Изумрудное Искушение

Ярослава Санлиф

Изумрудное Искушение

Пролог

Чьи это были сапоги, никто так и не выяснил. Пятая кружка ударилась о стол, пиво потекло под скамью, и Рейнар Арден решил, что лучшего вечера Альдерн ему уже не предложит. Рыцари наперебой хвастались шрамами, паладины спорили о подвигах, а ему досталось самое жаркое место у очага.

Рядом с огнем хорошо смотрелись и светлые кудри, и новая зеленая перевязь. Рейнар немного повернул плечо. Да, нарочно: пряжке полагалось сверкать. Она и сверкнула, зато под левой ключицей кольнуло так, что пришлось стиснуть зубы. Красивую перевязь носили поверх свежего шрама и камня, о котором почти никто в зале не знал.

Он поднял кружку и провозгласил:

— За нового командира! Пусть его приказы будут редкими, победы — частыми, а сегодняшний счет останется последним, который оплачиваю я!

Люди за длинным столом взревели. Оловянные кружки столкнулись, и на доски снова полилось пиво. Кто-то потребовал сперва выпить за редкие приказы, потому что в частые победы поверить легче. Молодой копейщик вскочил на скамью и заявил, что щедрость Ардена Вернувшегося обязана распространяться на кухню, погреб и двух девушек у окна.

— Хлеб и мясо я еще оплачу, — великодушно разрешил Рейнар. — Вино — если хозяин перестанет разбавлять его водой. Девушки же наверняка предпочтут мужчину, который не торгуется за их общество перед всем трактиром.

Девушки захлопали громче рыцарей. Копейщик поклонился им, потерял равновесие и сел прямо в блюдо с тушеной капустой.

Во главе стола Лионар Валькорт чуть склонил кружку в сторону Рейнара.

— Разумное ограничение, Арден.

— Дорожу вашим одобрением, командир.

— Берегите его. Второго сегодня не будет.

Рейнар рассмеялся вместе со всеми. Перевязь сдвинулась и задела чувствительный край шрама. Он поправил ее прежде, чем боль успела исказить лицо.

Лионар, разумеется, заметил. Он сидел прямо и спокойно, не реагируя ни на грохот, ни на хмельное хвастовство вокруг. Темные волосы были убраны с лица. Серая дорожная куртка безупречно облегала широкие плечи, а потертая пряжка на зеленой перевязи блестела сильнее новых. Дорогая вещь, которой много пользовались и за которой тщательно ухаживали.

Рейнар любил такие вещи. Он и сам хотел однажды стать похожим на клинок с затертой рукоятью: красивым, опасным и слишком нужным, чтобы его оставляли в ножнах.

Впрочем, сегодня его устраивало быть красивым молодым рыцарем с полным кошелем и новым командиром за собственным столом.

Вокруг сидели люди, о которых следовало слагать песни. Один паладин повесил золотую перевязь на спинку стула, чтобы не залить ее пивом, закатал рукава льняной рубахи и показывал старый ожог на предплечье всем, кто соглашался слушать. По его словам, весенним разливом он по грудь в воде вынес роженицу из затопленного дома, отбился от двух мародеров, поймал сорванную течением лодку и принял младенца прямо на крыше.

— А конь? — спросил кто-то.

Паладин помрачнел и ответил:

— Утонул.

— После мародеров и младенца?

— До. Поэтому в песню его не взяли.

Собравшиеся застонали от хохота. Сам паладин выдержал достойную паузу, потом тоже расхохотался и потребовал налить ему за коня.

Рейнар обвел взглядом жаркое, шумное великолепие: оружие у стены, сапоги, выставленные к огню, лужи пива под столом. Пахло хмелем, жареным луком, мокрой шерстью и мужским потом. В детстве он представлял рыцарские застолья иначе — с серебряными кубками, музыкой и торжественными речами. Действительность оказалась громче, грязнее и гораздо прекраснее.

— А вот в Пепельном дозоре, — перекрыл шум мужчина с другого конца стола, — Арден, говорят, вообще не пил!

Голоса стихли не сразу. Несколько человек повернули головы. Потом еще несколько. Через мгновение все за столом смотрели на Рейнара.

Он узнал рассказчика в лицо. Тот служил у городских ворот, уже дважды пил за Ардена Вернувшегося и всякий раз смотрел на Рейнара с таким восторгом, будто ожидал, что герой сейчас снова войдет в огонь — хотя бы ради развлечения собравшихся.

— Совсем не пил? — переспросил копейщик. — Даже воду?

— Три дня они держались среди пламени! — возвестил рассказчик, не обращая внимания на насмешку. — Крыша падала, стены трещали, враги рвались через ворота, а Арден один стоял перед ними с обнаженным мечом!

Рейнар сделал глоток темного, густого, горького пива — именно такого, какое любил.

В Пепельном дозоре шел холодный дождь. Вода стекала за воротник, под ногами хлюпала черная жижа. Когда загорелась крыша, дым прибило к земле, и дышать приходилось через мокрый рукав. Рейнар не стоял у ворот. Он бежал под трескавшиеся балки, потому что Аллард остался внутри.

— Один? — спросил паладин, не глядя на него.

— Один! Вернулся за умирающим рыцарем, взвалил его на руки и вынес из самого огня. А тот перед смертью назвал Ардена лучшим из молодых и отдал ему свое бремя!

Кто-то благоговейно выругался. Под столом Рейнар провел большим пальцем по внутренней стороне правого запястья. Кольцевой рубец от веревки был гладким и твердым. Гарвен тогда обмотал конец вокруг собственной руки. Бранн и Мартен держали линию. Вчетвером они вытаскивали Рейнара, а Рейнар тащил Алларда на щите. Каждый из них удержал остальных от смерти.

Имен Гарвена, Бранна и Мартена в красивой истории не осталось.

Зато осталось имя Ардена Вернувшегося, и с каждым пересказом его произносили все громче. Приглашение к испытаниям Рейнар получил по рекомендации Алларда, зеленую перевязь заслужил на отборе, а легенда принесла другое: аплодисменты и лица, обращенные к нему в ожидании нового подвига.

Ложь Рейнар ненавидел, но аплодисменты любил.

— Не на руках, — произнес он.

Тишина стала такой полной, что потрескивание полена прозвучало громче прежнего грохота.

Рейнар улыбнулся рассказчику и пояснил:

— На щите. Представьте меня со взрослым мужчиной на руках. Песню пришлось бы сократить из жалости к слушателям.

По столу прокатился смех. Напряжение лопнуло. Мужчина у дальнего края покраснел, но тоже улыбнулся.

— Но вы вернулись за ним?

Вот здесь Рейнар мог остановить рассказ. Назвать Гарвена. Назвать Бранна и Мартена. Объяснить, что он не спас Алларда, а лишь не позволил ему умереть в одиночестве под горящей крышей.

Он встретился взглядом с Лионаром.

Серые глаза командира оставались спокойными. Лионар читал донесение. Знал имена, видел показания, слышал последние слова Алларда без песенного звона.

Рейнар убрал палец со шрама.

— Вернулся, — подтвердил он. — Все так.

Люди за столом шумно выдохнули, будто он только что вернулся на их глазах. Кружки снова поднялись. Кто-то объявил, что щит ничуть не хуже рук, если не упоминать людей, которые тянули веревку. Рассказчик благодарно заговорил громче прежнего: теперь Рейнар выбивал запертую дверь плечом, хотя никакой запертой двери в дозоре не было.

Рейнар перестал слушать продолжение. Отломил корку горячего хлеба, размазал по ней соленое масло и улыбнулся девушке у окна, когда та подняла за него кружку.

Это была хорошая жизнь. Он хотел ее сам: славу, красивую перевязь, место за столом, лица, обращенные к нему в ожидании нового подвига.

Лионар допил пиво, поставил кружку на стол и негромко позвал:

— Арден.

Рейнар поднялся прежде, чем успел решить, насколько неторопливо должен вставать герой Пепельного дозора.

— Командир.

— Пройдемте.

Лионар вывел его через узкий проход в закрытый хозяйственный двор. Конюх, увидев командира, подхватил пустое ведро и исчез в стойлах. Дверь закрылась, отрезав жар и хохот. За мутными стеклами дрожал огонь, но голоса сделались глухими.

Недавний дождь оставил двор черным и блестящим. С края крыши вода бежала в желоб. От стойл тянуло мокрой землей, сеном и навозом.

Рейнар прислонился плечом к стене и тут же выпрямился: под ключицей кольнуло.

Лионар встал рядом, не слишком близко.

— Болит?

— Только когда двигаюсь.

— Полагаю, большую часть времени.

— Быстро же вы меня изучили.

Командир повернул голову. У него был красивый рот — строгий, четко очерченный, будто улыбка ему полагалась, но он расходовал ее лишь по особым случаям.

— Я разузнал о вас.

Веселье за дверью вдруг показалось Рейнару слишком громким.

Он разгладил край манжеты. Один раз. Потом заставил пальцы остановиться.

— Надеюсь, не за ужином.

— Нет. За ужином я предпочитаю есть, а не говорить.

Лионар не спросил, почему Рейнар не назвал остальных. Не произнес имени Алларда. Не сказал, что выгодное молчание остается молчанием, даже если все произнесенные слова правдивы.

Вместо этого он сообщил, словно речь шла о самом обычном поручении:

— Место суженой еще пустует. Если Собору удастся представить девицу к завтрашнему полудню, следующим утром я назначу вас ответственным за нее.

Рейнар сперва решил, что ослышался.

— Меня?

— Вас.

— На первое полное поручение?

— Вы готовы.

Под рубахой снова кольнуло. Боль под ключицей быстро остудила поспешную гордость.

— Да, сэр!

— Не спешите радоваться. Вы будете отвечать головой за безопасность девушки. Маршрут и окончательные решения остаются за мной. Суженая должна прибыть к Весеннему двору живой и исполнить свой долг.

Весенний двор из песен внезапно стал настоящей дорогой, которую придется измерять водой, овсом, караулами и чужими жизнями.

Рейнар оглянулся на дверь. За ней его самого уже превращали в песню. Там все было легко: кто-то входит в огонь, кто-то возвращается, достойному достается место в припеве.

— Собор может не отыскать подходящую девушку в срок, — заметил он.

— Может.

— Тогда поручение не состоится?

— Возможно. Но людей и припасы вы подготовите так, будто она уже ждет у ворот.

Лионар протянул ему сложенный лист с печатью Ордена.

Рейнар взял приказ правой рукой: левой шевелить было неприятно. Бумага отсырела по краям от воздуха во дворе. Печать легла точно в ладонь.

Командир уже взялся за дверь, но задержался.

— И еще, Арден.

— Да, сэр?

— Допейте пиво. Вы за него заплатили.

Лионар вернулся в тепло, а Рейнар остался под мутным светом окон. За дверью снова выкрикнули его имя, и зал ответил дружным ревом. Он развернул приказ, сжал пальцами отсыревший край листа и прочел маршрут еще раз. Под ключицей тяжело ныл изумруд, а рот уже растягивался в улыбке, которую в пустом дворе никто не мог увидеть.

Глава 1

Храм Завета сиял золотом и белым камнем; свадьбу купеческой дочери обставили так пышно, будто в Альдерне не ожидалось события важнее.

Под сводами гремели серебряные колокольчики. Служки в белых одеждах раскачивали чаши с благовониями, и сладкий дым щипал глаза. На первых скамьях состоятельные горожанки уже плакали от умиления, а за ними торговцы, подмастерья, соседки и праздные зеваки тянули шеи, чтобы получше рассмотреть счастливую невесту.

— Какая красавица!

— Вот повезло старому Вессену!

— Богатый дом, сытая жизнь! Да она должна землю отцу целовать!

Ровена слышала каждое слово, стоя перед алтарной площадкой в платье цвета невинности — так назвала его храмовая портниха. Тяжелый шелк облегал грудь, перехватывал талию и расходился пышной юбкой, будто девушку уже завернули в дорогую подарочную ткань. В свои восемнадцать Ровена еще ни с кем не целовалась и не знала мужской ласки; сейчас у нее были только проклятое платье, чужие глаза и рука Лотара на ее руке.

Рука была мясистой, влажной и удивительно сильной. Большой палец медленно гладил нежную кожу между ее пальцами, хотя обряд этого не требовал.

— Не дрожи, голубка, — шепнул Лотар, придвигаясь ближе.

Его дыхание пахло сладким вином и больными зубами.

— Сегодня ночью я научу тебя, для чего женщине дано тело.

Его взгляд опустился к вырезу платья. Толстый розовый язык скользнул по нижней губе.

Ровену затошнило, но хуже всего было другое: она и сама в последние месяцы все чаще думала о том, для чего женщине дано тело.

Иногда она просыпалась среди ночи с горящими щеками, тяжелой грудью и неясным, сладко-мучительным жаром между бедер. Ей мерещились сильные руки — не лицо, не имя, лишь руки, которые не брали бы без спроса. Теплые губы у ее шеи. Мужской голос, от которого по коже бежали бы мурашки не от страха, а от желания податься навстречу.

Потом она зажимала ладонями пылающее лицо и обещала себе больше не позволять таких мыслей. Обещание не помогало: желания возвращались, пугали ее и одновременно будили любопытство, от которого слабели колени.

Но сейчас тело не путалось и не сомневалось. Под ладонью Лотара кожа стыла, живот сводило, а каждый волосок на руках вставал дыбом. Прочь. Только прочь.

Служитель обмотал сплетенный из белой, золотой и зеленой нитей шнур вокруг левого запястья Ровены и правого запястья Лотара. Заметив, куда смотрит жених, он сально усмехнулся.

— Терпение, господин Вессен. Все получите после благословения.

По залу прокатился довольный смешок.

Лотар стиснул пальцы Ровены и повторил ей на ухо:

— Слышала, голубка? Все.

В первом ряду сидел ее отец.

Эдмар Ферран не смеялся. Он смотрел на дочь так, как смотрел на провинившегося работника перед поркой. Утром, затягивая шнуровку ее платья, он наклонился к самому уху и прошептал:

«Если опозоришь меня, я запру тебя в подвале. Будешь сидеть в темноте, пока не научишься благодарить за мою доброту. А если понадобится — выбью благодарность ремнем».

Ровена знала: он не шутит.

На ее спине еще не до конца сошли следы от последней попытки возразить ему. Тяжелый шелк тер кожу, и от каждого движения старые полосы начинали ныть. Вина впивалась глубже боли. Отец кормил ее, одевал, учил вести счета, иногда даже хвалил, а она собиралась разрушить его сделку перед всем городом.

Она ненавидела отца и боялась его, однако какая-то маленькая, все еще послушная часть сердца умоляла не причинять ему вреда. За эту мольбу Ровена презирала себя почти так же сильно, как его.

— Дети Завета! — возгласил толстый служитель у алтарной площадки, вскинув унизанные кольцами руки. — Сегодня два достойных дома сольются в один, а чистая дева отдаст свою красоту, молодость и послушание супругу!

Толпа захлопала. Лотар расплылся в улыбке, блеснув потемневшими зубами. Он снова провел большим пальцем по руке Ровены и остановился на пульсе, словно уже проверял, как быстро бьется пойманное сердце.

— Лотар Вессен! — провозгласил служитель. — Принимаете ли вы Ровену Ферран в жены и даете ли перед Заветом свободное согласие связать с ней жизнь?

— О да, — протянул Лотар, не сводя с нее глаз. — Всю без остатка.

Толпа взорвалась одобрительным ревом, и кто-то крикнул:

— Поцелуй ее заранее!

Лотар рванул Ровену к себе. Шнур натянулся, его живот вдавился в ее бок, мокрые губы потянулись к щеке.

Она отвернулась. Поцелуй пришелся в висок — липкий, шумный.

— Скоро перестанешь вертеться, — прошептал он. — Я люблю строптивых. Они громче просят пощады.

Ровена вдруг перестала горбиться внутри тесного платья. Она выпрямилась так резко, что шнур дернул Лотара за руку.

Служитель повернул к ней расплывшееся, довольное лицо.

— Ровена Ферран! Принимаете ли вы Лотара Вессена в мужья и даете ли перед Заветом свободное согласие связать с ним жизнь?

Настал миг, ради которого она пришла. О пустом месте суженой Ровена знала еще до свадьбы; ради этой строки она не сбежала ночью, не полезла через садовую стену и позволила отцу привести себя к алтарной площадке.

Перед ней оставались три пути: сказать Лотару «да», броситься на улицу или добраться до галереи прошений. Ровена чувствовала боль под платьем, пот между лопаток, липкую ладонь Лотара и взгляд отца. Слышала радостное дыхание сотен людей, уверенных, что сейчас она покорно отдаст жизнь старому похотливому вдовцу и еще поблагодарит.

Сердце дважды ударило о ребра так сильно, что сделалось больно. Ровена считала себя виноватой и неблагодарной дочерью, которая погубит отца и навлечет позор на дом, однако все равно подняла голову и сказала:

— Нет!

Колокольчики умолкли. Последний звон еще дрожал под сводом, когда служитель переспросил:

— Что?

Ровена подняла голову. Голос дрогнул, но она заставила его окрепнуть.

— Я сказала: нет! Я не принимаю Лотара Вессена. Я не войду в его дом, не лягу в его постель и не отдам ему ни тело, ни душу!

Тишины хватило на один вдох, а затем под сводами взорвались крики.

— Проклятая!

— Неблагодарная дрянь!

— Опозорила отца!

— Да кто ее теперь возьмет?!

Горожанки, еще минуту назад плакавшие от умиления, вскочили со скамей. Одна потрясала кулаком. Другая плюнула на подол свадебного платья. Служки загоготали. Младший из них показал Ровене непристойный жест, а старший прижал к груди серебряную застежку Завета и отшатнулся, словно одна ее дерзость могла оказаться заразной.

Эдмар оказался рядом раньше, чем она успела вдохнуть.

Эдмар ударил ее так, что Ровена упала на одно колено.

Во рту стало солоно. Каменные плиты качнулись перед глазами. Толпа одобрительно загудела.

— Встань, — прорычал отец. — Скажи, что сошла с ума. Проси прощения. Ползи к жениху, если понадобится!

Вина обожгла сильнее удара. На одно страшное мгновение Ровена захотела послушаться, вернуть миру прежний порядок, стереть ужас с лица отца и снова стать хорошей дочерью.

Лотар схватил ее за подбородок и поднял лицо.

— Ничего, Эдмар. Я возьму ее и такой. Свяжем покрепче, а к утру она станет покладистой.

Его большой палец мазнул по крови на ее губе. Он посмотрел на алую влагу с жадным любопытством.

Желудок Ровены перевернулся. После его пальца на разбитой губе ей больше не хотелось просить прощения: только вырваться и ударить.

Свободной правой ладонью она ударила Лотара по лицу, и ахнула даже толпа.

Лотар отшатнулся. На его щеке проступил красный след, а в глазах вспыхнуло нечто голодное и злое.

— Ты пожалеешь об этом, девчонка.

— Возможно, — выдохнула Ровена, поднимаясь. Колени дрожали. — Но не в вашей постели.

Она рванула связанную левую руку к себе. Лотар дернул правую к груди, пытаясь удержать ее. Трехцветный шнур лопнул. Белая нить повисла на запястье Ровены, золотая и зеленая упали к ногам служителя. Тот завизжал:

— Она порвала шнур Завета!

— Он был плохо сплетен, — бросила Ровена.

Даже сейчас, в ужасе, она заметила дурную работу.

Отец потянулся к ней, но Ровена подхватила юбку и бросилась к боковому проходу. Белые одежды служителей мелькали вокруг. Кто-то попытался схватить ее за рукав; шелк затрещал. Она вырвалась, пронеслась мимо чаши с пожертвованиями и едва не столкнула пузатого храмового сборщика.

— Держите ее! — ревел Эдмар.

— Верните мою жену! — вопил Лотар.

— Я не ваша жена! — крикнула Ровена через плечо.

Она вылетела в галерею прошений, а за ней хлынула вся свадьба.

Те же люди, которые пришли умиляться ее покорности, теперь спешили насладиться ее падением. Зеваки окружили Ровену полукругом, браня так громко, будто каждый лично кормил ее с младенчества.

— Позорница!

— Развратница!

— Под замок ее!

— В колодки!

Храмовый писец за дальним столом поднял бледное, похожее на тесто лицо. Рядом висела доска объявлений. В строке для имени суженой Весеннего двора по-прежнему зияла пустота.

Ровене не требовалась ни дверь, ни улица, ни свобода, которой в Альдерне для нее все равно не существовало. Достаточно было другой клетки, пока ее дверца оставалась открытой.

Она протолкнулась к столу. Отец уже настигал ее. Лотар шел следом, красный от ярости и разгоряченный погоней. Служители подбирали полы одежд и торопились за ними, чтобы не пропустить скандал.

— Запишите мое имя! — потребовала Ровена.

Писец моргнул и переспросил:

— В книгу нарушителей?

— В перечень суженых. Я добровольно предлагаю себя Весеннему двору!

Крик еще не успел стихнуть, а толпа уже переменилась.

Сначала кто-то ахнул. Женщина, плюнувшая на платье Ровены, прижала ладони к груди и завопила:

— Она жертвует собой ради Завета!

— Избранница! — поддержал ее старый торговец, минуту назад требовавший колодок.

— Достойная дева!

— Суженая Весеннего двора!

— Я всегда говорил, что в ней есть величие!

Люди опускались на колени прямо на мокрые плиты. Горожанки снова рыдали, теперь от благоговения. Младший служка, только что показывавший непристойность, попытался поцеловать край ее юбки. Ровена отдернула ткань.

Старший служитель вскинул руки:

— Завет изгнал непокорность из ее сердца и заменил ее смирением!

— Я все еще непокорна, — сказала Ровена.

Но никто ее не услышал.

— Моя дочь обезумела! — проревел Эдмар.

Толпа повернулась к нему с негодованием.

— Не мешай избраннице!

— Бесчестный отец!

— Он хочет лишить Завет суженой!

Еще недавно они требовали, чтобы Ровена ползла к ногам отца. Теперь были готовы растерзать его ради возможности поклониться ей.

Писец торопливо пригладил редкие волосы и откашлялся.

— Для представления требуется участие семьи. И срочная пошлина. Двойная.

— Разумеется, двойная, — пробормотал Эдмар.

Ровена увидела, как Эдмар перестал щуриться и перевел взгляд с нее на толпу. Ярость отступила: отец снова подсчитывал выгоду.

Лотар схватил его за рукав.

— Ты не посмеешь отдать ее Двору! Мы договорились!

— Моя троюродная сестра все равно войдет в ваш дом, — добавил он, захлебываясь яростью. — Ровена мне, она вам — таков был уговор!

— Она ударила вас перед всем городом, — холодно ответил Эдмар. — Цена товара изменилась.

Лотар выпустил рукав, но отступать не собирался. Эдмар наклонился к нему и проговорил тише:

— Ваша сестра останется обещана мне. А родство с домом, который отдал Завету суженую, завтра будет стоить дороже, чем сегодня. Вы получите свою выгоду. Я — свою.

Ровена вздрогнула. Даже сейчас он говорил о ней как о рулоне шелка.

Отец приблизился, стиснул ее плечо и склонился так, чтобы слышала только она.

— Думаешь, победила? Если Двор вернет тебя, я сам обрею тебе голову, выжгу на лбу клеймо шлюхи и отдам первому нищему, который согласится взять. Ты поняла меня?

Ровена не сразу смогла вдохнуть; под ребрами свело от холода. Она взглянула на оборванную белую нить у себя на запястье, потом на пустую строку.

— Тогда надейтесь, что Двор меня не вернет.

У Эдмара дернулась щека, но, когда он развернулся к толпе, его лицо уже выражало благородную скорбь. Голос задрожал от отеческой любви, которой Ровена никогда не слышала дома.

— Если моя единственная, драгоценная дочь избрала высший долг, кто я такой, чтобы удерживать ее? — воскликнул он. — Дом Ферранов отдает Завету лучшее, что имеет!

Толпа зарыдала и закричала:

— Достойный отец!

— Честный дом!

— Вот истинная верность Завету!

Эдмар положил ладонь Ровене на голову, словно одобрял ее решение, и впился пальцами в волосы так, что у нее заслезились глаза.

— Я сам представлю ее викарию, — объявил он. — И пожертвую храму… разумную сумму.

Писец сразу улыбнулся:

— Завет видит вашу щедрость.

Лотар побагровел и выпалил:

— А как же я?

Толпа, мгновение назад восхвалявшая его счастливый брак, посмотрела с презрением.

— Не стой на пути избранницы!

— Старый похотливый козел!

— Ей предназначен сам Весенний двор, а не твоя вонючая постель!

Лотар затрясся. Он наклонился к Ровене, и с его губ сорвался тихий, ядовитый шепот:

— Думаешь, там тебя будут спрашивать? Фейри красивы только в песнях. Они разделят тебя между собой и выбросят пустой оболочкой.

От нарисованной им картины внутренности свело холодом. Ровена представила чужие руки, которым ее отказ будет безразличен, и едва не отшатнулась.

И все же слово «красивы» отозвалось отдельно от угрозы. Ровена на миг представила мужчину, к которому сама захочет подойти, — и тут же устыдилась. Лотар к этому не имел отношения: когда он потянулся к ее талии, она отпрянула раньше, чем успела подумать.

— Даже чудовища из песен внушают мне меньшее отвращение, чем вы, — сказала она.

Писец отпер внутреннюю дверь в конце галереи. В приемную пропустили Ровену, Эдмара и Лотара; вслед за ними протиснулись два служителя. Остальных оттеснили за створки, но толпа продолжала выкрикивать имя суженой так громко, что дверь дрожала в петлях.

В приемной викария пахло старой бумагой, прелыми яблоками и жирным мясом.

Сам викарий сидел за огромным столом. Его белая накидка была расшита золотом, толстые пальцы унизаны перстнями, а у горла поблескивала серебряная застежка Завета. Он оторвал ножку от жареной птицы, обглодал ее и только потом посмотрел на Ровену.