Человек в поисках бессмертия

Восток: когда бесконечная жизнь становится проблемой

Если смотреть на карту только с европейской стороны, легко решить, что все культуры хотели одного и того же — жить вечно. Индия показывает, что это не так. Здесь мы встречаемся с поразительным поворотом: главная беда человека — не смерть, а то, что она никак не наступает окончательно.

Индийские традиции, сложившиеся к середине первого тысячелетия до нашей эры, исходят из того, что живое существо после смерти рождается снова, и снова, и снова. Этот круговорот перерождений называется сансарой, и характер каждой следующей жизни определяется кармой — суммой поступков в предыдущих. Здесь смерть не отменяет существования, она лишь переносит его в новое тело. Бесконечность гарантирована, вопрос только в том, какая. А поскольку любая жизнь в сансаре полна страданий — болезни, старости, разлуки с любимым, встречи с ненавистным, — бесконечная череда жизней оказывается не наградой, а ловушкой. Цель индийских учений, в том числе буддизма, — не продолжить существование, а выйти из круговорота.

Но было бы ошибкой считать, что буддизм просто отвергает долгую жизнь. Отношение к ней здесь тоньше, чем кажется на первый взгляд.

Во-первых, долгая жизнь в буддийской картине мира — это благо, хотя и не высшее. Среди существ сансары есть боги, дэвы, обитающие в небесных мирах, и их жизнь длится невообразимо долго — по канонической космологии, тысячи «божественных» лет, что по человеческому счёту составляет десятки миллионов, а в высших мирах — целые эпохи мира. Рождение среди богов — награда за благую карму, плод накопленных заслуг. Долголетие входит и в число обычных благ, которых желают людям: в буддийских странах до сих пор произносят традиционное благопожелание о долгой жизни, красоте, счастье и силе. Долгая жизнь не греховна и не постыдна. Она хороша — просто недостаточна. Даже боги, исчерпав заслуги, умирают и рождаются снова, а значит, их многотысячелетнее блаженство — всё ещё часть того же круговорота.

Во-вторых, сама цель буддизма, освобождение от сансары, описывается в древних текстах языком бессмертия. Нирвана в палийском каноне называется амата — «бессмертное», «не знающее смерти». Это родственник санскритского слова амрита, которым в индийской мифологии называли напиток бессмертия богов — тот самый нектар, ради которого боги и асуры, по преданию, пахтали мировой океан. Когда, согласно канону, Будда после пробуждения решается проповедовать, он говорит, что для тех, кто способен слышать, открыты врата бессмертного. Нирвана — это не уход в ничто и не продолжение жизни в лучшем мире, а выход за пределы самой пары «рождение — смерть». Того, кто не рождается, смерть настигнуть не может.

В-третьих, в одном из самых известных текстов канона, повествующем о последних днях Будды, есть эпизод, который трудно читать равнодушно. Будда говорит своему ученику Ананде, что тот, кто в совершенстве развил определённые духовные силы, мог бы при желании прожить целую кальпу — эпоху мира. Он повторяет это трижды, словно ожидая просьбы. Ананда не понимает намёка и молчит, и Будда объявляет, что скоро уйдёт. Позже, когда Ананда спохватится и попросит учителя остаться, будет уже поздно. Комментаторы толкуют этот эпизод по-разному, но сама сцена показывает: долгая жизнь была возможна и даже желательна — хотя бы ради учеников, которым учитель был нужен. Буддизм не говорит, что продлевать жизнь плохо. Он говорит, что этого мало.

Почему всё это важно для нашей книги? Индийские традиции дают европейской мечте о бессмертии самый серьёзный вызов, который она знает. Они спрашивают: а что, если бесконечное существование само по себе не решает проблему? Что, если человек, живущий вечно, остаётся таким же несчастным, только дольше? Мы вернёмся к этому вопросу в последней главе, когда будем говорить о том, каким окажется мир, в котором старение побеждено. Он не опровергает мечту о долгой жизни — буддизм, как мы видели, её не опровергает. Но он напоминает, что продолжительность жизни и её смысл — разные вещи.

Вернуться: тело воскресает

Третий путь на нашей карте — воскресение. Он кажется близким к бессмертию души, но на деле устроен совсем иначе, и для нашей книги это различие принципиально.

Иудаизм, христианство и ислам изначально обещали не просто вечную жизнь души, а воскресение мёртвых во плоти. В книге пророка Иезекииля есть знаменитое видение: поле, усеянное сухими костями, которые по слову Бога соединяются, обрастают жилами и плотью и оживают. Апостол Павел в Первом послании к Коринфянам посвящает воскресению тела целую главу. Ислам говорит о Дне воскресения, когда Бог восстановит людей из праха. Многие верующие сегодня этого не помнят, но учение о бессмертной душе пришло в христианство во многом из греческой философии и долго сосуществовало с более древней, библейской надеждой на воскресение тела.

Для нас важно вот что. Платоновская душа спасается от тела. Библейский человек спасается вместе с телом. Здесь человек — не дух, временно запертый в материи, а живое существо, неотделимое от своей плоти, и спасение должно вернуть его целиком. Эта идея оказалась неожиданно близкой материалистическому взгляду на человека — и именно поэтому, как мы увидим, именно она через много веков станет отправной точкой для Николая Фёдорова и его проекта воскрешения силами науки.

Но у воскресения есть проблема, которую заметили ещё первые христианские богословы. Если тело разложилось, а его вещество рассеялось по миру — стало землёй, травой, телом животного, а может быть, и телом другого человека, — то из чего его воскрешать? И будет ли человек, собранный заново, тем же самым человеком или лишь его точной копией? Богословы II–V веков, от Афинагора до Блаженного Августина, всерьёз разбирали даже такой мрачный случай: что, если частицы одного человека через пищу стали частью другого? Кому они достанутся при воскресении? Кейв отмечает, что большинство философов до сих пор считают: если нечто полностью перестало существовать, то любая его новая версия, сколь угодно похожая, — лишь копия.

Этот старый богословский вопрос — тот же самый, который сегодня задают крионике и загрузке сознания. Будет ли размороженный через двести лет человек мной? Будет ли мной программа, воспроизводящая все связи моего мозга? Древние спорщики о воскресении, сами того не зная, начали разговор, который продолжится в главах 11 и 17 нашей книги.

Остаться: наследие

Четвёртый путь на карте самый скромный и, может быть, самый честный. Он не обещает ни продолжения жизни, ни возвращения. Он обещает только, что нечто от нас останется в мире после нашей смерти.

Греческий эпос знал этот ответ лучше всех. В «Илиаде» Ахиллу предсказано, что у него есть выбор: вернуться домой и прожить долгую безвестную жизнь или остаться под Троей, погибнуть молодым и обрести бессмертную славу. Ахилл выбирает славу. Для гомеровского героя это не трагедия, а единственное подлинное бессмертие, доступное смертному: имя, которое будут повторять певцы. Как мы видели, позже, в Аиде, тень Ахилла, кажется, жалеет о своём выборе. Но поэма, сохранившая его имя на три тысячи лет, словно доказывает, что выбор был верным.

Римский поэт Гораций выразил ту же мысль в оде, ставшей образцом для целой литературной традиции: «Я воздвиг памятник прочнее меди… Нет, весь я не умру». Русскому читателю эти слова знакомы по Державину и особенно по Пушкину: «Нет, весь я не умру — душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит». Наследие может быть разным: дети и внуки, построенный город, научное открытие, книга. Но логика у него одна. Человек смертен, а сделанное им — нет, или, по крайней мере, оно живёт дольше.

Этот ответ — то, с чем в конце концов остаётся Гильгамеш. Растение унесено змеёй, бессмертия не будет, но перед ним стоят стены Урука, которые он построил. Проблема наследия в том, что оно утешает только того, кто готов отождествить себя со своими делами. Вуди Аллен, американский кинорежиссёр, однажды заметил, что не хочет достичь бессмертия благодаря своим фильмам — он хочет достичь его, не умирая. В этой шутке — вся слабость четвёртого пути. Стены Урука стоят, но Гильгамеш их не видит.

Бороться: голос меньшинства

Остаётся последняя, пятая область карты, и она самая маленькая. Здесь собраны те, кто не согласился ни принять смерть, ни переждать её, ни дождаться воскресения, ни утешиться памятью потомков. Те, кто решил, что смерть можно победить здесь, в этом теле, усилием человеческого разума и человеческих рук.

Самую последовательную программу такого рода в древнем мире создал китайский даосизм. Его идеалом были сянь — бессмертные, люди, которые с помощью особых практик достигли физического бессмертия или такого долголетия, что разница стала несущественной. Путь к этому лежал не через веру и не через милость богов. Он лежал через работу над собой: дыхательные упражнения, гимнастику, особую диету — иные даосы отказывались от злаков, — и, главное, через снадобья. Даосский мыслитель Гэ Хун, живший в IV веке и собравший в своём трактате «Баопу-цзы» всё, что тогда было известно о достижении бессмертия, приводит формулу, в которой выражен дух всей этой традиции: моя судьба во мне, а не на небесах. Бессмертию, по Гэ Хуну, можно научиться. Это вопрос знания и метода, а не веры.

В Индии схожую роль играла расаяна — раздел аюрведы, посвящённый омоложению и продлению жизни, а позже и индийская алхимия, работавшая, как и китайская, со ртутью. Даже в обществе, где высшей целью считалось освобождение от круговорота жизней, нашлось место для людей, всерьёз искавших способ продлить земное существование.

О том, к чему привели эти поиски, — а привели они в том числе к тому, что несколько китайских императоров, по всей видимости, отравились эликсирами бессмертия, — мы поговорим в следующей главе. Пока важно другое. Окинем взглядом всю карту. Из пяти стратегий четыре предлагают так или иначе смириться со смертью: объявить её безразличной, переждать в виде души, отложить до воскресения или обойти с помощью наследия. Только одна бросает смерти прямой вызов. И эта линия на протяжении почти всей истории оставалась маргинальной — занятием алхимиков, отшельников и чудаков, которым большинство либо завидовало, либо посмеивалось над ними.

Именно эта маргинальная линия — главный герой нашей книги. Её история — это история людей, которые не захотели довольствоваться утешениями. Они ошибались чаще, чем оказывались правы, их средства нередко были нелепыми, а иногда и смертельными. Но в конце концов именно эта линия привела к науке о старении, которой мы обязаны тем, что живём вдвое дольше своих прадедов.

В конце XIX века русский мыслитель Николай Фёдоров, скромный библиотекарь Румянцевского музея, нашёл для этого различия точную формулу. Вера, писал он, считает бессмертие фактом. Критическая философия, начиная с Канта, считает его лишь мыслью — тем, что можно мыслить, но нельзя знать. Обе ошибаются. «На самом же деле бессмертие не может быть признано ни субъективным только, ни объективным: оно проективно». Бессмертие — не то, что есть, и не то, что можно лишь вообразить. Это то, что нужно сделать.

С этого слова — проект — начинается настоящая история нашей книги. Но прежде чем дойти до Фёдорова, нам придётся вернуться на две тысячи лет назад, к тем, кто искал бессмертие в тиглях и ретортах.

Глава 2. Эликсиры

Император, который боялся смерти

В 221 году до нашей эры правитель царства Цинь завершил дело, которое не удавалось никому до него: после столетий войн он объединил Китай под своей властью. Он принял титул, которого прежде не существовало, — Цинь Шихуан, «первый император». Он унифицировал письменность, меры веса и длины, ширину колеи повозок, начал строить стену, которая станет Великой. Он мог приказать почти всё — кроме одного. Он не мог приказать себе не умирать.

Этот человек, перед которым трепетала вся страна, боялся смерти так, что, по словам историка Сыма Цяня, при нём запрещалось даже произносить это слово. Император окружил себя магами — фанши, — которые обещали ему снадобья бессмертия. Самый знаменитый из них, Сюй Фу, рассказал, что далеко в Восточном море лежат острова, где живут бессмертные, а среди них — гора Пэнлай. Там растёт трава вечной жизни. Император снарядил экспедицию: несколько тысяч юношей и девушек отправились с Сюй Фу за море. Экспедиция вернулась ни с чем, и Сюй Фу объяснил неудачу тем, что путь преграждали огромные морские чудовища. Император дал ему новые корабли, новых людей, лучников против чудовищ. Из второго плавания Сюй Фу не вернулся вовсе. Китайская и японская легенды утверждают, что он доплыл до Японии и остался там, так и не решившись предстать перед императором с пустыми руками.

Поиски шли и на суше. В 2002 году археологи, раскапывавшие древний колодец в уезде Лие на юге Китая, нашли тысячи деревянных дощечек — делопроизводство циньской эпохи. Среди них, как сообщили позже исследователи, оказались распоряжения императорского двора разыскивать снадобья бессмертия и ответы местных властей: в одной деревне такого снадобья пока не нашли, в другой нашли травы, которые, возможно, подойдут. Поиск бессмертия был поставлен на государственную ногу, как сбор налогов.

В 210 году до нашей эры, во время очередной поездки по стране, Цинь Шихуан умер. Ему было около пятидесяти лет. Сыма Цянь, писавший примерно через сто лет, рассказывает, что в гробнице императора устроили реки и моря из ртути, которые с помощью механизмов текли по модели его владений. Гробница до сих пор не вскрыта, но, когда в конце XX века учёные измерили содержание ртути в почве над курганом, оно оказалось в несколько раз выше, чем в окрестностях. Рассказ древнего историка, похоже, не был выдумкой.

А была ли ртуть только в гробнице? Многие историки считают, что император принимал пилюли с ртутью — в даосской традиции её соединения считались одним из главных средств продления жизни. Если так, то, возможно, именно эликсир бессмертия и сократил его жизнь. Доказать это нельзя: тело не исследовано, а свидетельства о последних месяцах императора скудны. Но эта версия так хорошо вписывается в дальнейшую историю китайской алхимии, что о ней трудно не думать.

Логика эликсира: подобное даёт подобное

Сегодня легко посмеяться над людьми, которые глотали ртуть ради вечной жизни. Но давайте посмотрим на их рассуждения, и окажется, что глупыми они не были.

Древний алхимик наблюдал мир и видел, что одни вещи тленны, а другие нет. Дерево гниёт, мясо разлагается, железо ржавеет. А золото — нет. Его можно сколько угодно держать в воде, в земле, в огне: оно остаётся тем же. Если человеческое тело тленно, а золото вечно, то почему бы не передать телу свойство золота? Если съесть нетленное, может быть, станешь нетленным сам. Это рассуждение по аналогии, на котором держалась вся донаучная медицина: подобное порождает подобное. Сердце льва даёт храбрость, а вечный металл — вечность.

Ещё удивительнее была киноварь — красный минерал, который мы сегодня называем сульфидом ртути. Красный, как кровь, как жизнь, как огонь. Если его нагреть, он исчезает, а на его месте появляется блестящая жидкость — ртуть, живое серебро, металл, который течёт и движется, словно живой. А если ртуть снова соединить с серой, она опять превратится в красный порошок. Перед глазами алхимика вещество умирало и возрождалось, меняло облик и возвращалось к себе. Где ещё искать тайну победы над смертью, как не в веществе, которое само умеет её побеждать?

Даосский мыслитель Гэ Хун, о котором мы упоминали в предыдущей главе, в своём трактате «Баопу-цзы» прямо ставил эти два вещества выше всех прочих средств. Травы, писал он, могут продлить жизнь, но сами гниют, сгорают, разлагаются — как же они дадут человеку то, чего не имеют сами? А киноварь и золото, переплавленные и превращённые в «золотой эликсир», сохраняют свою природу вечно, и тот, кто их примет, обретёт ту же природу.

Обратите внимание: это не вера и не молитва. Это теория, у которой есть исходные наблюдения, механизм и проверяемое предсказание. Перед нами первая в истории попытка подойти к бессмертию рационально — как к задаче о свойствах вещества. Ошибочной была не логика, а посылка: тело не усваивает свойства того, что поглощает. Золото проходит через организм, не сделав его вечным, а ртуть разрушает почки, печень и мозг. Но чтобы это узнать, нужно было проверить. И проверяли — на императорах.

Китай: от тигля к телу

Самые дорогие эксперименты в истории алхимии ставились при династии Тан, в VII–X веках. Это была эпоха расцвета китайской культуры, время великих поэтов и космополитической столицы Чанъань. Императоры Тан возводили свой род к Лао-цзы, легендарному основателю даосизма, и даосские алхимики были при дворе желанными гостями.

Последствия оказались печальными. По подсчётам историков науки, от четырёх до шести танских императоров, вероятно, умерли от отравления эликсирами бессмертия, а многие сановники подорвали здоровье. Хроники описывают знакомую врачам картину: раздражительность, жар, кожный зуд, приступы гнева, затем слабость и смерть. Самое поразительное — то, как эти симптомы истолковывались. Жар и зуд считались признаками того, что эликсир действует, что тело начинает преображаться, освобождаясь от смертной природы. Чем хуже становилось императору, тем ближе, казалось, было бессмертие.

В этом механизме самообмана нет ничего специфически китайского. Он будет повторяться на протяжении всей нашей истории: если результат противоречит обещанию, его можно перетолковать как подтверждение. Ухудшение — это «очищение», побочный эффект — «перестройка организма», отсутствие эффекта — «недостаточная доза». Сегодняшний читатель узнает эти объяснения по рекламе многих чудодейственных средств.

Неудачи не остановили поиск, но привели к открытиям, которых никто не ждал. В алхимических лабораториях смешивали самые разные вещества, и однажды смесь селитры, серы и древесного угля повела себя неожиданно. Даосский трактат, составленный, вероятно, в IX веке, предостерегает от некоторых опытов: были случаи, когда смесь этих веществ вспыхивала так, что у экспериментаторов обгорали руки и лица, а дом сгорал дотла. Так в поисках эликсира жизни был изобретён порох — одно из самых смертоносных изобретений в истории человечества. Трудно придумать более горькую иронию.

К концу эпохи Тан даосы всё яснее понимали, что «внешний эликсир» — вайдань, снадобье, изготовленное в тигле, — слишком опасен. И тогда произошёл поворот, который стоит запомнить. Алхимия не была отброшена. Она переселилась внутрь человека. Возникла «внутренняя алхимия», нэйдань: тело само стало тиглем, дыхание — огнём, жизненная энергия — ртутью и свинцом, а эликсир бессмертия предстояло выплавить не в печи, а в медитации и дыхательных упражнениях. Язык остался прежним, химическим, но вещества превратились в символы.

Этот поворот кажется частной историей даосизма, но он показывает общую закономерность. Когда обещание раз за разом не сбывается, у мечты есть два пути: отказаться от себя или перенести цель туда, где её невозможно опровергнуть. Буквальное бессмертие тела становится «духовным бессмертием», вещественный эликсир — метафорой внутреннего совершенствования. Цель отступает в символ, и её больше нельзя проверить. Мы ещё увидим, как этот же манёвр повторится в других эпохах.

Через арабский мир

Европа узнала об алхимии не из Китая, а через арабский мир, который унаследовал греческую традицию Александрии и развил её. Уже само слово, ставшее в европейских языках синонимом снадобья бессмертия, пришло оттуда: арабское аль-иксир обозначало чудесный порошок, способный превращать металлы и исцелять болезни. Корень у него, по всей видимости, греческий — сухой порошок, которым присыпали раны.

Арабские алхимики сделали то, чего не хватало их предшественникам: превратили алхимию в лабораторное ремесло. С именем Джабира ибн Хайяна, жившего в VIII веке, связан огромный корпус текстов о перегонке, кристаллизации и классификации веществ. Ар-Рази, персидский врач рубежа IX–X веков, описывал лабораторную посуду и процессы так подробно, что его труды читаются как руководство по химии. Его больше интересовало лечение, чем бессмертие, и это знаменательно: в его руках алхимия начала превращаться в фармацию.

В XII веке, когда в Испании и Сицилии началась волна переводов с арабского на латынь, алхимия пришла в Европу. Первый алхимический трактат был переведён на латынь в 1144 году — с этого года, можно сказать, начинается европейская история поиска философского камня.

Европа: камень и эликсир

В европейской алхимии сложились две связанные мечты. Философский камень должен был превращать неблагородные металлы в золото. Эликсир жизни должен был исцелять все болезни и продлевать жизнь — иногда до бесконечности. Нередко это было одно и то же вещество: то, что «исцеляет» металлы, доводя их до совершенства золота, должно было исцелять и человека.

Одним из первых, кто заговорил о продлении жизни как о задаче знания, был английский монах-францисканец Роджер Бэкон, живший в XIII веке. Бэкон был поразительно смелым мыслителем: он писал о том, что знание нужно проверять опытом, мечтал о летательных машинах и кораблях без гребцов. Он же верил, что старение — не неизбежный закон, а следствие ошибок образа жизни и что его можно замедлить. Библейские патриархи, рассуждал он, жили по девятьсот лет; значит, человеческое тело на это в принципе способно, и задача в том, чтобы найти утраченные средства. Через три с половиной столетия его тёзка Фрэнсис Бэкон превратит эту мысль в программу науки — об этом пойдёт речь в следующей главе.

В XVI веке алхимия встретилась с медициной в лице Парацельса — швейцарского врача, бунтаря и скандалиста, сжигавшего на площади книги древних медицинских авторитетов. Парацельс считал, что задача алхимии — не делать золото, а готовить лекарства, и активно использовал в лечении минеральные вещества: ртуть, сурьму, мышьяк. Ему принадлежит мысль, ставшая основой токсикологии: всё на свете яд, и ничто не лишено ядовитости; только доза делает вещество лекарством. Современники приписывали ему обладание эликсиром жизни. Парацельс умер в 1541 году в возрасте сорока семи лет.

У этой истории есть и мифологическая сторона, которая показывает, как легенда о бессмертии нарастает на реальной биографии. Николя Фламель был вполне реальным человеком — парижским переписчиком книг и торговцем, жившим в XIV — начале XV века и умершим в 1418 году. Он был богат, жертвовал на церкви и больницы и, насколько можно судить по документам, никакой алхимией не занимался. Но в начале XVII века появилась книга, будто бы написанная им самим, где рассказывалось, как он раскрыл тайну философского камня. Дальше легенда развивалась сама: Фламель не умер, а лишь инсценировал смерть, его видели в Индии, он жив и сейчас. В XVIII веке такая же слава окружала загадочного графа Сен-Жермена, который появлялся при европейских дворах, рассказывал о событиях давно минувших веков как очевидец и позволял слухам о своём бессмертии расти. Умер он в 1784 году — впрочем, и тут нашлись люди, утверждавшие, что видели его позже.

Были и жертвы. Диана де Пуатье, возлюбленная французского короля Генриха II, славилась тем, что и в шестьдесят лет выглядела молодой. Говорили, что её секрет — «питьевое золото», раствор золота, который считался эликсиром молодости. В 2009 году французские учёные исследовали останки, предположительно принадлежащие Диане, и обнаружили в её волосах концентрацию золота, в сотни раз превышающую норму. По их заключению, хроническое отравление золотом вполне могло объяснить и её знаменитую бледность, и хрупкость костей, и, возможно, смерть. Эликсир молодости сохранял её облик — и убивал её.

К этому же времени относится и самая знаменитая легенда о вечной молодости — об испанском конкистадоре Хуане Понсе де Леоне, который будто бы открыл Флориду в поисках источника молодости. Эту историю до сих пор рассказывают туристам, но историки её не подтверждают. В документах самого Понсе де Леона источник молодости не упоминается: он искал новые земли, золото и рабов. Связь его имени с источником появилась уже после его смерти, у испанских хронистов, и, похоже, поначалу была скорее насмешкой над легковерием конкистадора. Миф о бессмертии здесь снова нарос на реальную биографию — только на этот раз задним числом.

Что осталось на дне тигля

Ни эликсира жизни, ни философского камня никто так и не нашёл. Тысячи людей на протяжении двух тысячелетий потратили жизни, состояния, а иногда и здоровье на поиски того, чего не существует. Если подводить итог по прямому результату, алхимия бессмертия — история полного провала.