Письма: 1912–1922

Клайв сегодня уехал в Лондон на обед с Роджером, Дунканом и мисс Стайн121. Роджер был здесь в воскресенье, и воздух буквально наэлектризован дискуссиями об искусстве. Они считают, что продвигаются вперед. Не знаю. Взгляды Роджера, конечно, более зрелые, чем наши. Он – на одном полюсе, Клайв – на другом, а я застряла где-то посередине на довольно зыбкой почве, но никто из нас на самом деле не согласен с Леонардом, что бы тот ни утверждал; Дункан говорит, что заявлять о его согласии – наглая ложь. Так что твоему мужу лучше пересмотреть свою позицию. Полагаю, мы будем спорить до скончания века.

Считается, что манера Дункана совершенствуется, и я нахожу его последние работы очень хорошими. В конце концов, есть надежда, что он и окажется тем самым долгожданным британским гением. Слышала, будто Этчеллз как раз обустраивается в Лондоне, так что к нашему возвращению он наверняка насядет на нас. Будет очень странно снова вернуться в самую гущу событий.

Ты уже определилась с планами на будущее после всех этих противоречивых советов [по поводу деторождения] или еще нет?

Твоя ВБ

658: Оттолин Моррелл

Пятница [7 марта 1913] / Клиффордс-инн, 13

Моя дорогая Оттолин,

к сожалению, 22-го мы уже обещали поехать к Гиллам, хотя было бы куда приятнее вместо этого навестить тебя. Мне всегда безумно трудно разговаривать с художниками, а уж когда они сами начинают говорить, все это оказывается слишком философским, религиозным и глубокомысленным.

Надеемся, ты пригласишь нас снова.

Последние шесть недель Лондон напоминает сущий ад. При любой возможности мы прячемся в Эшеме – впрочем, и у Лондона есть свое очарование, особенно у Стрэнда. Собираешься ли ты возвращаться? Чем ты занимаешься? Полагаю, ты уже прочла все книги, достойные прочтения, и, надеюсь, начинаешь подумывать о том, чтобы написать собственную. Такое ощущение, что у всех сейчас вот-вот выйдут книги, – у Дезмонда они рождаются сразу тройнями. Мне рассказывают жуткие истории о том, как Молли и Дезмонд встают в пять утра и пишут по шесть часов кряду у открытого окна, чтобы сохранить ясную голову.

Искренне твоя, ВВ

659: Леди Роберт Сесил (Нелли)

11 марта [1913] / Отель «Queen», Манчестер

Дорогая Нелли122,

нет смысла говорить, как я рада, что тебе понравилась книга Леонарда [«Деревня в джунглях»] – тебе, как никому, известны глубокие и тайные пороки авторов.

Пишу лишь для того, чтобы предостеречь тебя от визита в Клиффордс-инн прямо сейчас, если только тебе не доставляет удовольствие созерцать таблички на дверях и бидоны с молоком. (Кстати, барышня из дома напротив, которая кормит голубей, на днях швырнула кусок хлеба и при ясном свете, не задернув штор, бросилась в объятия молодого человека; поскольку они пребывали в таком положении целых десять минут, мы заключили, что они любят друг друга. Л. считает, что было бы опрометчиво утверждать, будто они помолвлены.)

Я с восторгом узнаю в твоем описании портрет Беатрисы123. Если она дочитала книгу до конца, значит, на ее счету теперь 23 прочитанных тома, не считая Библии и «Истории Церкви», которые ее заставляли читать под палкой.

Мы ездим по фабрикам; сегодня мы провели восемь часов, обходя цеха, и я ужасно хочу спать. Не понимаю, почему бедняки не возьмут ножи и не выгонят нас из наших домов. Они стоят по восемь часов, обвязывая по шесть гроссов124 банок с вареньем.

Мы вернемся через десять дней, и надеюсь, тогда ты заглянешь к нам.

Искренне твоя, ВВ

659a: Дункану Гранту

Воскресенье [16 марта 1913] / В поезде под Эдинбургом

Мой дорогой Дункан,

вокруг нас уже вовсю начали говорить по-шотландски, что напомнило мне о тебе: ты ведь, кажется, родился в Эдинбурге, если только не в Рангуне125. Мы чудесно проводим время – не знаю, как долго можно выдержать созерцание станков и фабрик, но пока это потрясающе интересно: печенье, мыло, варенье, сапоги, мебель, прачечные, одежда… Существует около семнадцати разных станков для изготовления одной пары ботинок, и несчастные бедняги по восемь часов в день только и делают, что прорезают петли для пуговиц. Хуже всего у них получаются украшения. Литографское дело – сущий кошмар. Они печатают те огромные картины с фруктами и девчушками, что висят в бакалейных лавках. Слои краски накладываются один на другой – иногда до двадцати слоев, – прежде чем получится то, что нужно, и с каждым разом изображение становится все более гладким и отвратительным. А еще они умеют вырезать по дереву самые невероятные фигуры – не думаю, что у рабочего класса много надежд. Мы проводим по восемь часов в день с почтенными лавочниками на пенсии – людьми очень консервативными, религиозными и весьма к нам добрыми. Нас всегда кормят плотным обедом и чаем с мясной закуской, а еще одаривают образцами продукции с каждой фабрики, но нам приходится оставлять все в отеле. Сейчас мы на пути в Глазго, позади – Ливерпуль, Манчестер и Лидс. В этих городах какая-то мания на общественные статуи: на каждой большой площади стоят Альберт126, Гладстон127 и Нельсон128 в чем мать родила, если не считать клочка флага между ног.

Вчера вечером мы видели Сноу129, которая забавно пересказала нам лекцию Роджера в Лидсе. Она ехала домой в трамвае, полном людей, обсуждавших это событие. Одна женщина сказала: «Ну, по крайней мере голос у него приятный». Мужчина ответил: «О, к его манере и голосу претензий нет: в конце концов, ради них я и шел, а не ради смысла», – после чего все они хором согласились, что у Роджера не все дома. Деловой склад ума – вещь престранная. Впрочем, я совершила лишь одну ошибку, спросила, сколько у них в неделе дней: семь или восемь. Оказывается, шесть, но они очень любезны с «дамами», как они их называют, и всегда ведут меня в отдел дамских шляпок.

Леонард в каждом городе получает письма с похвалами его роману, что, согласись, довольно удручающе для меня. Он явно довел Дору130 до отчаяния: «Вы столь живо заставляете меня осознать животность этих людей, их близость к животным и в то же время отличие от них… и заставляете до такой степени прочувствовать тщету и жестокость природы, что, по правде говоря, я не смогла дочитать вашу книгу. Я верю, что есть какой-то способ смотреть в лицо страданиям и вселенской боли, оставаясь счастливой, но я его не нашла… Тропики ужасны… и размышление о них всегда наполняет меня ужасом». Бедняжка – похоже, она совсем плоха. Весь поезд забит театральной труппой мисс Лоррейн131 – большие зады и плоские животы.

Твоя ВВ

660: Кэтрин Кокс

[18 марта 1913] / Гранд-отель, Лестер

Моя дорогая Кэ,

я потеряла очки и почти не вижу, что пишу, но женщина-гинеколог за столом и Леонард у камина строчат, строчат и строчат, так что я решила, что надо и мне. Тебе наверняка хотелось бы узнать мои впечатления о положении рабочего класса. (Причина, по которой я считаю эту даму гинекологом, в том, что, когда я вошла, она указывала на самую нижнюю часть крупной схемы женского тела и говорила печальной пожилой женщине: «Вот это нам и нужно удалить», – яичники, я полагаю.)

Мы уже побывали в Манчестере, Ливерпуле, Лидсе, Глазго, а теперь заканчиваем свою поездку посещением обувной фабрики здесь. В мою голову разом приходит множество ценных мыслей, и это похоже на оттепель: от созерцания машин макушка буквально леденеет. Престранное чувство, ниспосланное провидением, надо полагать, чтобы бедняки вели себя тихо. Самое печальное, что они выглядят вполне добропорядочными и довольными, совсем как старые джентльмены в клубах, если бы те были вконец изношены и пообтрепаны на локтях. Не могу избавиться от мысли, что пламенные реформаторы пролетают совершенно мимо их голов. Но, моя дорогая Кэ, мне ясно как белый день, что ничто, кроме, пожалуй, написания романов, не сравнится с азартом управления массами. Ах, какие письма ты бы получала! На какие задания тебя бы посылали, и люди бы вечно тебе что-то рассказывали, а если бы ты могла ими управлять, то чувствовала бы себя богом. Теперь я понимаю, откуда у Маргарет [Ллевелин Дэвис] и даже у Мэри Макартур132 эта имперская поступь. Моя ошибка была в том, что я путала их деятельность с филантропией. Почему бы тебе по возвращении не пробиться на какой-нибудь пост – через полгода ты бы уже гнала перед собой шесть тысяч беспомощных женщин. Мы с Л. всерьез подумываем о том, чтобы податься в эту стезю. Я имею в виду, что податься надо ему: рецензирование французской поэзии, чем он сейчас и занят, подходит только для сумасбродов, завсегдатаев лечебниц.

Завтра мы возвращаемся. А ты чем занимаешься? Я рада, что тебе понравился роман Л. (Неужели ты не видишь, как неискренне я это говорю, и нечего ухмыляться мне там в Берлине.) Его ужасно много хвалят, но это, похоже, ничего не меняет. Мой роман [«По морю прочь»]… Впрочем, сказав это, я теперь учусь вовремя замолкать – разве не чудесно? Это все заслуга Леонарда.*

В Лондоне десять дней назад все было по-прежнему. Много любви, злости, сплетен об искусстве и постановок опер. Мы ужинаем в «Cock» и видим обычную публику. Впрочем, после Пасхи мы, вероятно, уединимся и заживем благоразумно. Кстати, мы хотим купить лошадь. Как это делается?

Да, я тебя очень люблю и частенько думаю о том, как бы мне хотелось, чтобы моя Медведица сидела напротив. Когда же это случится? Не выходи замуж до тридцати, если вообще надумаешь.

Твоя ВВ

[Текст Леонарда] * Этот камень не в мой огород. См. выше.

661: Гвен Равера

Воскресенье [23 марта 1913] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Дорогая Гвен133,

я и не знала, что ты оскорбила меня – вернее, жителей Лондона. Конечно, твои письма обычно приводят меня в ярость, но это все из-за духа неоязычества134, который в них свирепствует, и я уверена, ты вовсе не собиралась извиняться, хотя дух этот абсолютно невыносим (впрочем, может, оскорбление было вовсе и не в письме).

Как бы то ни было, я бы очень хотела повидаться с тобой во вторник, но мы вернемся только около половины восьмого, а это, боюсь, слишком поздно. Возможно, ты еще будешь проездом, а если нет, вы с Жаком135 должны приехать к нам сюда. Не думаю, что ты когда-либо видела это место – во всяком случае, не видела его обжитым, с чем-то вроде сада: двадцать нарциссов и полдюжины крокусов. Это, бесспорно, самое оживленное место на свете.

Твоя ВВ

Мы, должно быть, были в Харбор-Вью136 как раз перед вами.

662: Вайолет Дикинсон

[Конец марта 1913] / Клиффордс-инн, 13

Моя Вайолет,

мы будем очень рады, если ты придешь к нам на чай в среду. Мы были в разъездах, иначе бы уже сами к тебе заглянули.

Я довольно давно не видела Нессу, но слышала, что ей гораздо лучше, а на следующей неделе они возвращаются в Лондон.

Твоя ВВ

Нет ли у тебя какого-нибудь прекрасного старого издания Джейн Остин, которое ты могла бы мне одолжить?

663: Леонарду Вулфу

Вторник [8 апреля 1913] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Дорогой Мангуст,

сомневаюсь, что это письмо тебя застанет, но я отправляюсь в Родмелл вместе с М[арджори Стрэйчи].

Погода чудесная, но без моего зверька здесь на редкость уныло. Все утро я писала, а днем пересаживала тюльпаны в горшки. Марджори сидела на террасе и составляла генеалогическое древо семьи Остин. Время от времени у нас вспыхивают неистовые споры – она брызжет слюной, а я становлюсь рассеянной, как овца.

По ее мнению, моя книга либо затерялась, либо отвергнута. Боже! Как бы я хотела, чтобы ты был здесь. Роскошный вышел бы день. Получила твою телеграмму – полагаю, новостей нет, так что жду твоего возвращения.

Мы обсудили статью Клайва, Джейн Остин, романы, пессимизм, Роджера – я прервала поток брани в адрес Генри Лэмба, чтобы написать это. По ее словам, он пагубно влияет на Литтона.

Нам пора идти: из-за моей подвернутой пятки плестись будем долго.

Твой обожаемый Мандрил

Всем привет – особенно твоей матери137.

От Леонарда Вулфа

8 апреля 1913 / Лексем, Колинетт-роуд, Патни

Моя дорогая Мэнди [Мандрил],

быть без тебя невыносимо. Я весь день тосковал по тебе и не буду счастлив, пока мы наконец не увидимся. Завтра я вернусь в Эшем, если все останется как есть, ибо делать здесь решительно нечего. Состояние, конечно, чрезвычайно серьезное, и поначалу врачи, похоже, думали, что оно совершенно безнадежно. Однако брат держится на удивление хорошо, учитывая, что у него перелом в двух местах. Температура почти пришла в норму, и утром он даже был в сознании.

Сейчас я собираюсь в больницу – мать уже там.

Я люблю тебя, обожаю тебя и боготворю, Мэнди, и мне в этом мире не нужно ничего, кроме тебя. Прощай, моя дорогая.

Твой М.

663a: Леонарду Вулфу

[9 апреля 1913] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Только что получила твою телеграмму. Телеграфируй пораньше, если не приедешь, чтобы я сама успела выехать. Буду ждать тебя к обеду.

ВВ

664: Ванессе Белл

Четверг [10? апреля 1913] / Эшем [Родмелл, Сассекс]

Дорогая,

надеюсь, с Клайвом все в порядке и тебе не пришлось ехать в Синд [к его родителям]. Пишу, чтобы возложить на тебя кое-какие докучливые обязанности, которые, впрочем, ты вольна не исполнять.

Не могла бы ты отправить книги из библиотеки «Days»138 обратно на Маунт-стрит, 96? Кажется, у тебя три штуки.

Не могла бы ты отдать распоряжения насчет книжных шкафов, чтобы мы могли забрать их, когда заглянем? Они нам позарез нужны здесь, но покупать лишнего не хочется. Мы с таким трудом притащили сюда один глиняный горшок, что больше и пытаться не станем. К тому же миссис Ф[аннелл] покупает горшки для выпечки хлеба, которые, если продырявить им дно [сделать дренаж], подошли бы куда лучше.

Сад делает тебе честь: множество нарциссов, тюльпанов, каких-то кустов и безымянных листьев, а также один прекрасный синий цветок. Мы собираемся купить рододендроны, чтобы сделать живую изгородь, и семена летних растений.

Сейчас здесь Саксон, у него проблемы с зубами. После каждой трапезы он идет их полоскать.

Над домом только что пролетел аэроплан – шумит совсем как моторный омнибус.

Встретимся мы снова или нет – бог весть, но я не забуду ту сцену пылкой любви, которую тебе так и не удалось замять, хоть ты и старалась изо всех сил.

Твоя ВВ

Рэнсом [сосед?] отказывается качать воду, если мы не дадим ему пять шиллингов, как давала ты, так что Фаннеллы снова взялись за дело, и, похоже, между ними всеми идет ожесточенная борьба.

665: Вайолет Дикинсон

Пятница, 11 апреля [1913] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Моя Вайолет,

я была очень рада получить твою весточку, но тебе решительно необходимо купить большие листы бумаги, вроде этого, чтобы на них умещался твой тонкий длинный почерк, если нашей близости суждено и дальше питаться чернилами. Сегодня мы едем в Лондон и хотели бы напроситься к тебе на чай, но, полагаю, ты уже обосновалась в Уэлине139.

Быть может, пригласишь нас часа на три?

Этим летом мы будем жить по большей части здесь, проводя в Лондоне лишь одну неделю из трех.

Детей у нас не будет, хотя мы очень этого хотим; говорят, сначала необходимо провести месяцев шесть или около того за городом.

Впрочем, несмотря на дожди, нет места прекраснее этого. Мы ведем настоящую войну с садом. Он весь изрыт сорняками с корнями в ярд длиной; в конце концов нам пришлось выкопать огромную канаву, набить ее дровами и соломой, засыпать сверху землей и разжечь костер в надежде, что крапива выгорит. После того как мы шесть часов копали и таскали тяжести, так что пот с нас лил ручьем на потеху местным деревенщинам, мы вылили сверху канистру керосина и подожгли… Но тут разразилась буря, которая потушила огонь и так пропитала землю влагой, что теперь придется начинать все сначала. Еще мы перестраиваем террасу и боремся с кротами, кроликами и таинственными болезнями цветов, от которых тюльпаны так и не распустились. Ты должна приехать и дать нам советов. Приедешь?

Мы хотим купить двух лошадей. Можешь кого-нибудь порекомендовать? Нет ли среди твоих знакомых какой-нибудь аристократки-охотницы, которая рассталась бы с чистокровным скакуном при условии, что мы будем его любить? Я знаю только одну такую любительницу охоты, но замужество сделало ее к этому непригодной.

Все утро мы пишем в разных комнатах. Леонард в самом разгаре нового романа [«Премудрые девы»], но как только часы бьют двенадцать, он принимается за статью о рабочем движении для какого-нибудь бледного издания или за рецензию на французскую литературу для «Times», или за историю кооперации140.

Мы рассылаем наши статьи по всему свету – я тоже много пишу для «Times»: рецензии, очерки и биографии покойных дам, – так что надеемся заработать достаточно, чтобы содержать лошадей. Я отправила свою книгу Джеральду, но до сих пор не получила ответа и ожидаю, что ее отвергнут, а это, возможно, не так уж и плохо.141

Нам нужно лишь £2000, чтобы основать лучший журнал, который когда-либо видывал свет. Все хвалят нашу идею, но при этом намекают, что не могут поддерживать банкротов. И тем не менее мы продолжаем взирать на небеса с надеждой.

Две недели мы кочевали с одной северной фабрики на другую, добрались до самого Глазго и навидались всяческих ужасов и чудес. Как ты можешь себе представить, вопросы экономики даются мне нелегко, но Леонард, кажется, способен читать, писать и беседовать с энтузиастами, глазом не моргнув. Похоже, его книга [«Деревня в джунглях»] пользуется огромным успехом, и во всех рецензиях его сравнивают с Киплингом142, но я не замечаю в нем тщеславия истинного автора, а это серьезная причина сомневаться в том, что он таковым является. Я не встречала ни одного писателя, в ком не жило бы непомерное тщеславие, которое в итоге делает его неприступным, как Мередит, чьи письма я как раз читаю; он кажется мне крепким, как старый краб на дне морском.

Пожалуйста, пиши еще. Полагаю, мой характер не улучшается?

Тетя Минна143 прибыла в Клиффордс-инн в пролетке и не смогла из нее выбраться, так что нам пришлось полчаса стоять на Стрэнде вместе с Анджело144, разодетым в ливрею лакея…

Твоя ВВ

666: Ванессе Белл

Пятница, 25 апреля [1913] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Дорогая,

рада узнать, что тебе не нравится Венеция – мне она тоже показалась отвратительной, причем оба раза145. В первый раз это еще можно было списать на мое безумие, но не во второй, так что дело явно не во мне. Полагаю, только в самых глухих ее закоулках можно найти красоту. Новостей у меня немного, да и те лишь сельские. Твой сад делает тебе честь. Обе длинные грядки теперь полны цветов, почти все распустились, и каждый день зацветают новые, кроме пионов: те, что спереди, цветут, а задние – нет.

Мы прикладываем колоссальные усилия. Большую круглую клумбу выжигали два дня, и, к счастью, обошлось без дождя. Я занимаюсь террасой, а завтра мы начинаем копать под деревьями и сажать наперстянку и лакфиоль. Впрочем, работы еще непочатый край: мы намерены полностью обновить газон. К своему ужасу, по приезде мы обнаружили под окнами две новенькие елки, и к каждой привязана записка – дело рук Джин146 и одного безумца, сбежавшего из Истборна. Вопрос в том, как их деликатно убрать. Уверена, ты подскажешь способ. Поскольку они посажены в честь нашей свадьбы и выхода наших романов, будет трудно вырвать их с корнем и просто выкинуть.

Два дня назад к нам вторглись Марни147 и Эмма. Стояла июньская жара, а они явились в плотных шерстяных пальто и юбках, с кашне из белой фланели, ибо, как сказала Марни, в апреле холода непредсказуемы, хотя сегодня погода и впрямь наконец-то ясная, не то что на прошлой неделе, а вот год назад, если помнишь… И в таком духе она вещала часа три-четыре. Леонард был заворожен, хотя Эмма, которая начала кокетничать, настолько отталкивала его физически, что он просто не мог сидеть с ней рядом. Они говорили, что особенно боятся долгих летних вечеров, ибо те всегда разочаровывают: мол, за окном еще светло, но уже давно не день, и хочется зажечь лампы. Им одолжили дом по соседству с Джорджем и Фрешфилдами148, которые всячески их опекают, одалживая машину и все такое. Лиза149 пока не объявлялась.

Перед отъездом сюда мы видели Оттолин; она была очаровательна, румяна и явно полна сил. Она купила дом XV века150 с огромными тисовыми изгородями, и все там под стать. Когда Оттолин не томится, я нахожу ее весьма достойной внимания. Завтра сюда приедет Сидни, чтобы оправиться после развода – он приглашал Леонарда поприсутствовать на процессе. Мы заставим его копать. Дочь миссис Фаннелл заболела: она раздулась до огромных размеров, и миссис Ф.подозревает водянку. Судя по симптомам, я бы предположила беременность, но, полагаю, они бы это заметили. Я только что слышала, как привезли книжные шкафы.

До нас дошли слухи, что Л. продал 600 экземпляров своей книги, и это считается очень хорошим результатом. В среду мы, вероятно, поедем в Лондон и снова попробуем купить дом. Здесь становится все лучше и лучше: три дня было так жарко, что мы сидели в тени. Я веду очень здоровый образ жизни. Часы бьют девять, и я начинаю готовиться ко сну; Л. приносит мне огромный стакан молока, который я выпиваю залпом. Затем сплю восемь часов, еще лежу днем, греюсь в саду, где сегодня убили трехфутовую змею. Среди ягнят мор: они подползают к изгороди и умирают.

Твоя Б.

Поражена известием о том, что ты наконец-то влюбилась. Надеюсь лишь, что ты получила решительный отпор. Сидни говорит, что твой рассказ, его и Шоува151 – лучшие. Я слышала много похвал твоему из разных источников. От рассказа Сидни меня чуть не стошнило кровью поверх хлеба с маслом. Он читал его за ужином.152

От Ванессы Белл

3 мая [1913] / [Отель] «Albergo d'Italia», Урбино153

Моя Билли,

я только что получила твое письмо из Равенны. Роджер, Дункан и я приехали сюда вчера в надежде отыскать милый провинциальный городок, где можно было бы порисовать. Клайв задержался в Равенне до сегодняшнего дня и привез твое письмо с собой. Мы оказались в самом жутком месте; я начинаю понимать, что все горные селения и их жители ужасны. Здесь холодно и льет дождь. Люди суровы и враждебны. В отеле грязно, и каждый норовит обсчитать. Прямо за дверью моей спальни ломают стену, поэтому завтра мы едем в Сполето, а затем в Рим. Погода начала улучшаться, так что мы надеемся снова найти тепло на равнинах.

Вижу, что была несправедлива к тебе, ведь ты все же написала мне, хотя я и понятия не имею, что сталось с твоим письмом: похоже, его вскрыли, а потом снова запечатали и в придачу залили чернилами, так что вид у него ужасный. Как бы я хотела увидеть плоды своих трудов в Эшемском саду. Надеюсь, Сидни понимает, как он заблуждался, если все и правда обстоит так, как ты описываешь?154 Что за безумец посадил те елки? Жутко думать о том, как Марни и Эмма боятся летних вечеров. Почему бы им сразу не покончить с собой и не прекратить эту скуку? Скоро к тебе нагрянет Лиза [Стиллман], и я надеюсь, ты опишешь мне ее визит.

Лучшим местом, где мы побывали, была Равенна, и я бы с радостью осталась там надолго. Мы накупили огромное количество посуды, ткани и прочего – в основном для продажи на Фицрой-сквер [в «Omega»]. А еще мы открыли гения: юношу редкой красоты с обворожительной улыбкой по имени Данте Парадизо155. Дункан купил у него две огромные раскрашенные деревянные фигуры, а Клайв – большое полотно маслом. Роджер заказал ему картину, а также шкатулки для магазина! Можешь представить себе нашу активность. Роджер вскакивает с петухами, делает кучу набросков, осматривает все достопримечательности, и они с Клайвом неутомимы в своих спорах об авторстве полотен и исторических открытиях. Не могу сказать, что я внимательно их слушаю; после Падуи я взбунтовалась против экскурсий и теперь отказываюсь смотреть больше одного места в день. Я обнаружила, что Дункан мне сочувствует: если бы мы сами руководили поездкой, то осели бы где-нибудь на месяц и все время утопали в праздности. Впрочем, может, оно и к лучшему, что это невозможно.

Сегодня мы видели одну из лучших картин на всем белом свете – прекрасную работу Пьеро делла Франческа156, так что поездка сюда явно стоила того, несмотря на все ужасы этого места.

Одно из моих главных развлечений – чтение семейных писем Роджера, которые проливают удивительный свет на их жизни и характеры. Мне бы хотелось процитировать одно из них, но это сочли чрезмерно опасным.