Человек в поисках бессмертия

Ярослав Золотарёв

Человек в поисках бессмертия

Введение. Почему мы не хотим умирать

Растение со дна моря

Самая древняя из дошедших до нас больших историй человечества — это история о том, как человек пытался не умереть.

Гильгамеш, царь Урука, был, если верить поэме, на две трети богом и на треть человеком. Этой трети хватило, чтобы однажды всё рухнуло. Умер его друг Энкиду — дикий человек из степи, равный ему по силе, единственный, с кем царю было не скучно. Гильгамеш шесть дней и семь ночей не позволял его хоронить, пока из ноздрей мёртвого не выпал червь. И тогда к царю пришёл страх, которого он прежде не знал: если умер Энкиду, значит, умрёт и он сам.

Дальше происходит то, что делает эту поэму не просто древней, а удивительно современной. Гильгамеш не идёт в храм. Он не просит у богов утешения и не довольствуется надеждой на загробную жизнь — в месопотамском представлении она была унылым существованием в пыльном доме тьмы, где мёртвые едят глину. Он отправляется в путь. Ему известно, что на краю мира живёт Утнапишти, единственный человек, получивший от богов бессмертие, — тот, кто пережил потоп. Если это удалось одному, значит, способ существует. Значит, его можно найти.

Путь занимает почти всю вторую половину поэмы. Гильгамеш проходит сквозь горы, где солнце прячется на ночь, идёт двенадцать поприщ в абсолютной темноте, пересекает воды смерти. Утнапишти выслушивает его и предлагает испытание: не спать шесть дней и семь ночей. Если человек не может победить даже сон, младшего брата смерти, как он надеется победить её саму? Гильгамеш засыпает почти сразу. Жена Утнапишти каждый день печёт по хлебцу и кладёт у его изголовья, чтобы он не мог потом сказать, что лишь на мгновение прикрыл глаза. Он просыпается рядом с семью хлебцами в разной степени чёрствости.

Первая попытка провалена. Но поэма не заканчивается. Из жалости Утнапишти открывает гостю тайну: на дне моря растёт колючее растение, возвращающее молодость. Гильгамеш привязывает к ногам камни, опускается на дно, срывает растение, ранящее ему руки, и поднимается на поверхность. Он даёт находке имя — «Старик становится молодым» — и решает не есть её сразу, а сначала испытать в Уруке на каком-нибудь старике. Перед нами, если угодно, первый в истории протокол клинического испытания.

На обратном пути Гильгамеш видит прохладный пруд и спускается в него искупаться. Змея чует запах растения, выползает и уносит его — и, уходя, сбрасывает кожу. Гильгамеш садится на берегу и плачет.

В этой истории уже есть всё, о чём пойдёт речь в нашей книге. Есть страх, который просыпается не от абстрактной мысли о смерти, а от смерти близкого. Есть решение искать не утешение, а средство. Есть уверенность, что средство существует, раз хоть кто-то его получил. Есть неудачное испытание, затем почти-успех, затем потеря, причём из-за случайности, а не из-за принципиальной невозможности. И есть утешение, которое находят только в самом конце: вернувшись в Урук ни с чем, Гильгамеш показывает спутнику городские стены, которые он построил. Тело не спасти — пусть останется сделанное.

Первые песни о Гильгамеше были сложены на шумерском языке больше четырёх тысяч лет назад. С тех пор прошли десятки цивилизаций, сменились все религии, на которых стоял мир Урука, а сюжет не изменился. Обещание, почти-успех, разочарование, новая попытка. Эта книга — о том, как люди снова и снова спускались на дно за растением.

Мечта, которая не уходит

Почему мысль о смерти так упорно не даёт нам покоя? Другие животные тоже избегают гибели: убегают от хищника, прячутся от холода, запасают еду. Но ни одно из них, насколько мы можем судить, не знает, что умрёт непременно, сколько бы оно ни убегало.

Британский философ Стивен Кейв, написавший одну из лучших книг о стремлении к бессмертию, описывает здесь ловушку, в которую нас загнал собственный мозг. Именно разум позволяет нам строить планы, представлять будущее и понимать, что всё живое вокруг смертно, — а значит, смертны и мы. Но тот же разум не в силах вообразить своё собственное небытие: попробуйте представить, что вас нет, и вы обнаружите, что кто-то всё-таки на это небытие смотрит. «Поэтому смерть предстаёт перед нами как неизбежная и одновременно невозможная», — пишет Кейв. Это противоречие он называет парадоксом смертности и считает, что попытки его разрешить сформировали значительную часть человеческой культуры.

Ещё раньше, в начале 1970-х, к похожему выводу пришёл американский антрополог Эрнест Беккер. Его книга «Отрицание смерти» вышла в 1973 году и получила Пулитцеровскую премию; сам Беккер до вручения не дожил — он умер от рака за два месяца до этого. Мысль Беккера была резкой: значительная часть того, что мы делаем, — от религии до карьеры, от патриотизма до искусства — это способ не смотреть в лицо собственной смертности. Культура даёт человеку ощущение, что он часть чего-то большего и долговечного, и тем самым позволяет жить, не парализуясь от ужаса.

Это могло бы остаться красивой философией, если бы в 1980-х три американских психолога — Шелдон Соломон, Джефф Гринберг и Том Пищинский — не решили проверить идеи Беккера экспериментально. Так появилась теория управления страхом смерти, и её опыты бывают поразительными. В одном из самых известных исследований, опубликованном в 1989 году, муниципальных судей просили назначить залог по делу о проституции. Половина судей перед этим заполняла анкету, где нужно было коротко описать, что, по их мнению, произойдёт с их телом после смерти. Судьи из «контрольной» группы назначали в среднем залог в 50 долларов. Судьи, которым только что напомнили о смерти, — в среднем 455 долларов. Мимолётная мысль о смерти заставила профессионалов, привыкших к беспристрастности, строже защищать нормы, на которых держится их картина мира.

За следующие десятилетия подобных экспериментов были поставлены сотни. Справедливости ради скажем, что в последние годы психология переживает кризис воспроизводимости, и часть классических результатов теории при повторной проверке на больших выборках подтвердить не удалось. Спор о том, насколько силён этот эффект и при каких условиях он проявляется, ещё не окончен. Но сама идея, что знание о смерти влияет на нас глубже, чем мы замечаем, давно перестала быть только философской.

Нас, впрочем, интересует не столько то, как люди прячутся от мысли о смерти, сколько то, что происходит, когда кто-то решает не прятаться, а бороться. Беккер описывал защиту. Но в истории всегда были люди, подобные Гильгамешу, — те, кто превращал страх в проект. В 1922 году в Москве небольшая группа молодых анархистов, называвших себя биокосмистами, заявила, что в основании человеческой личности лежит «инстинкт бессмертия, жажда вечной жизни и творчества». Их лозунг звучал как революционный плакат: «Пролетариат — победитель буржуазии, смерти и природы». Это звучит наивно, и это действительно было наивно. Но в этой наивности есть точность: то, что психологи позже назовут страхом смерти, биокосмисты назвали волей к бессмертию. И увидели в ней не слабость, а двигатель.

Почему именно сейчас

Кажется, что разговор о бессмертии по-прежнему остаётся занятием мечтателей. Но одно продление жизни уже произошло, причём настолько масштабное, что мы его почти не замечаем.

В 1900 году средняя ожидаемая продолжительность жизни на планете составляла немногим больше тридцати лет. Сегодня она превышает семьдесят. В богатых странах человек, родившийся в начале XX века, мог рассчитывать в среднем лет на сорок пять — пятьдесят; его правнуки рассчитывают на восемьдесят. Показатель, который тысячелетиями держался около тридцати лет, за одно столетие вырос более чем вдвое. Сделали это не алхимики и не мистики, а водопровод, вакцины, антибиотики, санитарные врачи и хирурги.

Но у этого успеха есть странная граница. Мы научились доживать до старости, но не научились не стареть. Средняя продолжительность жизни выросла, а максимальная почти не изменилась: рекорд, который принадлежит француженке Жанне Кальман, прожившей 122 года, держится с 1997 года. Мы почти победили то, что убивало молодых, — инфекции, травмы, смерть при родах. И упёрлись в то, что убивает всех: в само старение.

Именно здесь в последние десятилетия происходит перелом. Ещё недавно старение считалось чем-то вроде износа машины — печальным, но естественным и не подлежащим обсуждению. Сегодня биологи всё чаще описывают его как совокупность конкретных механизмов: повреждения ДНК, укорочение теломер, накопление «стареющих» клеток, сбои в системах уборки клеточного мусора, хроническое воспаление. В 2023 году группа ведущих исследователей старения во главе с испанским биохимиком Карлосом Лопесом-Отином опубликовала обновлённый перечень из двенадцати таких «признаков старения». Главный критерий, по которому механизм попадает в список, говорит сам за себя: вмешательство в него должно замедлять, останавливать или обращать старение вспять. По их подсчётам, только за десять лет, прошедших после первой версии этого списка, на эту тему вышло около трёхсот тысяч научных статей — столько же, сколько за весь предыдущий век.

При этом те же авторы честно признают: старение пока не считается признанной мишенью ни для разработки лекарств, ни для лечения. Ни одно лекарство нельзя официально испытать «против старости» — только против конкретных болезней, которые старость приносит. Наука подошла к двери, но ключа у неё пока нет.

Вслед за наукой в эту область пришли большие деньги. Миллиардеры из мира технологий вкладывают в исследования продления жизни суммы, которые раньше доставались разве что онкологии. Стартапы обещают «омоложение» клеток, тесты «биологического возраста» продаются в интернете, а книги о том, как дожить до ста двадцати, становятся бестселлерами. И вместе с деньгами вернулось то, что история этой мечты знает лучше всего: громкие обещания. Отличить в этом шуме реальное открытие от очередного растения, которое вот-вот унесёт змея, — одна из задач этой книги.

О чём мы говорим, когда говорим «бессмертие»

Прежде чем двигаться дальше, нужно договориться о словах. Слово «бессмертие» обманчиво: им обозначают вещи настолько разные, что спор о нём часто оказывается спором о разных предметах. Один человек, говоря «бессмертие», имеет в виду таблетку, которая подарит ему десять лет без болезней. Другой — вечную жизнь в облачном хранилище. Третий — воскрешение всех когда-либо живших людей. Эти мечты различаются не только масштабом, но и самой природой, а потому их реалистичность нужно оценивать по отдельности.

В этой книге мы будем различать четыре значения.

Продление здоровой жизни. Самая скромная и самая близкая к реальности цель: не жить вечно, а дольше оставаться молодым и здоровым. Прибавить к жизни десять–двадцать лет и, главное, отодвинуть дряхлость. Здесь работает обычная медицина, и здесь уже есть первые результаты — пока на мышах, а местами и на людях.

Радикальное продление жизни, или отмена старения. Цель куда более дерзкая: остановить старение совсем. Человек в таком мире по-прежнему может погибнуть — от несчастного случая, болезни, насилия, — но не умирает «от старости», потому что организм не изнашивается. Биологи называют это «пренебрежимым старением»; так живут, например, некоторые черепахи и рыбы. Если такое когда-нибудь станет возможным для человека, средняя продолжительность жизни составит не сто лет, а, по некоторым оценкам, сотни и даже тысячи.

Сохранение тела «на потом». Если сегодняшняя медицина бессильна, можно попробовать дождаться завтрашней. На этой логике построена крионика: тело или только мозг умершего охлаждают до температуры жидкого азота в надежде, что медицина будущего сумеет восстановить повреждения и оживить человека. Это уже не продление жизни, а ставка на воскрешение.

Перенос личности. Самая радикальная идея: человек — это прежде всего информация, записанная в связях его нейронов. Если эту информацию удастся считать и перенести на другой носитель, человек сможет жить в компьютере или в новом, искусственном теле. Сторонники этой идеи называют её загрузкой сознания.

Эти четыре значения удобно сопоставить со схемой, которую предложил уже упомянутый Стивен Кейв. По его мнению, за всю историю человечество придумало только четыре большие истории о бессмертии — четыре «нарратива». Первая — остаться в живых: найти эликсир, лекарство, способ не умирать. Вторая — воскреснуть: умереть, но вернуться к жизни в своём теле. Третья — душа: тело погибнет, но нечто бестелесное продолжит существование. Четвёртая — наследие: остаться в детях, делах, памяти потомков, в стенах Урука.

Наложим одну схему на другую — и картина станет яснее. Продление здоровой жизни и отмена старения — это современные версии самой древней истории, «остаться в живых», той самой, ради которой Гильгамеш нырял на дно моря. Крионика — технологическая версия воскрешения: тело ждёт своего часа, как в религиозных учениях оно ждёт Страшного суда. Сюда же относится и великая идея русского философа Николая Фёдорова о воскрешении предков силами науки. Загрузка сознания, как ни странно, ближе всего к истории о душе: она тоже предполагает, что «я» можно отделить от тела и сохранить на другом носителе — только душу здесь заменяет информация. А цифровые копии умерших, чат-боты, говорящие голосом ушедших людей, — это наследие, выдающее себя за бессмертие. Они сохраняют не человека, а след, который он оставил.

Эта книга — прежде всего о первых двух историях и о технологических версиях воскрешения. Религиозные учения о душе и загробной жизни мы будем вспоминать лишь как фон: как один из ответов, которые человечество давало себе, пока у него не было других средств. Нас интересует другое — что люди пытались сделать со смертью и насколько реалистичны их попытки с точки зрения сегодняшней науки.

С какой точки мы смотрим

На тему бессмертия обычно пишут с одной из двух позиций. Одни авторы — энтузиасты: старение будет побеждено при нашей жизни, нужно лишь чуть больше денег и чуть меньше предрассудков. Другие — скептики: бессмертие — опасная иллюзия, за которой стоят шарлатаны, богачи, боящиеся смерти, и наивные мечтатели. Обе позиции удобны, потому что избавляют от необходимости разбираться в подробностях.

Эта книга написана с третьей позиции, которую можно назвать позицией сочувствующего наблюдателя. Мечта о бессмертии — не каприз, не гордыня и не болезнь. Это естественное продолжение того, что делает любое живое существо, — стремления жить. Человек, который хочет, чтобы он сам и его близкие не умирали, не нуждается в оправданиях. Но сочувствие к мечте не означает доверия к любому обещанию. Средства её достижения нужно оценивать так же трезво, как любую другую научную или инженерную задачу: что известно наверняка, что проверено только на мышах, что существует пока лишь на бумаге, а что противоречит законам природы.

Для такой оценки у нас будет простой инструмент — тот самый сюжет, который мы видели в истории Гильгамеша. Почти каждая попытка победить смерть проходила одни и те же стадии: громкое обещание, частичный результат или провал, разочарование и затем новая волна надежды, которая обычно ничего не помнит о предыдущей. Так было с ртутными эликсирами китайских императоров, так было с «обезьяньими железами», которые в 1920-х годах пересаживали состоятельным европейцам, так было с переливанием крови, которое стоило жизни советскому учёному и революционеру Александру Богданову. Читатель, который заметит этот сюжет в прошлом, сам сумеет узнать его и в сегодняшних новостях. Но этот же сюжет учит и другому: каждая волна, даже провалившаяся, что-то оставляла после себя. Алхимики подготовили химию, эксперименты с железами — эндокринологию, опыты Богданова — службу переливания крови. Мечта ошибалась в средствах, но двигала знание.

Маршрут

Книга состоит из трёх частей.

Первая часть рассказывает о том, как люди пытались победить смерть до появления современной науки о старении. Мы начнём с короткого обзора ответов, которые давали на смерть религии и философы, и почти сразу перейдём к тем, кто пытался не утешиться, а действовать: к даосским алхимикам и европейским искателям философского камня, к Фрэнсису Бэкону, одним из первых назвавшему продление жизни задачей науки, к Кондорсе, который, скрываясь от якобинского террора, писал о том, что продолжительность человеческой жизни будет расти бесконечно. Особое место в этой части займёт русский космизм — течение мысли, в котором надежда на бессмертие впервые превратилась в развёрнутую программу активных действий: от «общего дела» Николая Фёдорова до космической философии Константина Циолковского. Завершится первая часть эпохой «омоложения» начала XX века — временем, когда мечта впервые попала в лабораторию и впервые узнала, чем это может закончиться.

Вторая часть посвящена трансгуманизму — современному движению, которое считает старение и смерть не судьбой, а техническими проблемами. Мы проследим, как оно родилось, кто его ключевые мыслители, как трансгуманисты отвечают на неудобные вопросы и что им возражают критики. Отдельно поговорим о самом трудном философском вопросе всей темы: что значит «остаться собой» и будет ли копия, сколь угодно точная, — мной.

Третья часть — ревизия обещаний. Мы пройдём по основным направлениям, которые сегодня предлагаются как пути к долгой или бесконечной жизни, от наиболее реалистичных к наиболее далёким: от лекарств, замедляющих старение, до генной терапии, выращивания органов, крионики и загрузки сознания. О каждом направлении спросим одно и то же: что уже сделано, на каком этапе работа, где проходит принципиальный барьер — технический или концептуальный. И что изменится в мире, если этот барьер будет преодолён: кто получит доступ к долгой жизни, что станет с демографией, с любовью, с работой, со смыслом жизни, которая не кончается.

Мы уже знаем, что мечта о бессмертии двигала цивилизацию даже тогда, когда её средства были ложными: эликсиры травили, железы не приживались, змея уносила растение. Вопрос, на который пытается ответить эта книга, звучит иначе. Что эта мечта сделает с нами, когда её средства впервые станут настоящими?

Часть I. До трансгуманизма: попытки победить смерть

Глава 1. Карта ответов на смерть

Каждая культура рано или поздно оказывалась перед одним и тем же вопросом: что делать со знанием о смерти? Ответы, которые давали на него жрецы, философы и поэты, кажутся бесконечно разнообразными. Египетские пирамиды и греческие диалоги, индийские трактаты о перерождении и китайские рецепты эликсиров, христианские проповеди и римские оды — всё это выглядит как разные миры. Но если отвлечься от подробностей и посмотреть на саму стратегию, окажется, что вариантов не так много. Их можно разложить на карте.

На этой карте пять областей. Можно принять смерть и убедить себя, что бояться её неразумно. Можно переждать её: тело погибнет, но нечто в нас продолжит существование. Можно вернуться: умереть и воскреснуть. Можно остаться в том, что сделано. И, наконец, можно бороться: не утешаться, а искать средство не умирать.

Эта глава — короткое путешествие по карте. Нас будут интересовать не тонкости богословия и не история философии, а логика каждой стратегии: что она обещает, чего требует и почему её оказалось недостаточно. Ведь если бы хоть одна из первых четырёх по-настоящему успокоила человечество, пятая так и осталась бы уделом одиночек.

Принять: философия против страха

Самый смелый ответ на смерть дала греческая философия. Он звучит так: бояться нечего.

Эпикур, основавший в Афинах свою школу около 306 года до нашей эры, сформулировал этот довод с почти математической ясностью. В письме к ученику Менекею он рассуждает так: самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения. Пока мы есть, смерти нет; когда приходит смерть, нас уже нет. Значит, она не касается ни живых, ни мёртвых: первых — потому что её ещё нет, вторых — потому что их самих уже нет. Ощущать можно только то, что существует для ощущающего, а смерть есть лишь прекращение всех ощущений. Бояться её — всё равно что бояться места, где нас никогда не будет.

Через два с лишним века римский поэт Лукреций, переложивший учение Эпикура в стихи, добавил к этому доводу ещё один, не менее изящный. Оглянитесь назад, предлагает он: целую вечность до вашего рождения вас не было, и это вас нисколько не тревожит. Почему же вечность после смерти должна пугать? Будущее небытие — зеркальное отражение прошлого, и если одно нас не огорчает, то и другое не должно. Философы называют это аргументом симметрии и спорят о нём до сих пор.

Стоики шли другим путём. Они не столько доказывали, что смерть безразлична, сколько учили жить так, чтобы её приход не застал врасплох. Смерть, по их убеждению, — часть естественного порядка вещей, такая же, как смена времён года. Бунтовать против неё бессмысленно, а страдать от неизбежного — недостойно разумного человека. Сенека, наставник Нерона и самый красноречивый из римских стоиков, повторял эту мысль в своих письмах на разные лады: бояться нужно не смерти, а жизни, прожитой впустую. Жизнь коротка не потому, что нам её мало отпущено, а потому, что мы растрачиваем её на пустяки. Учиться жить и учиться умирать для Сенеки было одним и тем же делом. Когда в 65 году император вынес ему смертный приговор, философ, если верить Тациту, встретил его с тем спокойствием, которому учил других.

Эта линия тянется через всю европейскую мысль. Ещё Платон в «Федоне» вложил в уста Сократа слова о том, что истинные философы всю жизнь, в сущности, упражняются в умирании. Спустя почти две тысячи лет Мишель Монтень назвал одну из глав своих «Опытов» прямо: «О том, что философствовать — значит учиться умирать».

Аргументы эти логически сильны. Опровергнуть Эпикура не так-то просто, и философы до сих пор пишут статьи о том, в чём именно он ошибается и ошибается ли вообще. Но у его довода есть одна слабость, и она не логическая, а человеческая: он мало кого утешил. Мы можем согласиться с тем, что смерть не будет переживаться нами, — и всё равно не хотеть умирать. Потому что страшит не само состояние небытия, а утрата: всего, что мы любим, всего, что могли бы ещё сделать, всех, с кем больше не увидимся. Эпикур объясняет, почему не нужно бояться быть мёртвым. Но он ничего не говорит о том, почему не хотеть умирать — это неразумно. Не случайно его школа, при всём своём влиянии, так и осталась школой для немногих. Большинство людей во все времена искали не доказательства того, что смерть не страшна, а обещания, что её можно избежать.

Переждать: душа и загробный мир

Самое распространённое обещание такого рода — бессмертие души. Тело погибает, но нечто, что и составляет подлинного человека, продолжает существовать.

Эта идея кажется такой естественной, что её часто считают общечеловеческой. Но в разных культурах она выглядела очень по-разному. Месопотамский загробный мир, как мы видели во введении, был не продолжением жизни, а её жалкой тенью — пыльным домом, где мёртвые едят глину. Гомеровский Аид немногим лучше: в «Одиссее» тень Ахилла говорит, что предпочла бы быть подёнщиком у бедного пахаря на земле, чем царём над всеми мёртвыми. Такое «бессмертие» утешало мало.

Перелом в греческой мысли произошёл благодаря Платону. В диалоге «Федон», где описаны последние часы Сократа, философ приводит несколько доводов в пользу того, что душа бессмертна, а тело — лишь её временная темница. Душа родственна вечным идеям, она проста и потому не может распасться, она даёт жизнь телу и потому сама не может принять смерть. Отсюда вывод, ставший для европейской культуры почти аксиомой: смерть — не конец, а освобождение лучшей части человека из худшей. Мысль Платона подхватили неоплатоники, затем христианские богословы, и на долгие века именно бессмертная душа стала главным ответом Европы на смерть.

Египтяне, которые жили задолго до Платона, не довольствовались одним ответом. Стивен Кейв в своей книге о бессмертии описывает Нефертити, царицу из XIV века до нашей эры, как человека, который стремился ко всем путям в вечность одновременно. Египетская религия признавала у человека несколько бестелесных составляющих — ка, ба и другие — и одновременно требовала сохранять тело: отсюда мумификация и гробницы, полные припасов для загробной жизни. Египтяне строили пирамиды и надеялись на воскресение, заботились о душе и высекали своё имя на камне, чтобы его помнили. Ирония истории, как замечает Кейв, в том, что из всех этих путей для Нефертити сработал только последний. Её мумия, скорее всего, уничтожена, её ка, лишённое приношений, давно угасло. А вот знаменитый бюст, найденный немецкими археологами в 1912 году, сделал её одной из самых узнаваемых женщин в истории.