Человек в поисках бессмертия

Но в одном Броун-Секар был прав, и это важнее его ошибки. Он был уверен, что железы выделяют в кровь вещества, которые управляют работой всего организма. Это правда. Из его неудачного опыта выросла эндокринология — наука о гормонах. А вслед за ним пришла целая эпоха, которую историки называют эпохой омоложения: первые десятилетия XX века, когда мечта о вечной молодости впервые вошла в научную лабораторию — и в операционную.

Железы молодости

Логика была простой и, на первый взгляд, научной. С возрастом железы внутренней секреции, особенно половые, слабеют. Ослабевает и организм. Значит, если вернуть железам силу или заменить их новыми, можно вернуть молодость. Это была та же логика, что у алхимиков, — найти источник жизненной силы и передать его телу, — только вместо золота и киновари теперь были железы.

Первым, кто превратил эту логику в хирургическую операцию, был австрийский физиолог Эйген Штейнах. В 1910-х годах, экспериментируя на крысах, он заметил, что после перевязки семявыносящего протока у старых животных будто бы восстанавливаются силы, блестит шерсть, возвращается интерес к самкам. Штейнах решил, что при перевязке «внутренняя» гормональная часть железы начинает работать сильнее. В 1920 году он опубликовал результаты, и «операция Штейнаха» вошла в моду.

На неё шли самые известные люди своего времени. В 1923 году её сделал себе Зигмунд Фрейд — к тому времени уже больной раком, он, по-видимому, надеялся, что операция укрепит его силы и замедлит болезнь. В 1934 году ей подвергся шестидесятидевятилетний ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс, нобелевский лауреат, и потом утверждал, что она вернула ему творческую силу. Дублинские острословы прозвали его «гландовым старцем». Сотни, а затем тысячи мужчин в Европе и Америке ложились под нож хирурга в надежде вернуть молодость. Через несколько десятилетий, когда учёные научились надёжно измерять уровень гормонов, выяснилось, что операция никакого омолаживающего эффекта не даёт. Всё, что чувствовали Йейтс и другие пациенты, было, по всей видимости, той же силой самовнушения, что и у Броун-Секара.

Если Штейнах пытался заставить старые железы работать лучше, то русский эмигрант, работавший во Франции, Серж Воронов — урождённый Сергей Абрамович Воронов — решил заменить их новыми. Сначала он пересаживал людям железы казнённых преступников, но их было слишком мало. Тогда Воронов обратился к обезьянам. Начиная с 1920 года он пересаживал мужчинам тонкие срезы семенников шимпанзе и павианов, вшивая их в собственные железы пациентов. Чтобы обеспечить себя материалом, он завёл питомник обезьян в замке на Ривьере, у итальянской границы.

Слава Воронова в 1920-е годы была огромной. Он сделал сотни операций, его пациентами были богатые и знаменитые люди со всего мира. О нём писали газеты, его имя стало нарицательным. В парижском баре изобрели коктейль «Обезьянья железа», который пьют и сегодня. Воронов утверждал, что его операции продлевают жизнь, возвращают память и силы, и обещал, что в будущем люди будут жить по сто сорок лет. Он ставил свои опыты и на животных — пересаживал железы старым баранам и уверял, что те становятся крепче и дают больше шерсти.

К концу 1930-х годов от его славы не осталось почти ничего. Пересаженные ткани обезьян не приживались — организм их отторгал, и через некоторое время они просто рассасывались. Учёные, проверявшие результаты Воронова, не находили никакого омоложения. Когда в 1935 году был выделен в чистом виде мужской половой гормон, тестостерон, стало ясно, что его эффекты совсем не похожи на обещанную вечную молодость. Воронов умер в 1951 году почти забытым, а его имя превратилось в синоним шарлатанства — пожалуй, несправедливо, потому что сам он, судя по всему, искренне верил в свой метод.

Гораздо менее искренним был американец Джон Бринкли. Не имея настоящего медицинского образования, он с 1918 года пересаживал мужчинам в своей клинике в Канзасе железы козлов — и прославился на всю страну. Бринкли первым понял силу новых средств массовой информации. Он построил собственную радиостанцию, одну из самых мощных в Америке, и рекламировал по ней свои операции, перемежая рекламу кантри-музыкой и проповедями. Через его руки прошли тысячи пациентов, многие получили инфекции, некоторые умерли. В 1930 году у Бринкли отобрали медицинскую лицензию, после чего он попытался стать губернатором Канзаса — и едва не стал им. Его история показывает, как научная мода превращается в индустрию: громкое имя учёного, обещание молодости, мощная реклама — и полное равнодушие к тому, работает ли метод.

Но и эта эпоха, как алхимия, оставила после себя не только разочарование. Гонка за «гормоном молодости» заставила учёных всерьёз заняться железами внутренней секреции. В 1910–1930-е годы были выделены тироксин, инсулин, половые гормоны, а затем и кортизон. Эндокринология из мечты стала наукой, которая сегодня спасает миллионы жизней — от диабетиков до людей с болезнями щитовидной железы. Ошибочная цель снова привела к настоящему знанию.

Мечников: учёный, а не шарлатан

Среди искателей молодости той эпохи был человек совершенно другого масштаба. Илья Ильич Мечников, русский биолог, работавший в Пастеровском институте в Париже, получил в 1908 году Нобелевскую премию по физиологии и медицине за открытие фагоцитоза — способности особых клеток крови поглощать и уничтожать бактерии. Это было одно из основополагающих открытий иммунологии.

Но последние двадцать лет жизни Мечников посвятил другой проблеме — старости и смерти. В 1903 году в книге «Этюды о природе человека» он впервые употребил слово «геронтология» — наука о старении. Он же предложил понятие «ортобиоз» — правильная жизнь, которая позволит человеку прожить положенный ему природой срок в здоровье и бодрости и умереть естественной, спокойной смертью, когда жизнь будет исчерпана, как засыпает уставший человек.

Мечников был убеждён, что старость в том виде, в каком мы её знаем, — это болезнь. Главную её причину он видел в самоотравлении организма. В толстой кишке человека живут бактерии, вызывающие гниение, и выделяемые ими яды постепенно отравляют весь организм, ускоряя старение. Мечников обратил внимание на то, что болгарские крестьяне, пьющие много кислого молока, часто доживают до глубокой старости. Он предположил, что молочнокислые бактерии, попадая в кишечник, подавляют гнилостные и тем самым замедляют старение. Сам Мечников ежедневно пил простоквашу, приготовленную на особой «болгарской палочке». Мода на кисломолочные продукты, которую он вызвал, охватила всю Европу.

Над теорией Мечникова долго посмеивались. Сам он умер в 1916 году в возрасте семидесяти одного года — не так уж много для человека, который учил побеждать старость. Его гипотеза о самоотравлении в прямом виде не подтвердилась. И на протяжении большей части XX века её вспоминали как курьёз.

А потом произошёл поворот. В конце XX — начале XXI века учёные обнаружили, что бактерии, живущие в нашем кишечнике, — микробиота — влияют на организм гораздо сильнее, чем кто-либо думал. Они участвуют в пищеварении, в работе иммунной системы, даже в работе мозга. С возрастом их состав меняется, и это связано с воспалением, слабостью, болезнями старости. В обновлённом перечне признаков старения, опубликованном в 2023 году группой Карлоса Лопеса-Отина, о котором мы говорили во введении, двенадцатым признаком назван дисбиоз — нарушение состава микробиоты. Авторы приводят результаты опытов: пересадка кишечных бактерий от здоровых мышей мышам с ускоренным старением продлевала им здоровую жизнь и саму жизнь, а пересадка микробиоты от молодых мышей старым улучшала у последних работу мозга и иммунитета.

Мечников ошибся в деталях. Но он угадал направление — на сто лет раньше, чем наука смогла его проверить. Это ещё одна закономерность, которую стоит запомнить: в истории мечты о бессмертии ошибочное средство нередко указывает на верное направление.

Бессмертное сердце цыплёнка

В те же годы в Нью-Йорке шёл эксперимент, который, казалось, доказывал, что смерть — не судьба живой материи, а лишь судьба организма.

Алексис Каррель, французский хирург, работавший в Рокфеллеровском институте, получил в 1912 году Нобелевскую премию за разработку методов сшивания кровеносных сосудов. В том же году он начал опыт, который прославил его ещё больше. Он взял клетки из сердца куриного эмбриона и стал выращивать их в питательной среде, регулярно пересаживая и подкармливая. Клетки делились и делились. Прошёл год, другой, десять лет. Курица живёт от силы лет пятнадцать, а культура клеток в лаборатории Карреля продолжала жить. Газеты писали о «бессмертном сердце цыплёнка», ежегодно сообщая о его очередном дне рождения. Опыт продолжался тридцать четыре года — дольше, чем жил сам Каррель, — и был прекращён лишь в 1946 году.

Вывод, который делали из этого опыта, казался неопровержимым. Клетки сами по себе бессмертны. Если создать им правильные условия, они будут жить вечно. Старость и смерть — не свойство клетки, а результат того, что в организме условия для клеток со временем ухудшаются. Значит, если научиться поддерживать в организме правильную среду, можно жить вечно.

Этот вывод держался полвека — пока в 1961 году американский биолог Леонард Хейфлик вместе с Полом Мурхедом не показал, что он неверен. Хейфлик выращивал нормальные клетки человека и обнаружил, что они делятся не бесконечно, а лишь ограниченное число раз — примерно пятьдесят. После этого деление прекращается, и клетки стареют. Это явление получило название «предел Хейфлика». Почему же клетки Карреля жили вечно? Скорее всего, при регулярном «кормлении» культуры питательной средой, приготовленной из куриных эмбрионов, в неё постоянно попадали свежие живые клетки. «Бессмертное сердце» было, по всей видимости, ошибкой методики — возможно, неосознанной.

Но и эта ошибка обернулась открытием. Предел Хейфлика заставил учёных искать, что именно отсчитывает число делений клетки. Ответ нашли через несколько десятилетий: это теломеры — концевые участки хромосом, которые укорачиваются при каждом делении. Когда они становятся слишком короткими, клетка перестаёт делиться. В перечне Лопеса-Отина укорочение теломер — один из основных признаков старения. А вопрос о том, можно ли снять этот предел, не вызвав при этом рака, — один из главных вопросов, к которым мы вернёмся в третьей части книги.

Богданов: последний опыт

Самая трагическая и, может быть, самая значительная фигура эпохи омоложения — русский мыслитель Александр Александрович Богданов. Его история соединяет всё, о чём шла речь в первой части книги: научную мечту Просвещения, фёдоровское «общее дело», революционный энтузиазм — и цену, которую приходится платить, когда мечта опережает знание.

Богданов — псевдоним, настоящая фамилия его была Малиновский — был человеком необыкновенно разносторонним. Врач по образованию, философ, экономист, один из основателей партии большевиков и одно время ближайший соратник Ленина, с которым затем разошёлся. Автор «Тектологии» — «всеобщей организационной науки», в которой многие видят предвестие кибернетики и теории систем. И автор утопического романа «Красная звезда» (1908), в котором земной революционер попадает на Марс, где уже построено совершенное социалистическое общество.

В этом романе есть деталь, которая станет судьбой автора. Марсиане продлевают себе жизнь и сохраняют силы, регулярно обмениваясь кровью друг с другом. Молодые передают старым свою жизненную силу, старые молодым — свою устойчивость к болезням, и все вместе становятся крепче. Для Богданова это было не просто фантастическим допущением, а выражением его идеи «физиологического коллективизма». Если люди в справедливом обществе делятся друг с другом трудом и знаниями, почему бы им не делиться и самой жизнью? Обмен кровью становился биологической формой братства — почти буквальным воплощением фёдоровского «общего дела» в физиологии.

В 1920-х годах Богданов отошёл от политики и вернулся к медицине. В 1924 году он начал ставить опыты по обменному переливанию крови — сначала на себе и на добровольцах из числа друзей. В них, по свидетельствам, участвовала и сестра Ленина, Мария Ульянова. Богданов утверждал, что после переливаний чувствует себя бодрее, лучше видит, легче работает. В 1926 году при поддержке государства в Москве был открыт первый в мире Институт переливания крови, и Богданов стал его директором.

Особенно интересно, как Богданов сам понимал свою задачу. В 1927 году он выпустил книгу «Борьба за жизнеспособность», и её первая глава — один из самых трезвых текстов всей эпохи омоложения. Богданов начинает с того, что отвергает само слово «омоложение». Оно, пишет он, «связано с неточными и устарелыми понятиями, перешедшими к нам из тех времен, когда с наивным мужеством незнания алхимики упорно отыскивали „философский камень“ или „жизненный эликсир“». Вернуться к молодости невозможно: «Чистое возвращение к пройденным фазам вообще невозможно или бесконечно мало вероятно в силу основной необратимости процессов развития». Да и не нужно: «не всем хороша молодость, не к одному голому упадку сводится и старость». У старого организма есть свои преимущества — устойчивость к некоторым болезням, уравновешенность, зрелость нервной системы.

Поэтому Богданов предлагает другую постановку вопроса. Задача не в том, чтобы вернуть молодость, а в том, чтобы «поддерживать и повышать жизнеспособность по всем направлениям». И тогда борьба со старостью оказывается не особой магией, а продолжением всей медицины и гигиены. Богданов приводит расчёт, который и сегодня звучит современно: у животных, близких к человеку, нормальная продолжительность жизни в пять-шесть раз превосходит период роста; поскольку рост человека заканчивается к двадцати двум — двадцати пяти годам, «наша жизнь должна бы продолжаться 120–140 лет». Он даже указывает на причины, по которым цивилизация сокращает жизнь, — нехватку сна, напряжение, дурной воздух, табак. Человек, писавший это, был далёк от наивности Воронова или Бринкли.

И всё же его метод опередил знания своего времени. Богданов, как и его современники, знал о группах крови, открытых в начале века, и учитывал их. Но он не знал, что совместимость крови определяется не только группой. Резус-фактор будет открыт лишь в 1940 году, а многие другие системы совместимости — ещё позже.

Весной 1928 года Богданов провёл одиннадцатое по счёту, по большинству свидетельств, переливание. Донором был студент, больной малярией и туберкулёзом: Богданов, по-видимому, хотел проверить, может ли его собственная кровь помочь больному, а кровь больного — передать ему устойчивость. Обмен прошёл тяжело. У Богданова началась острая реакция — по всей видимости, из-за несовместимости крови. Через две недели, 7 апреля 1928 года, он умер. Ему было пятьдесят четыре года. Студент, получивший его кровь, выздоровел.

Смерть Богданова вызвала множество толков. Одни считали её самопожертвованием учёного, другие — следствием безрассудства, третьи искали за ней политическую подоплёку. Скорее всего, это была трагическая медицинская ошибка, неизбежная при том уровне знаний. Но в ней есть пронзительная логика, которую мы видели уже не раз: человек, открывший путь, погибает на самом его начале. Бэкон умер от опыта с замораживанием, Декарт — не дожив до обещанной долгой жизни, Богданов — от метода, который должен был продлить жизнь. Институт переливания крови, который он основал, существует и сегодня. Переливание крови стало одним из самых распространённых медицинских методов, спасающих миллионы жизней. Но не тех, ради которых его придумал Богданов.