и приказала Рейнару сесть.

Он подчинился.

Ровена коснулась его бока через влажную ткань. Кожа была горячей, мышцы вздрогнули под пальцами. Пахло кровью, дымом, железом и тем самым простым мылом, запах которого она уже узнавала среди десятка других.

Ей следовало думать о ране.

Она думала о том, что под ее ладонью — его голое тело.

— Больно? — спросила Ровена.

— Нет.

Она прижала ткань сильнее.

— А теперь?

— Вы беспощадны.

— Значит, больно.

— Значит, я жив.

Ровена подняла глаза. По его щеке шла свежая красная полоса, уже подсохшая по краям. Еще одна отметина на красивом лице.

— Останется шрам?

Рейнар осторожно коснулся щеки.

— Если повезет. Мужчине с моим лицом необходим хоть один изъян, иначе люди перестают слушать слова.

— У вас зуб неровный.

Он застыл.

— Вы заметили?

— Я приметливая.

Рейнар тихо рассмеялся. Ровена тоже прыснула, хотя после ссоры казалось, что больше никогда не сможет.

Она обвела перевязь вокруг его ребер. Для этого пришлось податься ближе, почти войти между его коленями. Рейнар перестал смеяться. Ровена чувствовала его дыхание над виском и собственное сердце — слишком быстро стучало, слишком сильно.

— У западных ворот вы отбросили гоблина так, что он ударился о стену, — сказала она, лишь бы нарушить тишину. — Это было прекрасно.

— Да. — Рейнар посмотрел на нее серьезно. — Красивый удар.

— Вы не собираетесь скромничать?

— Он был слишком велик. Я открыл бок и позволил твари достать меня. Лионар заставил бы неделю рубить дрова за такое великолепие.

— Но вы спасли нас.

— Потому и говорю: великолепие.

Ровена покачала головой и снова рассмеялась. Ее пальцы встретились у него на спине. Узел не получался: правая ладонь саднила, лента скользила.

— Вам было страшно? — спросила она.

Рейнар посмотрел на свои руки.

— Когда гоблин оказался сверху, я думал только о том, какой он тяжелый. Когда вы назвали меня по имени — о том, что обязан встать. Страшно стало потом. Уже здесь.

— А вам?

Ровена затянула ленту.

— Я боялась, что Мадина умрет из-за меня. Потом боялась, что сама умру из-за нее. Потом уже не было времени на страх.

— Вы могли оставить ее.

— Могла.

— Но вернулись.

Ровена вспомнила, как Мадина сказала про отца. Как она сама назвала Мадину хуже шлюхи. Пальцы дрогнули на узле.

— Я все равно ее ненавижу.

— Верю.

— Вы смеетесь надо мной?

— Нет. — Рейнар наклонился ближе. Голубые глаза были совсем рядом. — В бою вы были прекрасны, Ровена.

Шутки не последовало. Рейнар не улыбнулся и не отвел глаз.

Ровена не знала, что отвечать на комплимент.

— Арден.

Лионар подошел бесшумно. Перевязанная рука лежала у него на перевязи, лицо оставалось непроницаемым.

— Рана не помешает двигаться?

Рейнар изменился прежде, чем Ровена успела убрать руки. Спина выпрямилась. Голос стал ровным и служебным.

— Нет, сэр.

Он отступил. Лента выскользнула из пальцев Ровены, узел остался недотянутым.

— Я не закончила.

— Дальше сам. Благодарю, госпожа Ферран.

Госпожа Ферран.

Еще мгновение назад он произносил ее имя так, будто между ними никого не было. Теперь застегивал куртку и не смотрел на нее.

Лионар ничего не сказал. Только перевел взгляд с Рейнара на ее руки.

Через несколько минут Эмерик первым прошел между стволами.

За ним двинулись Лионар, Гарвен, Мадина и Ровена. Рейнар шел последним — достаточно близко, чтобы защитить, достаточно далеко, чтобы не коснуться.

Фарнский колокол ударил еще раз.

Под плотным пологом звук стал тише.

Отряд вошел в зачарованный лес.

Глава 10 Он слишком боится за чужую невесту

Первые часы в лесу почти разочаровывали.

Под пологом было прохладно. Солнечные пятна лежали на папоротниках, дятел стучал в сухой ствол, между корнями бежал неглубокий ручей. Вокруг было так мирно, что Рейнар ждал подвоха за каждым поворотом.

Он шел последним и видел всех. Впереди двигался Эмерик, за ним Лионар. Потом Гарвен, Мадина и Ровена.

Красная лента в Мадининой косе мелькала между стволами. Рейнар вспомнил, как у ручья эта коса соскользнула ей на грудь, а сама Мадина предложила распустить волосы для него. Лионар стоял в двух шагах, Гарвен слышал каждое слово, Ровена держала бурдюки. Для приставаний Мадина выбрала худшее из возможных мест.

Он злился на нее за то, что она превратила желание в представление для всего отряда. Еще сильнее — на себя: прежде чем оборвать игру, он успел ответить улыбкой. Успел представить тяжелые темные волосы распущенными. Ему понравилось, как откровенно Мадина разглядывала его руки и рот. Тело отозвалось коротким жаром, слишком быстрым, чтобы спутать его с решением.

После Тессы у него никого не было. Давно. Сначала Рейнар этого почти не замечал, потом привык обходиться без женщины и перестал считать время. Откровенного взгляда Мадины хватило, чтобы он вспомнил, как легко возвращается желание.

С Тессой все было яснее.

Почему-то ему вспомнились ее руки. Короткие ногти, подушечки пальцев, огрубевшие от ремней, темный след воска у большого пальца. Тесса могла отмыться после работы, сменить тяжелый передник на чистую рубашку, распустить волосы, но все равно пахла кожей, теплым воском и простым мылом. В первый вечер он поцеловал ее и почувствовал этот воск у себя на щеке. Потом рубашка зацепилась за край верстака, они оба рассмеялись, и вся ловкость, которой он собирался ее поразить, стала не нужна.

До поцелуя она несколько недель чинила сбрую для их отряда. Рейнар заходил к ней чаще, чем требовали порванные ремни, садился на свободный табурет и мешал работать. Ему казалось, что он искусно за ней ухаживает. Тесса наконец отложила шило и спросила, собирается ли он ее поцеловать или так и будет улыбаться до закрытия мастерской. Потом сама заперла дверь. Без зрителей, без игры, без необходимости угадывать, смеется она над ним или дает разрешение.

И сразу же — почему сразу? — Рейнар вспомнил совсем другой вечер: Тесса стояла у того же верстака и складывала в дорожный ящик пробойники. Сообщила, что при другой командории освободилось место, ей предложили больше денег и собственную мастерскую. Он спросил о жалованье, о помещении, о том, кто оплачивает переезд. Обрадовался за нее честно. Только когда Тесса назвала день отъезда, понял, что речь идет и о них. Кажется, у него тогда даже осталось в руке какое-то колечко от упряжи. Он долго вертел его между пальцами, хотя спросить следовало одно: хочет ли она, чтобы он ее удерживал. Но удерживать она бы не позволила, да он и не хотел превращать ее удачу в доказательство своих чувств.

Между первым и последним вечером было полгода. Рейнар попытался восстановить их по порядку и сбился. Тесса, сонная и теплая, прижималась спиной к его груди. Тесса говорила «медленнее» и сама направляла его руку. Тесса ставила на стол хлеб, сыр и две кружки, если он приходил голодный после караула. Иногда они ели, ругали заказчиков и расходились спать по своим углам города. Иногда до еды не доходило. После близости она могла лежать рядом молча, положив огрубевшую ладонь ему на живот, а потом вспомнить про недоделанный ремень и подняться, пока он еще искал рубашку.

Однажды Рейнар явился к ней после службы, заранее уверенный, что останется до утра, а Тесса даже не сняла передник. Срочный заказ требовалось закончить к рассвету. Он предложил помочь, получил в руки моток вощеной нити и все равно обиделся — глупо, по-мальчишески, потому что в тот вечер она выбрала работу. Тесса заметила. Спросила прямо, чего он ожидал. Он так же прямо ответил. Она поцеловала его, сказала, что сегодня ничего больше не будет, и усадила рядом резать нить. Через час обида прошла. Еще через два он задремал на мешках с шерстью, а она накрыла его своим плащом.

О браке они заговорили всего раз. Тесса сказала, что не собирается бросать ремесло ради чьего-нибудь дома. Рейнар тогда еще не был рыцарем и понятия не имел, какой дом может ей предложить; кажется, он пошутил, что сперва неплохо бы обзавестись хотя бы собственной кроватью. Она фыркнула и толкнула его босой ногой. На том разговор закончился. Им обоим нравилось то, что было между ними, и оба знали: обещаний в этом нет.

Перед ее отъездом Рейнар помог уложить инструменты. Они провели вместе последнюю ночь, не притворяясь, будто она не последняя, а утром он отнес ящики к повозке. Тесса поцеловала его на прощание и велела не позволять оружейнику чинить подпруги. Несколько недель после этого Рейнар по привычке сворачивал к ее мастерской, когда освобождался раньше. Потом перестал. Тепло осталось, привычка исчезла, обида так и не появилась.

Тогда ему не приходилось разбирать желание на части. Он хотел Тессу, ему было хорошо с ней, он уважал ее и не собирался строить из этого всю свою жизнь. Этого хватало обоим.

С Ровеной одной постели было бы мало. Ему хотелось снова почувствовать ее умелые руки, услышать свободный смех, увидеть, как зелено-желтые глаза оценивают его без всякой скидки на красивое лицо и рыцарский плащ. Хотелось рассердить ее, рассмешить, заслужить одобрение и тут же поспорить с ним. Он боялся не успеть дотянуться до нее в следующей опасности и еще сильнее боялся однажды увидеть, как она с такой же внимательностью смотрит на мужчину, к которому он ее ведет.

Мадину он мог пожелать на мгновение и забыть. Ровена шла в трех шагах впереди, не оглядывалась и занимала все его мысли. Рейнар хотел, чтобы она обернулась сама, без оклика.

Правое запястье ныло. При глубоком вдохе перевязь на ребрах натягивалась, и Рейнар вспоминал пальцы Ровены у себя на коже.

Она промыла рану, обвела ткань вокруг его тела и не успела затянуть узел. Пока Ровена работала, Рейнар слушал ее дыхание, смотрел на выбившиеся волосы и думал, как мало нужно, чтобы забыть, куда и к кому он ее везет. Потом командир подошел и посмотрел на них.

Рейнар отступил так быстро, будто Ровена обожгла его.

Теперь она ни разу не оглянулась.

Эмерик поднял руку. Отряд остановился. Проводник прислушался к треску в кроне, вытащил стрелу и почти без замаха пустил ее вверх. На землю упала небольшая бурая птица.

Мадина ахнула.

— Ты ее даже не видел!

— Я ее слышал.

Он поднял добычу за лапы и показал Мадине.

— Ужин графини.

— Я думала, хотя бы ощипанную подашь.

— Это уже услуги герцога за отдельную плату.

Гарвен засмеялся первым. Даже Ровена улыбнулась, но не Рейнару.

Они двинулись дальше.

Глаза понемногу привыкали к Лесу. Стволы стояли реже, чем казалось снаружи. Между ними тянулись полосы мягкой земли, корни поднимались над нею темными ребрами. Эмерик не выбирал ни одной полосы надолго: шел вдоль ручья, пересекал его, возвращался под сухой склон, снова спускался.

— Келдон, — позвал Рейнар. — Ты ведешь нас к Пути или показываешь все окольные тропы по очереди?

— Прямая дорога — для нас недоступная роскошь.

Лионар ступал так расслабленно, будто гулял по знакомому саду. Только левая рука оставалась близко к мечу, а взгляд ни разу не задержался на одном направлении дольше нескольких шагов.

Мадина шла между Гарвеном и Ровеной. С Ровеной не разговаривала. Когда тропа сужалась, первой отступала в сторону, лишь бы не коснуться ее плечом.

Через некоторое время она остановилась у низкой ветки.

— Что теперь? — спросил Гарвен.

Мадина развязала красную ленту. После дороги и драки та помялась, но цвет оставался вызывающе ярким среди зелени.

— Хочу узнать, водит ли он нас кругами.

— Если хочешь узнать, только спроси, — сказал Эмерик.

— Соврешь же.

— Ну, привязывай свою ленту.

Она оторвала короткую нить и затянула на ветке узлом. Эмерик дождался, пока все отойдут, проверил направление ручья и повел дальше.

Рейнар считал повороты. Девять раз они меняли направление. Дважды пересекали воду, один раз поднимались по сухой осыпи. Красная нить должна была остаться далеко позади.

Через полчаса Мадина вскрикнула.

Впереди, на низкой ветке, горела такая же красная нить.

— Я же говорила! — Она бросилась к ветке и схватила узел. — Мы вернулись!

— Нет, — сказал Рейнар.

Он обернулся. Между стволами позади еще виднелась первая нить. Слабое красное пятно на прежней ветке.

Мадина тоже увидела.

Мадина побледнела. На две красные нити она смотрела с детским ужасом.

— Это невозможно.

— Возможно, еще как возможно, — сказал Эмерик.

Гарвен присел у второй ветки.

— Может, кусок оторвало ветром?

— Полагаешь?

— Давай снимем обе и сравним.

— До первой никому уже не дойти.

Мадина прижала остаток ленты к груди.

— Может, они смеются над нами!

— Лесу мы безразличны, как и всем его обитателям.

— Тогда что тут происходит?

— Когда узнаю, скажу.

Лионар оглянулся на первую нить.

— Ты знаешь, как идти дальше?

Эмерик не ответил сразу.

Ровена подошла ближе. Она выглядела уставшей: под глазами легли тени, содранная ладонь была обмотана узкой полосой ткани. Но подбородок держала высоко, а свой тюк не отдала никому.

— Как можно вести людей без карты? — спросила она.

Эмерик поднялся.

— Здесь меняются русла, проседает земля, за ночь зарастают тропы. Сегодня карта пригодится, а завтра станет бесполезным куском пергамента. Я смотрю, куда течет вода и где уходит под землю, как легла трава на полянах, с какой стороны на коре нарос мох и куда летят птицы. Я никогда не полагаюсь на одну примету. Когда их много, направление становится яснее, но полной ясности все равно не бывает. Часть пути иногда приходится выбирать наугад.

— А сейчас?

— Сейчас, на этом участке, много примет указывает на север. Мадинина лента этого не отменит, сколько бы раз мы ее ни увидели.

Рейнар посмотрел на солнце, проступавшее сквозь листья. Оно еще стояло высоко, но под деревьями вечер мог наступить раньше.

— Что делаем? Идем на север?

— Короткий привал. Перекусим, — ответил Эмерик.

— Великолепный план.

Лионар разрешил остановку. Люди сели тесным кругом, не расходясь дальше нескольких шагов. Хлеб оказался смят, но съедобен. Мадина отломила кусок и отвернулась от Ровены. Ровена села у корня по другую сторону и ела медленно, глядя себе под ноги.

Рейнар слышал у кромки отдельные слова, слишком жестокие, чтобы притвориться, будто не слышал. Но их ссора не давала ему права утешать одну и делать вид, что второй не существует. Он сел рядом с Гарвеном и проверил ремни на его ноше.

— Вы оглядываетесь каждые десять шагов, — тихо заметил оруженосец.

— Проверяю, что за нами нет погони.

— Конечно, сэр.

— Норвелл.

— Молчу, сэр.

Эмерик оставил основной колчан у Лионара, взял четыре стрелы и ушел один.

Пока проводник делал круг, лес снова стал обычным. Дятел перестал стучать. В ручье дрогнули солнечные искры.

Эмерик вернулся так тихо, что первой его заметила Мадина. За поясом у него висела еще одна птица.

— На ужин пируем, — объявил он.

— Что по пути? — отрывисто поинтересовался Лионар.

— Хороших новостей нет, но и плохих тоже. Если пойдем поверху, там все смогут идти вместе, но склон заворачивает к той же гряде, которую птицы далеко облетают. Если путь замкнется, к ночи вернемся сюда же.

— А если понизу пойдем? — спросил Рейнар.

— Там влажно, а корни оставляют проход только для одного человека, придется гуськом идти, и в воду можно сорваться. Зато поток куда нужно, к солнечному просвету, а трава на нижнем склоне образует ровные круги, примета хорошая.

— То есть, пойдя поверху, заблудимся, а коли понизу пойдем — утонем, — подвел итог Гарвен.

— Быстро учишься.

Лионар посмотрел на Эмерика.

— Как пойдем?

Эмерик перестал улыбаться.

— Понизу.

— Веди нас.

— Нет, — восклинул Рейнар слишком быстро.

Все посмотрели на него.

Он уже видел мокрые корни, узкий проход, людей по одному. Видел, как нога Ровены скользит. Как он не может дотянуться. Как она падает.

— Пойдем поверху — сохраним строй, — сказал Рейнар. — Учтите, что госпожа Ферран устала. После Фарна ей не следует карабкаться по мокрым корням.

Ровена поднялась.

— Я справлюсь.

— Там будет скользко.

— У меня подходящие подошвы.

— Если вы подвернете ногу, может случиться худшее.

— Я доверяю нашему следопыту.

Рейнар уже набрал воздух для нового возражения. Ровена стояла перед ним усталая, грязная, с перебинтованной ладонью. Она признавала опасность и все равно выбирала сама.

— Тогда понизу, — сказал он. — Но замыкаю я.

Ровена вскинула брови.

— Это и так было решено.

Эмерик задумчиво посмотрел на Ровену.

— Благодарю вас, госпожа. Хоть кто-то здесь вспомнил, зачем я к вам откомандирован.

Гарвен прыснул. Мадина против воли издала короткий смешок и тут же снова сделала злое лицо. Даже Лионар опустил взгляд, скрывая улыбку.

Они спустились к воде.

Эмерик шел первым, проверяя каждый корень. За ним Лионар. Потом Гарвен, Мадина, Ровена. Рейнар замыкал. На узком участке люди растянулись по склону.

Вода бежала меж корней, темная и непрозрачная. Сапоги скользили, размокшая земля уходила из-под подошв, и приходилось цепляться за ветви.

Ровена шла медленно и не просила помощи. Один раз ее сапог соскользнул с корня. Рейнар вскинул руку, но она уже ухватилась за ветку, нащупала носком соседний корень и пошла дальше.

Рейнар смотрел на ее ноги.

Потом на бедра.

Потом на перевязанную ладонь.

Потом заставлял себя проверить Гарвена, Мадину и склон позади.

Через десять шагов снова смотрел на Ровену.

Она ни разу не упала.

Нижний склон начал светлеть. Сначала между ветвями появилась одна золотая полоса. Потом другая. Воздух стал теплее, папоротники поредели, и впереди открылось небо.

Эмерик раздвинул последние ветви.

Перед ними лежала широкая поляна, залитая поздним солнцем. Высокая трава доходила до колен, по ней двигались сотни бабочек — белых, желтых, голубых, темных с медными краями. При появлении людей они поднялись разом, закружили над головами, осели на цветы дальше от тропы.

Гарвен выдохнул что-то неприличное, а Лионар сделал вид, что не услышал.

Рейнар смотрел не на бабочек.

Ровена вышла в закатное солнце. Золотые искры в ее глазах вспыхнули даже на расстоянии. Она запрокинула лицо и улыбнулась свету.