Человек в поисках бессмертия

Но если смотреть на побочные результаты, итог будет другим. Алхимики научились перегонять, возгонять, кристаллизовать, растворять и осаждать. Они изобрели посуду и приборы, которыми лаборатории пользовались ещё столетия спустя. Они открыли и описали множество веществ — кислоты, соли, спирт. Из ятрохимии Парацельса выросла научная фармакология. Китайские алхимики дали миру порох. А в 1708 году в Саксонии алхимик Иоганн Фридрих Бёттгер, которого курфюрст Август Сильный держал фактически под арестом, требуя от него золота, вместо золота получил первый в Европе твёрдый фарфор. Так, помимо прочего, появился знаменитый мейсенский фарфор. Курфюрст, надо полагать, не прогадал.

Наконец, из алхимии выросла химия — наука, которой в XVIII веке пришлось отречься от своих корней, чтобы стать наукой. Исаак Ньютон, как выяснилось после изучения его архива, оставил больше рукописей об алхимии, чем о физике. Роберт Бойль, один из основателей современной химии, сам долго искал способ превращения металлов. Граница между алхимиком и химиком проходила не между людьми, а внутри них.

В этом первый урок, который преподаёт нам история мечты о бессмертии. Она ошибалась в средствах — почти всегда и почти во всём. Но, ошибаясь, она двигала знание. Люди, которые верили, что ответ найдётся в тигле, научились обращаться с веществом. И когда через несколько столетий мечта о долгой жизни придёт в настоящую лабораторию, она найдёт там инструменты, которые сделали для неё алхимики.

Логика эликсира не умерла и сегодня. Она живёт в рекламе пищевых добавок, обещающих «молодость в одной капсуле», в моде на «чудесные» растения и экстракты, в самой надежде на то, что существует одно вещество, способное вернуть юность. Но главный вопрос со временем изменился. Алхимик спрашивал: какое вещество вечно и как передать его свойство телу? Учёный Нового времени задаст другой вопрос: что именно ломается в теле, когда оно стареет, и можно ли это починить? Этот переворот — от поисков чудесной субстанции к изучению механизма — совершился в XVII веке. О нём и пойдёт речь в следующей главе.

Глава 3. Наука как путь к долголетию

Курица в снегу

Весной 1626 года по дороге из Лондона в Хайгейт ехала карета. В ней сидел Фрэнсис Бэкон, бывший лорд-канцлер Англии, философ, давно отставленный от государственных дел и целиком ушедший в науку. На улице лежал снег, и, глядя на него, Бэкон задумался: а не может ли холод сохранять мясо так же, как его сохраняет соль? Мысль была слишком интересной, чтобы откладывать её на потом. Бэкон велел остановить карету, зашёл в дом бедной женщины у подножия холма, купил у неё курицу, попросил выпотрошить её и собственными руками набил тушку снегом.

Так об этом рассказывает Джон Обри, биограф, записавший историю со слов современников. Опыт оказался последним в жизни философа. Бэкон, которому шёл шестьдесят шестой год, сильно простудился. До дома он не доехал: его отвезли в ближайшую усадьбу графа Арандела, уложили в постель, и через несколько дней он умер. Курица, насколько можно судить, сохранилась хорошо.

В этой истории есть почти символическая точность. Человек, который первым в Новое время назвал продление жизни задачей науки, погиб от эксперимента, проверявшего, может ли холод остановить порчу живой ткани. Через триста с лишним лет на этом же вопросе — может ли холод сохранить тело до того времени, когда медицина научится его чинить, — будет построена крионика. Но прежде чем до неё дойти, нам нужно понять, что изменилось в мечте о бессмертии благодаря Бэкону и его современникам.

Бэкон: от эликсира к механизму

Алхимик, как мы видели в прошлой главе, искал чудесное вещество. Бэкон предложил искать иначе.

В 1605 году вышла его книга «О значении и успехе знания, божественного и человеческого» — обзор всех наук того времени с указанием, чего в каждой не хватает. Дойдя до медицины, Бэкон разделил её задачи на три: сохранение здоровья, лечение болезней и продление жизни. Первые две, писал он, худо-бедно разрабатываются. А третья — новая и почти никем не исследованная. Врачи лечат болезни по одной, но никто не ставит перед собой цели отодвинуть саму смерть от старости. Бэкон считал, что это самая благородная часть медицины, и предлагал взяться за неё всерьёз.

Через восемнадцать лет он сам попытался это сделать. В 1623 году вышла его «История жизни и смерти» — трактат, который можно назвать первой попыткой научной геронтологии. В нём нет рецепта эликсира. Вместо этого Бэкон собирает наблюдения: какие животные и растения живут дольше, какие меньше, отчего одни люди доживают до глубокой старости, а другие нет, что общего у долгожителей, как влияют на продолжительность жизни климат, пища, образ жизни. Многие его выводы сегодня звучат наивно. Он, например, считал, что жизнь поддерживается тонким «духом», пронизывающим тело, и что старение — это постепенное иссушение тканей и улетучивание этого духа. Но важны не ответы, а сам способ задавать вопросы. Бэкон спрашивает уже не «какое вещество вечно?», а «почему тело портится и что эту порчу замедляет?». Это вопрос о механизме, а не о чуде.

Был у Бэкона и ответ на вопрос, кто должен этим заниматься. В его утопии «Новая Атлантида», изданной уже после его смерти, путешественники попадают на неизвестный остров, где главное учреждение государства — Дом Соломона, своего рода академия наук. Там работают сотни исследователей, разделённых по специальностям: одни собирают опыты, другие ставят новые, третьи обобщают результаты. И среди достижений этого института есть средства для продления жизни. Это важный сдвиг: бессмертие перестаёт быть тайной, которую одинокий мудрец находит в своей лаборатории и уносит с собой в могилу. Оно становится задачей для коллективного, организованного, многолетнего труда. Сегодняшние институты, где сотни учёных изучают старение, — прямые потомки Дома Соломона.

Декарт: тело как машина

Если Бэкон дал науке о долголетии метод, то Рене Декарт дал ей метафору, которая окажется необычайно живучей.

Для Декарта тело человека и животного было машиной — сложным механизмом из трубок, насосов и рычагов, подчиняющимся тем же законам, что и часы или водяная мельница. Душа, по Декарту, отдельна от тела и с ним лишь взаимодействует. Но всё, что касается жизни тела, — дыхание, пищеварение, движение крови — можно объяснить механически. Для философии этот дуализм создал множество трудностей. А вот для медицины в нём было обещание: если тело — машина, то его можно понять до конца. А то, что понятно до конца, можно и починить.

В 1637 году в «Рассуждении о методе» Декарт пишет, что всё известное медицине почти ничто по сравнению с тем, что предстоит узнать. Если бы мы достаточно знали причины болезней и средства против них, то могли бы избавиться от бесчисленного множества недугов тела и духа — и даже, быть может, от старческой немощи. Мечта о долгой жизни здесь впервые сформулирована на языке инженерии: старость — это поломка, а поломки можно устранять.

Эта метафора доживёт до наших дней почти без изменений. Обри ди Грей, один из главных героев второй части нашей книги, сравнивает борьбу со старением с обслуживанием старинного автомобиля: машину столетней давности можно поддерживать в рабочем состоянии сколько угодно, если вовремя ремонтировать изношенные детали. Ди Грей называет свой подход «инженерным» и противопоставляет его традиционной геронтологии. Но в глубине это мысль Декарта: тело — механизм, а у механизма нет срока годности, есть только недостаток ремонта.

Сам Декарт, похоже, надеялся воспользоваться своим открытием. В письмах конца 1630-х годов он признавался, что занимается медициной ради продления жизни и рассчитывает прожить больше столетия. В 1649 году он принял приглашение шведской королевы Кристины переехать в Стокгольм. Королева пожелала заниматься с ним философией в пять часов утра, в нетопленой библиотеке. Декарт, привыкший всю жизнь подолгу лежать по утрам в постели, не вынес северной зимы. В феврале 1650 года он умер от воспаления лёгких. Ему было пятьдесят три года.

Мы увидим этот сюжет ещё не раз: человек, открывший новый путь к долголетию, умирает раньше многих своих современников, которые ни о чём подобном не думали. В этом нет закономерности — Декарта погубила простуда, а не его теория. Но есть урок: от правильной идеи до работающего средства лежит очень длинная дорога, и тот, кто первым указал путь, редко успевает по нему пройти.

Искусство умеренности

Пока философы строили теории, в Европе развивалась другая, практическая линия — искусство долгой жизни с помощью образа жизни. Её герои не мечтали о бессмертии. Они хотели просто дожить до глубокой старости здоровыми.

Самым знаменитым из них был венецианский дворянин Луиджи Корнаро. По его собственному рассказу, к сорока годам он, привыкший к роскошному столу, был так болен, что врачи считали его безнадёжным. Тогда он резко изменил образ жизни: стал есть очень мало — около трёхсот пятидесяти граммов пищи в день — и пить немного вина. Здоровье его вернулось, и в преклонном возрасте он описал свой опыт в «Трактате о трезвой жизни», вышедшем в 1558 году, а затем дополнил его ещё несколькими рассуждениями. Книга имела огромный успех, её переводили на многие языки и переиздавали несколько столетий. Это, по существу, первый бестселлер о долголетии.

Традиция утверждала, что Корнаро прожил почти сто лет. Современные историки, изучив документы, пришли к выводу, что он, скорее всего, родился позже, чем сам утверждал, и умер в 1566 году в возрасте около восьмидесяти лет. Даже по сегодняшним меркам это хорошая долгая жизнь, а для XVI века — исключительная. Но легенда, как это часто бывает с долгожителями, прибавила ему лет двадцать. Мы ещё не раз встретим эту закономерность: возраст тех, кто будто бы нашёл секрет долголетия, имеет свойство расти после их смерти.

У Корнаро есть и научное продолжение. Его рецепт — есть меньше, чтобы жить дольше, — в XX веке получит лабораторное подтверждение. В 1930-х годах американские исследователи обнаружат, что крысы, которых кормят впроголодь, живут заметно дольше сытых. Ограничение калорий станет одним из самых изученных способов продления жизни в биологии старения, и мы вернёмся к нему в третьей части. Венецианский дворянин, сам того не зная, поставил на себе опыт, который учёные будут повторять на мышах, червях, мухах и обезьянах.

В конце XVIII века практическая линия получила академическое оформление. Немецкий врач Кристоф Вильгельм Гуфеланд, практиковавший в Веймаре и лечивший Гёте и Шиллера, выпустил в 1796 году книгу «Искусство продления человеческой жизни», которая в следующих изданиях получила название «Макробиотика». Гуфеланд считал, что у человека есть определённый запас «жизненной силы», который можно расходовать быстрее или медленнее, и что задача медицины — научить его тратить эту силу бережно. Его советы — умеренность, свежий воздух, движение, душевное спокойствие — звучат удивительно современно. Книга Гуфеланда была переведена и на русский язык и выдержала множество изданий. Само слово «макробиотика» — «долгая жизнь» по-гречески — именно благодаря ему вошло в широкий оборот, хотя позже оно и было присвоено совсем другим, диетическим движением.

Франклин: вино и столетие

Век Просвещения был веком уверенности. Казалось, что разум, освободившись от предрассудков, способен на всё. Электричество, ещё недавно известное лишь как забавный фокус, было укрощено громоотводом; люди поднимались в небо на воздушных шарах; оспу научились предупреждать прививкой. На этом фоне мысль о победе над старостью уже не казалась безумной.

Лучше всего этот дух выразил Бенджамин Франклин — учёный, изобретатель, дипломат, один из отцов-основателей Соединённых Штатов. В 1773 году Франклин написал своему французскому другу, врачу Жаку Барбё-Дюбуру, письмо, которое сегодня читается как предвестие крионики. Франклин рассказывает, что видел, как мухи, утонувшие в бутылке мадеры, после того как их высушили на солнце, ожили и улетели. А раз так, рассуждает он, нельзя ли изобрести способ «бальзамировать» утопленников, чтобы через любое время вернуть их к жизни? Сам он, признаётся Франклин, очень хотел бы посмотреть, какой станет Америка через сто лет. И охотно предпочёл бы обычной смерти погружение в бочку мадеры вместе с несколькими друзьями — с тем чтобы через столетие его вернули к жизни солнечным теплом родной страны. Впрочем, добавляет он с присущей ему иронией, химия, вероятно, ещё слишком несовершенна, и придётся умирать обычным образом.

В этом шутливом письме уже есть вся логика крионики: если сегодня нельзя спасти, нужно сохранить до тех пор, пока спасти станет возможно. А в другом письме, написанном в 1780 году химику Джозефу Пристли, Франклин высказался совсем серьёзно. Быстрый прогресс настоящей науки, писал он, заставляет иногда сожалеть, что родился слишком рано. Невозможно вообразить, какой высоты достигнет через тысячу лет власть человека над материей. Все болезни можно будет надёжно предупредить или излечить, не исключая и старости, а наша жизнь будет продлеваться по желанию — даже дальше допотопных сроков.

Франклин умер в 1790 году в возрасте восьмидесяти четырёх лет — очень долгая жизнь для своего времени. Мадерой его не бальзамировали.

Кондорсе: прогресс без предела

Самое смелое предсказание века Просвещения было написано в обстоятельствах, которые меньше всего располагали к оптимизму.

Маркиз Никола де Кондорсе был математиком, философом, членом Французской академии и одним из немногих аристократов, искренне поддержавших революцию. Но в 1793 году, когда к власти пришли якобинцы, он, как сторонник умеренной партии жирондистов, был объявлен вне закона. Несколько месяцев Кондорсе скрывался в парижской квартире вдовы Верне. Каждый день он мог быть арестован, а арест означал гильотину. И именно там, в укрытии, он написал книгу, ставшую манифестом веры в прогресс, — «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума».

Кондорсе делит историю человечества на десять эпох. Девять из них описывают путь от первобытности к его собственному времени. Десятая — будущее. И это будущее прекрасно: исчезнет неравенство между народами и сословиями, войны станут невозможными, просвещение станет всеобщим, человек будет нравственно совершенствоваться. И среди прочего — продолжительность человеческой жизни будет расти. Не беспредельно в строгом смысле, уточняет Кондорсе: человек не станет бессмертным. Но она будет расти без всякого предела, который можно было бы указать заранее. Каждое поколение будет жить дольше предыдущего, и никто не может сказать, где этот рост остановится.

Стоит оценить эту оговорку. Кондорсе был математиком и формулировал аккуратно: не бесконечность, а неопределённо долгий рост. Именно эта осторожность делает его предсказание по-настоящему научным — и, как мы теперь знаем, в первой своей части оно сбылось. Средняя продолжительность жизни действительно росла на протяжении двух столетий после его смерти, причём быстрее, чем он мог бы вообразить.

Сам Кондорсе этого не увидел. В марте 1794 года, опасаясь навлечь беду на приютившую его женщину, он покинул убежище. Через несколько дней его задержали в деревенском трактире под Парижем — по преданию, выдали руки, не знавшие физического труда, и то, что он заказал омлет из слишком большого числа яиц. Через два дня Кондорсе нашли мёртвым в тюремной камере. Обстоятельства его смерти до сих пор точно не выяснены. Самая оптимистичная книга о будущем человечества была написана человеком, стоявшим в двух шагах от гибели.

В те же годы в Англии философ Уильям Годвин пошёл ещё дальше. В трактате «Исследование о политической справедливости» (1793) он рассуждал о том, что разум со временем обретёт власть над телом. Болезни, старость, а может быть, и сама смерть, считал Годвин, — во многом следствие несовершенства нашего ума и общества. В обществе, построенном на разуме, люди, возможно, перестанут умирать, а поскольку им не нужно будет продолжать род, перестанут и рождаться. Человечество превратится в общество бессмертных взрослых, где нет ни войн, ни преступлений, ни болезней.

Первое возражение

Ответ на эти мечты последовал быстро. В 1798 году молодой английский священник Томас Мальтус выпустил анонимно книгу «Опыт о законе народонаселения», в подзаголовке которой прямо было сказано, что она содержит замечания о взглядах Годвина и Кондорсе. Главный довод Мальтуса известен каждому, кто изучал экономику: население растёт в геометрической прогрессии, а средства к существованию — лишь в арифметической. Поэтому любое улучшение жизни народа быстро съедается ростом его численности, и общество всеобщего благоденствия, о котором мечтали Годвин и Кондорсе, невозможно в принципе.

Для нашей темы важно другое. Мальтус посвятил отдельные страницы именно мечте о бесконечном продлении жизни — и высмеял её. Из того, что опыт показывает возможность улучшения, писал он, ещё не следует, что улучшение может быть беспредельным. Садовник умелым уходом может вырастить гвоздику крупнее обычной. Но никто не станет утверждать, что, продолжая в том же духе, он однажды вырастит гвоздику размером с кочан капусты. Есть пределы, которых не преодолеть никаким усердием, — и продолжительность человеческой жизни, по Мальтусу, именно такой предел.

С тех пор прошло больше двухсот лет, и обе стороны этого спора оказались отчасти правы. Средняя продолжительность жизни выросла так, как Мальтусу и не снилось, а население Земли увеличилось в восемь раз, и голод не наступил. Но и предел, о котором говорил Мальтус, пока держится: максимальная продолжительность жизни почти не сдвинулась. Гвоздику научились выращивать крупнее, но размером с капусту она так и не стала.

Есть в этой истории и ещё одна поучительная деталь. Демографическое возражение против бессмертия — «а где же поместятся все эти люди?» — родилось практически одновременно с первой научной программой бессмертия. Оно не позднее открытие осторожных критиков, а ровесник самой мечты. Мы вернёмся к нему в последней главе книги, когда будем говорить о том, каким окажется мир, если старение удастся победить.

Программа без средств

К концу XVIII века у мечты о бессмертии появилось почти всё, чего ей недоставало прежде. У неё был метод — опыт и наблюдение вместо поиска чудесной субстанции. У неё была метафора — тело как машина, которую можно чинить. У неё была организационная модель — коллективный научный труд, Дом Соломона. У неё была вера в прогресс, обещавшая, что завтра будет известно больше, чем сегодня. Были даже первые трезвые возражения, без которых никакой проект не может считаться серьёзным.

Не было одного — знания. Никто не понимал, почему тело стареет. Бэкон говорил об улетучивании духов, Гуфеланд — о расходовании жизненной силы, но это были слова, за которыми не стояло никакого механизма. А без понимания механизма инженерный подход Декарта оставался обещанием: нельзя починить машину, не зная, как она устроена.

Это знание начнёт появляться в XIX веке, когда биология превратится в экспериментальную науку, а клетка — в главный предмет её исследований. Но прежде чем мечта о бессмертии войдёт в лабораторию физиолога, с ней произойдёт ещё одна метаморфоза, и случится она в России. Скромный московский библиотекарь, всю жизнь проживший в бедности и почти ничего не опубликовавший под своим именем, соединит научную мечту Просвещения с христианской надеждой на воскресение и превратит её в нравственный долг всего человечества. О нём — следующая глава.

Глава 4. Фёдоров: бессмертие как общее дело

Могила, которой нет

В декабре 1903 года в Москве, в Мариинской больнице для бедных, умирал семидесятичетырёхлетний старик. В больницу его привезли с воспалением лёгких. Всю жизнь он ходил в одном и том же старом пальто, зимой и летом, и отказывался от шубы. Друзья, по преданию, наконец уговорили его надеть тёплую одежду — но было уже поздно, а может быть, наоборот, непривычное тепло и стало причиной простуды. Подробности рассказывают по-разному. Несомненно одно: умер он так же, как жил, — в бедности, среди чужих людей, без имущества.

Старика похоронили на одном из московских кладбищ. Через несколько десятилетий, в годы советской перестройки Москвы, это кладбище было уничтожено, а на его месте разбили сквер и построили дома. Могила исчезла. Сегодня на этом месте установлен лишь памятный знак.

В этом есть горькая ирония, которую трудно не заметить. Человек, которого похоронили в безымянной теперь земле, всю жизнь доказывал, что главный долг живых — не забывать умерших, не оставлять их во власти тления и в конце концов вернуть к жизни всех, кто когда-либо жил. Он был уверен, что кладбища должны стать не местом забвения, а предметом исследования и труда, что храм и музей должны хранить память о каждом человеке ради будущего воскрешения. И сам он не оставил даже надгробия.

Звали этого человека Николай Фёдорович Фёдоров. При жизни его знала лишь небольшая часть образованной Москвы — правда, лучшая её часть. После смерти он был почти забыт, затем вспомнен, затем запрещён, затем снова вспомнен. Сегодня его называют родоначальником русского космизма и одним из самых оригинальных мыслителей в истории философии. А критик Аким Волынский в начале XX века сказал о нём слова, которых, кажется, не удостаивался ни один русский мыслитель: «Рождением и жизнью Федорова оправдано тысячелетнее существование России».

Московский Сократ

Долгое время начало жизни Фёдорова было окутано тайной, и лишь в конце XX века исследователи смогли восстановить его по архивным документам. Он родился в конце мая 1829 года в селе Ключи Тамбовской губернии. Его отцом был князь Павел Иванович Гагарин, представитель одного из знатнейших родов России, а матерью — молодая дворянская девица, не состоявшая с князем в браке. Незаконнорожденному ребёнку, как было принято, дали фамилию и отчество по крёстному отцу. Так знатный по крови мальчик стал Николаем Фёдоровичем Фёдоровым — человеком без родословной.

Эта деталь важна. Позже Фёдоров напишет, что главными отличительными чертами человека являются «два чувства — чувство смертности и стыд рождения». Исследователи справедливо видят в этой формуле отзвук личной судьбы. Человек, лишённый законного отца и родового имени, всю жизнь будет думать об отцах, о роде, о долге детей перед родителями. Его учение — это, помимо прочего, грандиозная попытка восстановить родство, которого он сам был лишён.

Фёдоров учился в Ришельевском лицее в Одессе, но курса не окончил. Затем на протяжении четырнадцати лет он преподавал историю и географию в уездных училищах маленьких русских городов — Липецка, Богородицка, Боровска и других. Учителем он был необычным: старался, чтобы ученики не заучивали, а исследовали, изучали свой край, его историю, природу, погоду. Из этой провинциальной практики потом вырастет одна из главных его идей — что знание должно быть не созерцанием, а делом. Любопытное совпадение: через тринадцать лет после Фёдорова в том же Боровском училище будет преподавать молодой Константин Циолковский.

В конце 1860-х годов Фёдоров переезжает в Москву, служит в Чертковской библиотеке, а с 1874 года на четверть века становится библиотекарем Румянцевского музея — главного книгохранилища Москвы, из которого позже вырастет Российская государственная библиотека. Здесь сложилась его легенда. Фёдоров жил в крохотной комнате, спал на коротком горбатом сундуке, подкладывая под голову книги, ел хлеб и пил чай. Большую часть жалованья он раздавал бедным студентам и нуждающимся, а от повышений по службе отказывался, считая, что и без того получает больше, чем нужно. Он знал наизусть содержание огромного книжного собрания и мог посоветовать читателю нужную книгу по любому вопросу. Молодые люди, приходившие в библиотеку, вспоминали его как учителя, который никогда не поучал.

Одним из таких молодых людей был Циолковский. В начале 1870-х годов глухой шестнадцатилетний юноша из Вятки приехал в Москву учиться самостоятельно и целыми днями сидел в Чертковской библиотеке. Через много лет он вспоминал необыкновенного служащего «с необыкновенно добрым лицом»: «Никогда потом я не встречал ничего подобного. Видно, правда, что лицо есть зеркало души… Он же давал мне запрещенные книги. Потом оказалось, что это известный аскет Федоров — друг Толстого и изумительный философ и скромник». Своему биографу Циолковский признавался, что Фёдоров «заменил ему университетских профессоров». Знал ли тогда юноша, о чём на самом деле думает его библиотекарь, — неизвестно. Но о космосе как будущем жилище человечества они, возможно, говорили.