Человек в поисках бессмертия

Современники сравнивали Фёдорова с кем угодно: со святыми, с доктором Гаазом, отдавшим жизнь заключённым, но чаще всего — с Сократом. Как Сократ, он почти ничего не писал для публики и учил в беседе. Как Сократ, он был беден и равнодушен к славе. И как Сократ, он обладал, по воспоминаниям, поразительной диалектикой, перед которой терялись даже такие блестящие спорщики, как Владимир Соловьёв.

Особенно странным для нового времени было его отношение к авторству. Фёдоров почти ничего не печатал под своим именем, а когда выступал в печати, то анонимно или под чужим именем. Он считал, что его учение — не личное изобретение, а голос веков и поколений, доведённый до ясного сознания. Своё главное сочинение он оформил как «Записку от неученых к ученым» — как бы от лица всех простых людей, живущих и живших. Он даже пытался убедить великих современников выступить с его идеями от своего имени, лишь бы они дошли до мира.

После смерти Фёдорова его ученики, Николай Петерсон и Владимир Кожевников, собрали рукописи и издали их под названием «Философия общего дела». Первый том был отпечатан в 1906 году в городе Верном — нынешней Алма-Ате, где служил Петерсон, — тиражом в 480 экземпляров. Книга не продавалась: её рассылали бесплатно в библиотеки и тем, кто мог заинтересоваться. Второй том вышел в Москве в 1913 году. Учение о том, что люди должны стать бессмертными, появилось на свет почти тайно, как письмо, отправленное наугад.

Великие собеседники

При всей своей скромности Фёдоров не был затворником. Его учение, ещё не опубликованное, повлияло на трёх величайших русских писателей и мыслителей своего времени.

В 1878 году друг и ученик Фёдорова Николай Петерсон отправил Фёдору Михайловичу Достоевскому изложение основных идей своего учителя, не называя его имени. Ответ Достоевского сохранился, и в нём есть слова, которые Фёдоров должен был воспринять как величайшее событие своей жизни: «Кто этот мыслитель, мысли которого Вы передали? <…> Он слишком заинтересовал меня. <…> Затем скажу, что в сущности совершенно согласен с этими мыслями. Их я прочел как бы за свои». Достоевский задал несколько вопросов о том, каким мыслится воскрешение — буквальным, телесным, личным? — и добавил: «Предупреждаю, что мы здесь, то есть я и Соловьев, по крайней мере верим в воскресение реальное, буквальное, личное и в то, что оно сбудется на земле». Фёдоров начал писать подробный ответ. Работа растянулась на годы и превратилась в огромное сочинение. Когда ответ был готов, Достоевского уже не было в живых. Но следы этих идей исследователи находят в «Братьях Карамазовых» — романе, который заканчивается речью Алёши у камня, где дети спрашивают, правда ли, что все встанут из мёртвых и увидят друг друга.

Владимир Соловьёв, самый влиятельный русский философ того времени, знал Фёдорова лично и был захвачен его учением. В одном из писем он назвал проект Фёдорова первым движением вперёд человеческого духа по пути Христову со времени появления христианства. Но публично выступить с этими идеями Соловьёв так и не решился. Петерсон сохранил рассказ Фёдорова об их разговоре: на прямой вопрос, почему он, признавая долг воскрешения, не скажет об этом открыто, Соловьёв ответил, что был бы рад, но боится, что его засмеёт Стасюлевич — редактор либерального журнала «Вестник Европы», где философ печатался. Петерсон позже с горечью заметил, что для людей нашего времени страшнее всего быть смешными. Это наблюдение стоит запомнить: мы ещё увидим, как страх показаться смешным удерживал серьёзных учёных от серьёзного разговора о бессмертии и в XX, и в XXI веке.

Самыми сложными были отношения Фёдорова со Львом Толстым. В начале 1880-х они быстро сблизились, много говорили, и Толстой глубоко уважал библиотекаря как человека. Фёдоров даже надеялся, что Толстой выступит с учением о воскрешении от своего имени. Но главного Толстой принять не мог. Для него воскресение было нравственным понятием: человек должен «воскреснуть» духовно, к новой, праведной жизни. Само название его последнего большого романа — «Воскресение» — говорит именно об этом. Фёдоров же требовал воскрешения буквального, телесного, всеобщего. Спор о характере воскресения перерос в спор о христианстве вообще, о науке, которую Толстой отвергал, о непротивлении злу. В 1892 году, после статьи Толстого о голоде, в которой Фёдоров увидел почти призыв к мятежу, он сам разорвал отношения. Толстой же до конца жизни сохранил уважение к нему.

Ещё через полвека Николай Бердяев, один из самых проницательных русских философов XX века, напишет в «Русской идее», что нравственное сознание Фёдорова — «самое высокое в истории христианства». Чтобы понять, почему его так оценивали, нужно наконец обратиться к самому учению.

Вопрос о небратстве

Главное сочинение Фёдорова начинается не со смерти. Оно начинается с вопроса, который звучит почти как социологический: почему люди живут в розни? Полное название его «Записки» длинное, в духе старинных трактатов: «Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродственного, т. е. немирного, состояния мира и о средствах к восстановлению родства».

Люди враждуют — народы с народами, богатые с бедными, сословия с сословиями, город с деревней, поколения друг с другом. Обычно причину ищут в экономике, политике, нравах. Фёдоров ищет глубже. Корень розни, по его мнению, в том, что все мы — смертные существа, вынужденные бороться за существование. Мы рождаемся, вытесняя предшественников, живём, соперничая за ограниченные средства жизни, и умираем, уступая место следующим. Смерть — не одно из многих зол, а источник всех остальных. Пока люди смертны, они не могут быть братьями.

Отсюда следует и ответ на вопрос, кто наш общий враг. Не другой народ, не другой класс, а природа — но в особом смысле. Фёдоров не призывал воевать с лесами и реками. Природа для него — это прежде всего определённый порядок существования, основанный на рождении и смерти, на пожирании одних другими, на вытеснении. Он называл её «слепой силой», и в этом слове главное — именно слепота. Природа не зла, она бесчувственна: она рождает существа, способные любить и страдать, и равнодушно их уничтожает. Человек — единственное существо, в котором природа обрела разум и способность видеть. Значит, именно человек должен внести в неё то, чего ей недостаёт, — разумное управление. Фёдоров называл это регуляцией.

Почему же человечество до сих пор этим не занялось? Потому что оно расколото. Главным расколом Фёдоров считал разделение на «учёных» и «неучёных», на людей мысли и людей дела. Учёные познают мир ради познания, наука стала самоцелью, занятием особого сословия, далёкого от народных бедствий — неурожаев, эпидемий, смерти. А неучёные страдают от этих бедствий, но не обладают знанием, чтобы им противостоять. Отсюда «Записка от неученых к ученым»: простые люди обращаются к науке с вопросом — почему вы изучаете мир, но не изучаете причин нашей смерти? Почему знание остаётся созерцанием, а не становится делом спасения?

Сама смерть для Фёдорова — не неизбежный закон. Вот, пожалуй, самая важная для нашей книги его формула: «Смерть есть свойство, состояние, обусловленное причинами, но не качество, без коего человек перестает быть тем, что он есть и чем должен быть». Иными словами, смертность — не сущность человека, а его нынешнее состояние, у которого есть причины. А то, у чего есть причины, можно изучить и устранить. Философы, замечает Фёдоров, требуют строгих доказательств бессмертия души, но смерть принимают на веру, без всяких доказательств. «Действительною смерть может быть названа только тогда, когда никакими средствами восстановить жизнь невозможно или когда все средства, какие только существуют в природе, какие только могут быть открыты человеческим родом, были уже употреблены».

С материалистами своего времени Фёдоров спорит их же оружием. Вы утверждаете, говорит он, что организм — машина, а сознание относится к мозгу, как желчь к печени? Хорошо. «Соберите машину — и сознание возвратится к ней! Ваши собственные слова обязывают же вас, наконец, к делу». Механистическая картина мира, которая казалась приговором надежде на бессмертие, оборачивается у Фёдорова её обоснованием. Если человек — машина, его можно починить и даже собрать заново. Декарт, о котором мы говорили в прошлой главе, вероятно, удивился бы, увидев, как далеко может завести его метафора.

Так вера и наука соединяются у Фёдорова в одну программу. Для веры, как мы помним из первой главы, бессмертие — факт. Для критической философии — лишь мысль. Для Фёдорова оно — проект: «бессмертие не может быть признано ни субъективным только, ни объективным: оно проективно».

Против прогресса

У Фёдорова есть одна идея, которая звучит для современного читателя почти вызывающе. Он был противником прогресса.

Это кажется странным: как может человек, мечтавший о покорении природы, о полётах в космос и победе над смертью, отвергать прогресс? Но дело в том, что Фёдоров вкладывал в это слово особый смысл. Прогресс в понимании XIX века — это движение, при котором каждое следующее поколение живёт лучше, знает больше и стоит выше предыдущего. Фёдоров спрашивает: а что при этом происходит с предыдущим поколением?

Его ответ безжалостен. «Биологически прогресс состоит в поглощении младшим старшего, в вытеснении сынами отцов; психологически он — замена любви к отцам бездушным превозношением над ними, презрением к ним». Прогресс делает отцов подсудимыми, а детей — их судьями: «историки — это судьи над умершими, т. е. над теми, которые уже понесли высшую меру наказания, смертную казнь». Каждое поколение радуется своему превосходству над предками, а потом само становится предками, над которыми будут превозноситься следующие. Это бег, в котором никто не выигрывает, потому что каждый в конце концов проигрывает смерти. И Фёдоров подводит итог: «Прогресс есть прямая противоположность воскрешению».

Стоит сравнить это с Кондорсе, о котором шла речь в предыдущей главе. Для Кондорсе будущее прекрасно потому, что будущие люди будут жить долго и счастливо. Но что получат от этого те, кто умер до наступления прекрасного будущего, — сам Кондорсе в тюремной камере, миллиарды людей, проживших короткие тяжёлые жизни? Ничего. Они — лишь ступени лестницы, по которой поднимаются потомки. Фёдоров отказывается с этим мириться. Прекрасное будущее, построенное на костях предков, для него безнравственно. Подлинная цель — не чтобы будущие люди жили лучше, а чтобы никто не остался брошенным: ни живущие, ни ещё не родившиеся, ни умершие.

Именно здесь проходит граница, отделяющая Фёдорова от всех мечтателей о долгой жизни до и после него. Гильгамеш искал бессмертия для себя. Алхимики — для себя и, может быть, для своих покровителей. Кондорсе — для будущих поколений. Фёдоров — для всех, кто когда-либо жил. В первую очередь — для умерших.

Программа общего дела

Фёдоров был не только моралистом, но и мыслителем удивительно конкретным. Его учение — не призыв к абстрактному «братству», а программа действий, в которой есть почти инженерные проекты. Посмотрим на некоторые из них.

Регуляция погоды. В 1891 году Россию поразил страшный неурожай, а затем голод, унёсший сотни тысяч жизней. Фёдоров увидел в нём не социальное, а природное бедствие — «метеорический погром», как он выражался. И в том же году в газетах появились сообщения о том, что в Америке проводятся опыты по вызыванию дождя с помощью взрывов. Для Фёдорова это стало откровением. Если взрывчатые вещества, созданные для войны, могут вызывать дождь, значит, армия может стать не орудием убийства, а орудием спасения. Он предлагал «вменить войскам в обязанность все применяемое ныне к войне применять также и к управлению силами природы», и тогда «военное дело само собою обратилось бы в общее дело всего человеческого рода». При этом Фёдоров вовсе не был наивен в отношении самих опытов: его надежды, писал он, связаны не с тем, что несколькими выстрелами можно вызвать дождь, а с возможностью действовать на обширных пространствах, управляя воздушными течениями и спасая и от засухи, и от разрушительных ливней. А если пушки для этого не годятся, найдутся другие средства.

Стоит рассказать, чем закончились американские опыты. В 1891 году на деньги правительства США группа под руководством Роберта Дайренфорта действительно взрывала в техасском небе заряды, запускала воздушные шары со взрывчаткой и стреляла из пушек. Дожди иногда шли, но, как вскоре выяснилось, не чаще, чем шли бы и без всякой стрельбы. Метеорологи сочли опыты провалом. А потом, в 1946 году, американский химик Винсент Шефер обнаружил, что если распылить в облаке сухой лёд, в нём образуются ледяные кристаллы и выпадает снег. Так появился засев облаков — метод, который сегодня применяется во многих странах, от разгона облаков над городами в праздники до попыток увеличить осадки в засушливых регионах. Эффективность его по-прежнему спорна, но сама идея управлять погодой больше не кажется фантастикой. Фёдоров ошибся в средстве, но не в направлении.

Музей как институт воскрешения. Фёдоров, всю жизнь проработавший в музее, придавал ему совершенно особое значение. Для него музей — не хранилище старых вещей, а место, где сохраняется память обо всех умерших, необходимая для их будущего восстановления. Всякое изучение прошлого, всякая история, археология, генеалогия — это подготовка к воскрешению. Генеалогию, «самую презренную, самую безжизненную науку», служившую лишь родовой спеси, он хотел превратить во всеобщую и священную: каждый человек должен знать своих предков, изучать в себе их черты, вести «психофизиологические дневники», в которых отмечал бы, что он унаследовал от отца и матери. «Душа человека не tabula rasa, не лист чистой бумаги, — писал Фёдоров, — а два изображения, две биографии, соединенные в один образ».

Два пути воскрешения. Как же практически вернуть к жизни умерших? Фёдоров не давал окончательного ответа, но намечал два пути. Первый — собрать рассеянные частицы, из которых состояли тела умерших. Мысль кажется безумной, но Фёдоров рассуждает так: рассеяние частиц не может выйти за пределы конечного пространства, и каждая частица, возможно, хранит следы всех организмов, в которых побывала. Он сравнивает их с символами гостеприимства у древних греков: при расставании друзья разламывали вещь пополам, и, встретившись через много лет, узнавали друг друга, складывая половинки. Если когда-нибудь мир станет «знаем во всех своих мельчайших частицах», мы увидим, «какие частицы были в минутной дружбе одна с другой, в каком доме или организме они гостили вместе».

Второй путь — восстановление по наследственности. Каждый человек несёт в себе черты родителей, а они — черты своих родителей. Значит, сын может восстановить отца как бы «из себя», отец — своего отца, и так далее, вплоть до первого человека. Комментатор Фёдорова Светлана Семенова справедливо заметила, что эта мысль предвосхищает идею клонирования — воссоздания целого организма по одной клетке, которая несёт в себе всю генетическую информацию о нём.

Космос как необходимость. Если все когда-либо жившие люди будут воскрешены, где они поместятся? Фёдоров ясно видел проблему, которую Мальтус считал неразрешимой, — и, в отличие от Мальтуса, видел и выход. Он писал, что скоро «все остальные части света будут переполнены населением», а значит, человечество должно выйти за пределы Земли. «Без обладания небесным пространством невозможно одновременное существование поколений». Небесные миры — это «будущие обители отцов», а исследование космоса — приготовление этих обителей. Фёдоров предлагал завести в каждом уезде воздушный шар для исследований и опытов — «приглашение всех умов к открытию пути в небесное пространство». Через несколько десятилетий его бывший читатель Циолковский создаст теорию космического полёта.

Перестройка самого человека. Наконец, Фёдоров понимал, что воскрешённые не могут быть такими же, как прежде, — иначе они снова умрут. Человек должен измениться сам: научиться создавать своё тело из элементарных веществ, как это делают растения, черпающие силу из солнечного света, воздуха и почвы. Это идея, которую позже разовьёт Вернадский в работе об «автотрофности человечества». Человек, не зависящий от поедания других живых существ, перестанет быть звеном в цепи пожирания и вытеснения — а значит, сможет жить вечно и в мире со всей природой.

Что сбылось и что невозможно

Перед нами программа, которую большинство современников сочли бы — и считали — фантастической. Но прошло больше ста лет. Посмотрим на неё глазами XXI века и честно спросим: что из неё сбылось, а что упирается в принципиальную невозможность?

Сбылось удивительно многое — по крайней мере, в направлении. Человечество действительно научилось в какой-то мере воздействовать на погоду, пусть и не так, как мечтал Фёдоров. Человек вышел в космос — и среди отцов космонавтики были люди, прямо или косвенно связанные с учением Фёдорова. Генеалогия, которую он хотел сделать всеобщей, действительно стала массовым увлечением: миллионы людей сдают анализ ДНК, чтобы узнать о своих предках, и находят родственников, о которых не подозревали. Учёные научились клонировать животных, восстанавливать древние геномы по останкам, а некоторые всерьёз работают над «воскрешением» вымерших видов — от мамонта до странствующего голубя. Музеи и архивы превратились в цифровую память человечества, где хранятся миллиарды документов, фотографий и голосов. Даже его идея обратить армии на мирные дела отчасти воплотилась: войска сегодня тушат пожары, спасают людей при наводнениях и землетрясениях.

А что упирается в барьер? Прежде всего — первый путь воскрешения, собирание частиц. Фёдоров не мог знать того, что знает современная физика. Атомы не хранят памяти о том, в каких телах они побывали: атом углерода, входивший в тело человека, ничем не отличается от любого другого атома углерода. Более того, второе начало термодинамики говорит, что информация о том, как частицы были расположены, рассеивается и в конечном счёте необратимо теряется в тепловом движении. «Половинки разломанной вещи» больше не подходят друг к другу: края разлома стёрлись. Невозможно восстановить человека по атомам, как невозможно по пеплу восстановить сожжённую книгу.

Второй путь, восстановление по наследственности, наталкивается на другую преграду. Да, гены передаются от родителей к детям. Но каждый ребёнок получает лишь половину генов каждого родителя, внук — четверть генов деда, правнук — восьмую часть. Уже через несколько поколений восстановить по потомкам генетический облик предка становится невозможно. А главное — даже точный генетический двойник, клон, не будет тем же человеком. Однояйцевые близнецы генетически идентичны, но это два разных человека, с разными воспоминаниями, характерами и судьбами. Клон отца был бы не отцом, а его младшим братом-близнецом.

Здесь мы снова сталкиваемся с вопросом, который уже звучал в первой главе, — вопросом о копии. Древние богословы спрашивали: будет ли человек, собранный из рассеянного праха, тем же самым или лишь его подобием? Фёдоров этот вопрос, по существу, обходит. Для него важно, чтобы вернулся тот, кого мы любили, — и он, кажется, верил, что если восстановить тело и все черты личности, то вернётся и сам человек. Современная философия гораздо менее уверена в этом, и мы подробно поговорим об этом во второй части книги, в главе о том, что значит «остаться собой». Здесь лишь заметим: вопрос, который Фёдоров обошёл, — самый трудный во всей нашей теме. И он встанет перед каждой технологией, обещающей вернуть умерших, — от крионики до цифровых копий.

Почему Фёдоров важнее своих проектов

Если так, то зачем вообще столько говорить о Фёдорове? Его конкретные методы воскрешения неосуществимы, его религиозный язык чужд многим современным читателям, его проекты по регуляции погоды наивны. Почему мы отвели ему самую большую главу первой части?

Потому что Фёдоров сделал то, чего не делал никто ни до него, ни, по большому счёту, после. Он поставил вопрос о бессмертии как вопрос справедливости.

Вспомним, как обычно звучит главное нравственное возражение против продления жизни. Оно звучит так: бессмертие будет доступно только богатым. Если появится лекарство от старости, его получат миллиардеры, а остальные будут умирать, как прежде. Мир разделится на касту бессмертных и массу смертных, и неравенство станет абсолютным — неравенством не в деньгах, а в самой жизни. Это сильное возражение, и мы ещё будем подробно его обсуждать в третьей части книги.

Фёдоров отвечает на него задолго до того, как оно было высказано. Бессмертие для одних, говорит он, — не победа, а новое преступление, ещё одна форма розни и вытеснения. Если немногие станут бессмертными за счёт остальных, это будет не исполнение долга, а предательство. Единственно нравственное бессмертие — всеобщее. И не только для живущих: оно должно распространиться на всех, кто когда-либо жил, на всех отцов и матерей, на всех бедняков, рабов, детей, умерших в младенчестве, на всех жертв голода, эпидемий и войн. Никто не может быть исключён. Именно поэтому Фёдоров говорил о «воскрешении», а не о «бессмертии»: бессмертие можно получить для себя, воскрешение — только совершить для других.

Сравним это с тем, как о бессмертии говорят многие современные трансгуманисты. Ник Бостром в своей истории трансгуманистической мысли описывает экстропианцев — одно из первых трансгуманистических движений конца XX века. Их идеология изначально имела явный либертарианский оттенок: продление жизни и улучшение человека — это прежде всего вопрос личной свободы, права каждого распоряжаться своим телом и своей судьбой. Сам Бостром и другие трансгуманисты впоследствии стали говорить и о справедливом доступе к технологиям, и о благе всех разумных существ. Но в центре трансгуманистической мечты чаще всего стоит индивид, который хочет жить дольше, а не род, который должен вернуть своих умерших.

Это различие не делает одну позицию правильной, а другую ложной. Но оно показывает, что у мечты о бессмертии есть два полюса. Один — личный: я не хочу умирать. Другой — родовой: никто не должен быть оставлен смерти. Фёдоров — самый последовательный представитель второго полюса во всей истории мысли. И когда мы будем оценивать современные технологии продления жизни, его вопрос останется мерилом: для кого это бессмертие? Кто останется за его порогом?

Есть и ещё одна причина, по которой Фёдоров важен. Он первым понял, что бессмертие — не дело одного человека, одной лаборатории и даже одного поколения. Это дело всего человечества, требующее его объединения, общего труда и общей цели. Отсюда и название его учения — «общее дело». Мы видели, как Бэкон в «Новой Атлантиде» мечтал о научном институте, работающем над продлением жизни. Фёдоров идёт дальше: таким институтом должно стать всё человечество. Сегодня, когда исследования старения ведутся в тысячах лабораторий по всему миру, когда их результаты стремительно распространяются по сети, когда учёные разных стран работают вместе над общими проектами, эта мысль уже не выглядит утопией. Хотя до «общего дела» в фёдоровском смысле — объединения ради всеобщего, а не частного спасения — нам по-прежнему очень далеко.

Вернёмся к могиле, с которой началась эта глава. Человек, мечтавший вернуть всех, сам исчез без следа. Его прах рассеялся, его надгробие уничтожено. Если бы его первый путь воскрешения был возможен, мы, вероятно, никогда не нашли бы тех частиц, которые были Николаем Фёдоровым. И всё же в каком-то смысле он остался — в книгах, изданных крошечным тиражом, в мыслях Достоевского и Соловьёва, в ракетах Циолковского, в спорах учёных, в этой главе. Его бессмертие оказалось тем, четвёртым, о котором мы говорили в начале книги, — бессмертием наследия. Стены Урука стоят. Мы знаем, что сам Фёдоров счёл бы это недостаточным. Но, может быть, он согласился бы с тем, что это — начало.

О том, как его идеи подхватили и развили другие — Циолковский, Муравьёв, Вернадский, биокосмисты, — пойдёт речь в следующей главе.

Глава 5. Наследники «общего дела»

Мастерская человечьих воскрешений

В 1923 году Владимир Маяковский написал поэму «Про это» — о любви, ревности, одиночестве и о собственной смерти, которую поэт словно предчувствовал. А в финале поэмы происходит нечто неожиданное. Действие переносится в далёкое будущее, в XXX век, где работает «мастерская человечьих воскрешений». Учёный этого будущего — «большелобый тихий химик» — листает книгу «Вся земля», выискивая имя: кого бы воскресить из XX века? И поэт обращается к нему через столетия с мольбой: «Воскреси меня, хотя б за то, что я поэтом ждал тебя, откинул будничную чушь!»