Письма: 1912–1922

В мире происходит столько всего, о чем стоит рассказать, что остатка страницы мне просто не хватит, да и газовая колонка уже зажжена.

Служанка выказывает редкое достоинство, ничуть не смущаясь видом нашей наготы, который она созерцает каждое утро. Вот что мне приходится слышать: «А ваш муж, миссис Уорсли [служанка]… Где он застрахован?» «Почтальон? Что ж, значит, ему прибавят жалование через пять лет, он ведь еще и в морском резерве», – и все это время Леонард сидит голышом в ванне, а миссис У. подпирает дверь уборной, не сводя с него глаз.

Твоя ВВ

652: Леонарду Вулфу

[Ноябрь 1912]

Дорогой Мангуст,

разумеется, все в порядке, если не считать изрядного шнырянья по лесу. Сегодня утром вывела Шота [пса] на прогулку – от него так и разит мазью. Вчера мы опасались взломщиков из-за таинственного появления света двух фонарей среди деревьев поздно вечером.

Ты сильно замерз? Было неуютно? Я тут читаю «Деревню в джунглях» – по-моему, это просто потрясающе. Надеюсь, Литтон настоит на публикации или по крайней мере предложит тебе внятный план действий.

Прилагаю письмо, которое прислали тебе вместе с каким-то памфлетом. Полнейший бред. Как ты можешь догадаться, мы тут с Кэ шьем, сплетничаем и ворчим. Вчера вечером я прочитала ее статью, которая написана крайне нескладно, и лишний раз убедилась, что в писательском деле куда больше тонкостей, чем кажется на первый взгляд. Кэ как раз уезжает к кузине Эмили [не идентифицирована].

У тебя все хорошо? Перепадут ли тебе от Крейга61 какие-нибудь «пассоны»62?

Твоя Мандрил63

Если сможешь, купи в Льюисе еще порошка для Шота. И если не затруднит, привези, пожалуйста, печатную машинку.

От Литтона Стрэйчи

Пятница, 8 ноября 1912 / Коттедж «Chestnut»64, Ист-Илсли, Беркшир

Наша встреча на днях была ужасно короткой – сущая пытка. Мне бы очень хотелось проводить с тобой дни напролет. И всегда хотелось. Почему это невозможно? Почему все, что приносит в этой жизни удовлетворение, неизменно отравлено неудовлетворенностью? Увы! (как говорят все герои миссис Хамфри Уорд65 – ты замечала?). Почему Лондон – единственное место, где можно жить, и почему нужно обладать силой ломовой лошади или такой силой, как у тебя, чтобы его выдерживать? Не подумай, что я здесь несчастлив. Нет, мои часы протекают в таком плавном потоке сугубо эгоистического комфорта, что невозможно быть несчастным; просто порой накатывают сожаления… Напишешь мне хоть строчку? Вряд ли. Ты вечно твердишь, что обожаешь писать письма, но никогда этого не делаешь. Непостоянство твоего пола, я полагаю. Твои письма читать куда приятнее, чем Джорджа Мередита66. Что скажешь? Вчера, перед тем как уехать из Белсайза [Белсайз-парк-гарденс, Хампстед], я открыл его томик, и те несколько фраз, что попались мне на глаза, вызвали такую тошноту, что я захлопнул книгу, отложил и сознательно оставил там, и, если она тебе нужна, попроси их переслать ее тебе. Ничто не заставит меня прочесть больше ни единого слова из написанного этим человеком. Как по-твоему, это предубеждение заставляет нас так ненавидеть викторианцев, или все именно так, как мы думаем? Мне они представляются сворой кривляющихся и неуклюжих лицемеров, но, быть может, в них и впрямь есть некое барочное очарование, которое откроют наши праправнуки – подобно тому, как мы открыли очарование Донна67, в восемнадцатом веке казавшегося совершенно невыносимым. Вот только я в это не верю. Теккерей68 и Мередит отправятся вслед за Кальпренедом69 и Скюдери70; через полвека они станут всего лишь любопытными пережитками. Вот бы мне прожить еще лет двести (по меньшей мере). Литература будущего – я это ясно вижу – будет потрясающей. Наконец-то она начнет говорить правду, станет непристойной, забавной, романтичной и даже (лет через сто) хорошо написанной. Quelle joie [фр. Какое счастье!] жить во времена, когда из-под печатных станков потекут рекой книги, разящие всей грязью Петрония71, неистовством Достоевского, романтикой «Тысячи и одной ночи»72 и всей изысканностью Вольтера73! Но прелестны будут не только книги. Люди! Юноши! Даже девушки! Впрочем, эти перспективы только травят душу.

Сегодня я пытался писать для «Edinburgh Review»74 в манере сдержанной и в то же время убедительной. Это очень трудно. Боже, ну как тебе удается избегать сложных конструкций? Мои абзацы вечно нагнетают напряжение до предела и с тяжелым грохотом падают – это ужасно огорчает. Уверен, есть какая-то хитрость, как этого избежать, и я был бы рад, если бы ты мне ее открыла. Кажется, Горацию Уолполу75 это удается. Это словно в нужный момент вильнуть хвостом. А что, если у тебя нет хвоста?

Передай Леонарду, что на днях я написал сумбурное письмо двум его братьям и не получил ответа. Они в ярости?

Если вернуться к викторианцам: не привел ли я тебя в ярость своими довольно резкими замечаниями о ton père [фр. твоем отце]? Я намеревался сделать необходимые оговорки, но боюсь, что не сделал. Разумеется, как человек он был божественен.

Твой Литтон

653: Литтону Стрэйчи

16 ноября [1912] / Клиффордс-инн, 13

Честное слово, если ты и дальше будешь так писать, то сведешь на нет излюбленную фразу Джона Бэйли76 о том, что «искусство письма отмирает». Моя претензия к письмам, разумеется, в том, что все они написаны в восемнадцатом веке – эпохе, которую я нахожу несимпатичной. И все же нет причин, почему бы нам не писать письма даже сегодня, 16 ноября, – во всяком случае, тебе. Для жены и женщины ситуация, конечно, иная. Жеребцы под тобой уже бьют копытами? Мне всю ночь снились скаковые лошади, и это отчасти подтолкнуло меня взяться за перо, хотя, конечно, следовало бы читать и писать рецензии77. Не проклятье ли – снова этим заниматься? И все же дело это весьма бодрит. Чувствую себя ребенком, сбивающим головки маков; писать рецензии – для меня теперь такая же забава, а ведь когда-то я относилась к этому со всей серьезностью. Бедный старина Дезмонд снова был здесь вчера со своим портфелем, в котором лежала наполовину написанная рецензия на сборник поэзии Мередита под редакцией Джорджа Тревельяна78. Мы достали ее и прошлись карандашом. «Пожалуйста, предложи какую-нибудь замену для “упиваться романтикой” – мне это совсем не нравится – может, “превозносить великолепие”? Нет, не совсем то… Ладно, пойдем дальше». И мы шли дальше, давая определения юности, поэзии и тому, что именно подразумевается под оптимизмом. Это было ужасно уныло – видеть, как бедняга, получая две гинеи за колонку, пытается докопаться до самой сути, потеет, кряхтит и приговаривает: «Будь у меня время, я бы, конечно, сделал умнее», – а текст при этом и так перегружен мыслями. Мне показалось, что Дезмонд совершенно пал духом. Уезжает в Биарриц [Франция] помогать Пейли79 с книгой по политической экономии. Они обсуждают вещи в духе того, называть ли Дизраэли80 лордом Биконсфильдом, покойным мистером Дизраэли или же просто Дизраэли, как советует сам Дезмонд, если только его сложные предложения это выдержат.

Наше главное событие: Арнольд81 принял роман Леонарда с большой похвалой. Конечно, он поставил условие, что некоторые пассажи должны быть удалены; какие именно, мы еще не знаем. Это триумф – заставить совершенно постороннего человека поверить в твой вымысел. Не думаю, что я до конца согласна с тобой насчет девятнадцатого века. В отличие от восемнадцатого, мысль в нем кипит, но моих дочерних чувств ты не оскорбил. Разница, вероятно, в том, что я придаю больше значения божественности отца «как человека» даже в его книгах, чем ты. Мне всегда кажется, что это крайне важно, но мой литературный вкус отнюдь не безупречен.

Несколько людей, но не я, видели Оттолин, проезжавшую мимо по пути на юг: из каждого уха у нее свисали до самой земли золотые ленты в окружении мириад остроконечных лисьих хвостов. Так описывает ее Леонард, а ведь он не склонен к преувеличениям.

Мы сидим у камина в полной тишине, которую лишь изредка нарушает проезжающий по Феттер-лэйн фургон; Л. по уши зарылся в огромную «синюю книгу»82 о разводах, по которой он должен написать статью для этого источающего назойливую услужливость Хейнса83. Лондон очень мил, но, пожалуй, чересчур шумен, хотя завтра мы, слава богу, уезжаем в Эшем, где будем обсуждать с миссис Фаннелл84 моральный облик пастуха: у него в 60 лет родился ребенок, и это дает почву для разговоров.

Твоя ВВ

Это письмо написано на туалетной бумаге? Похоже на то. Не позор ли, что Марджори85 не собирается становиться издателем? Мы убеждали ее как могли.

654: Вайолет Дикинсон

[Декабрь 1912] / Клиффордс-инн, 13, Флит-стрит

Моя Вайолет,

нам ужасно жаль, что пришлось отменить вчерашний визит. У меня разболелась голова, а у Леонарда начался приступ малярии, и он слег. Сегодня ему уже лучше, но штука эта пренеприятная; нам очень жаль, что мы не приехали. Полагаю, ты вот-вот уедешь, но, быть может, вы с Оззи86 поужинаете с нами в «Cock»87 после Рождества? Я напишу позже.

Твоя ВВ

655: Вайолет Дикинсон

24 декабря [1912] / Эшем, Льюис [Сассекс]

Моя Вайолет,

по-моему, Нессе лучше, хотя она, похоже, так и не оправилась после того выкидыша88, и я вообще не представляю, как можно оправиться в той суете, что вечно царит на Гордон-сквер. Они собираются приехать сюда на время после Рождества. Полагаю, здесь будет лучше, чем в Лондоне, но я бы хотела, чтобы она могла где-нибудь провести месяц в полном одиночестве, без детей и слуг. Этой зимой на нее свалилось немало хлопот вдобавок к бесконечным выставкам и живописи.

Рождество мы проведем здесь. Вернемся через несколько дней. Неужели от малярии и впрямь можно привиться? Это явно стоит сделать. Леонард о таком даже не слышал. Сейчас льет дождь, но мы очень счастливы, и, по-моему, зимой здесь лучше всего. Собственно, я думаю, было бы славно оставить всю одежду в большом сундуке в Лондоне и превратиться в своего рода грязную репу, и чтобы рядом была миссис Фаннелл, с которой можно поболтать. Муж хочет купить двух коров и двадцать кур, которые вместе с петухом обеспечили бы нас яйцами и птицей; коровы давали бы молоко и масло, а со временем мы бы нажили и свинью, потом арендовали бы небольшое охотничье угодье. А ты держишь какую-нибудь живность, кроме непорочной козы?

Не знаешь ли кого-нибудь, кому нужен секретарь? Слава богу, выставка в Графтонской галерее закончилась; художники – омерзительное племя. То неистовое возбуждение, в котором эти люди пребывали всю зиму из-за своих кусков холста, раскрашенных в синий и зеленый, просто невыносимо. Роджер теперь уговаривает их расписывать стулья и столы: в следующем месяце откроются магазин и склад [«Omega»89].

Твоя ВВ

Пожалуйста, приезжай к нам в Лондон – мы уже обустроились.

От Литтона Стрэйчи

1 декабря 1912 / Коттедж «Chestnut», Ист-Илсли, Беркшир

Ах! Quelle vie! Quelle vie! [фр. Какая жизнь!]. Завтрак в восемь (и это в такую-то погоду); прогулка с девяти до десяти (внутренности леденеют); с десяти до одиннадцати молитвы; с одиннадцати до часу скачка галопом на сером пони по холмам, в безумном ужасе и экстазе; с часу до двух обед, с двух до трех assoupissement général [фр. глубокая дремота]; с трех до четырех бодрая прогулка; в четыре часа чай (купаж сэра Э. Кларка90), с 16:30 до 19:30 отчаянные усилия над мадам Дюдеффан91… И как после такого дня я могу поддерживать искусство письма и посрамлять Джона Бэйли? Оставляю это тебе. Я жажду получить от тебя еще одну весточку. Я понимаю, что мое молчание возмутительно, особенно после тех твоих четырех страниц на туаплетной бумаге (ох, я влепил туда “п”, ну да неважно92), но в мыслях я постоянно писал тебе блестящие письма. Как ты? Так же ли уютно в Клиффордс-инн? Какие книги ты рецензируешь? Потрясающе было услышать, что роман Леонарда приняли. Надеюсь, переговоры прошли успешно и он настоял на роялти. Когда опубликуют? А твой?

Твой рассказ об Оттолин, «проезжавшей мимо по пути на юг», звучал загадочно, и едва ли это описание Леонарда – не его стиль. Как бы то ни было, она обосновалась в шести милях отсюда – к югу? – за холмами, совсем как Мариана, о чье окно бьется муха, или что-то в этом роде93. Я съездил навестить ее и неожиданно провел ночь в ночной рубашке Филиппа94 (бледно-голубой батист) – в остальном все прошло хорошо. Ее здоровье, похоже, поправляется настолько, насколько можно было ожидать после ужасов Комба [Сомерсет] и Лозанны, но ей предстоит туда вернуться. Я écrasé [фр. раздавлен] потерей Бедфорд-сквер95, но полагаю, что ты моих чувств не разделяешь. Думаю, ты так и не распробовала ту «икру». Что касается Дезмонда, то в мой последний приезд в Лондон у нас с ним был грандиозный тет-а-тет в «Savile»96, и он показался мне необычайно умиротворяющим. Главное – не давать ему говорить о литературе и настаивать, чтобы он исполнял номера из мюзик-холла: он мог бы зарабатывать этим тысячи фунтов. Неужели ты не представляешь, как он выходит на сцену в макинтоше?

Помимо прочего, я читаю: (а) «Подростка» Достоевского – по-моему, это еще безумнее остальных произведений: по 12 новых персонажей на каждой странице, и мозг совершенно тупеет от разговоров; (б) «Записные книжки» Сэмюэла Батлера97 – ты их читала? Они очень забавны, человек он определенно очень умный и пишет очень хорошо, но он как-то странно ограничен. Викторианский налет, должно быть, покрыл и его, хотя, конечно, он носил его на свой манер. Какой бесчувственный взгляд на жизнь! Ни капли panache [фр. щегольства] – только парадоксы и интеллектуальная эквилибристика. Так хочется яркого пера на шляпе. Впрочем, из замечаний Джонса98 в предисловии я заключаю, что масса непристойностей была опущена. Удивительно, как он [Джонс] похож на автора «Гудибраса» [на Батлера], но его, по-моему, сгубил строптивый характер. Ему следовало писать одну только сатиру, а он посвятил себя «Одиссее» [Гомера], сонетам Шекспира99, своей дрянной науке и философии, чего, конечно, никто не мог вынести, и вот он стал разочарованным человеком и заявил, что пишет для потомков. Можешь ли ты представить себе кого-то, кто пишет для потомков? Или вообще для кого-то? Или вообще пишет?

Жду со дня на день известия о возвращении Генри [Лэмба] в Хампстед. Сколько он намерен там пробыть, я не знаю. Недавний кризис удалось замять с помощью длинных и дружелюбных писем, так что если этот милый малый заглянет к тебе, надеюсь, ты проявишь осмотрительность и воздержишься от того, чтобы сыпать соль на раны, неосмотрительно пересказывая старые ругательства, которые давным-давно аннулированы. Я ужасно жажду снова его увидеть, но больше всего боюсь, что он коротко постригся, – это был бы сокрушительный удар. Видела ли ты картины Огастеса Джона100 в Новом английском художественном клубе101? Неужели они и правда столь величественны, как пишут в «Times»? Я только и делаю, что удерживаю себя от того, чтобы сорваться в столицу и взглянуть на них, но мадам Дюдеффан буквально вцепилась в меня и держит за ноги.

Я вообще-то ненавижу именно викторианцев, а не весь девятнадцатый век. Был ли Теннисон102 умнее Поупа?

Твой Литтон

656: Литтону Стрэйчи

День подарков103 [1912] / Эшем, Родмелл [Сассекс]

Дорогой Литтон,

я давно собиралась написать тебе в Лондон, но в Лондоне писать невозможно. На самом деле мы склоняемся к мысли, что наша судьба – жизнь в деревне; отчасти нас склоняют к этому чары миссис Фаннелл, старика Фаннелла, их сына и племянника-солдата, служившего в Египте, – все они в данный момент сидят на кухне и поедают огромный сладкий пирог, который я торжественно внесла и вручила под приглушенные приветственные возгласы. Что касается парня, то у него фигура бога и очень маленькая голова в тугих завитках на широченных плечах. Это именно тот тип, которым я восхищаюсь, и вот он сидит там, безмолвно читая поваренную книгу.

Мы только что поужинали. Леонард читает стихи Джона Донна, а я уже на середине «Возвращения на родину» Томаса Харди104. Завтра мы, увы, возвращаемся. Будь у меня время, я бы рассказала тебе о Брайтоне в канун Рождества; мы провели два часа в Аквариуме105. Обычные рыбы совершенно удивительны: плоские камбалы, лежащие на дне; ползающие лангусты; макрели, бесконечно носящиеся кругами, точно миноносцы; жирные белые анемоны, расцветающие в скалистых углах. А еще там есть павильон с обезьянами. По какой-то причине макрели напомнили мне об Оттолин и ее свите, которых следовало бы посадить в резервуар; нелепо ждать от нее внятных поступков и мотивов, а ведь именно это ей и приходится сейчас терпеть [от критиков].

Полагаю, ты уже слышал о разных лондонских бедствиях: Несса более или менее выбилась из сил; Роджер в неистовстве, хотя в какой-то момент он был вынужден сидеть, обхватив голову руками: от любой картины у него тут же кружилась голова. Теперь они принимаются за мебель – ты слышал? Все это – веские причины для жизни в деревне. Два дня назад объявился Х.О.М.106, но когда часто видишь Сидни107, то Х.О.М. уже хочется видеть реже, что, впрочем, не мешает мне находить его основательным, безмятежным и столь же приятным, как большой-пребольшой голубь. Метафора была бы более удачной, если бы меня не прервала миссис Фаннелл, которая говорит, что не может есть карри, ибо от него ужасная отрыжка, а еще о том, что однажды во время наводнения она видела, как ее кастрюля вплыла через заднюю дверь.

Пишешь ли ты? Отправил ту морщинистую старую каргу?108 И все так же ли тебе мешает топот скаковых лошадей под окном? О, а еще я видела Уолтера Лэмба109; будь я чуть менее добродетельна, я бы тебя рассмешила. Уму непостижимо, как у кого-то хватает наглости быть столь грандиозным эгоистом; он будто бы живет в замке из мыльных пузырей. Его пьесу отвергли, и все равно он надеется на более блестящее будущее, чем выпадает большинству из нас, – на пост библиотекаря (но это секрет).

Твоя ВВ

В первой половине года Вулфы попеременно жили то в Клиффордс-инн, то в Эшеме; Леонард (иногда в сопровождении Вирджинии) изучал кооперативное движение110 в городах Мидлендса111 и северной Англии. В конце января они отдыхали в Стадленде (Дорсет), в марте гостили у Гиллов112 в Дитчлинге (Восточный Сассекс), а в июне – в Кембридже. Однако за бодрыми записями Вирджинии об этих поездках, о садоводстве и литературе скрывался страх: она боялась, что издательство Джеральда “Duckworth & Co” отвергнет ее роман “По морю прочь”, и страшилась нового приступа безумия. 12 апреля ее рукопись была принята к публикации, хотя книга увидела свет только два года спустя. Однако болезнь, начавшаяся с частых головных болей, привела к роковому врачебному вердикту: иметь детей Вирджинии было бы безрассудством, как бы сильно она того ни хотела. Леонард с нарастающей тревогой наблюдал за тем, как ухудшается здоровье жены.

657: Вайолет Дикинсон

[Январь 1913] / Клиффордс-инн, 13, Флит-стрит

Моя Вайолет,

мне, конечно, следовало написать раньше. Мы были в Эшеме, и очень жаль, что разминулись с тобой и тем молодым человеком; я и не знала, что у нас в знакомых есть кто-то столь модный.

Насколько можно судить при таких недугах, Нессе гораздо лучше, хотя судить трудно, поскольку за городом она совершенно ничего не делает. И как ей только удастся идти на поправку в гуще семейной жизни, уму непостижимо. Впрочем, нет смысла вмешиваться в чужие судьбы. Я абсолютно уверена, что два месяца разумной жизни излечили бы ее навсегда, и именно от этого знания я теряю самообладание.

Сможете ли вы с Оззи поужинать с нами в «Cock» в среду, 22-го, в восемь? Заходите сначала к нам, не наряжайтесь. Если Оззи не сможет, придешь ли ты? Но вдвоем было бы лучше.

Твоя ВВ

657a: Кэтрин Кокс

29 января [1913] / [Коттедж] «Harbour View», Стадленд [Дорсет]

Моя дорогая Кэ,

я была очень рада получить от тебя весточку, хотя твое письмо кажется изрядно кастрированным: в нем зияют пустоты, которые ты вполне могла заполнить. Например, правда ли, как шепчутся в Лондоне, что одной морозной ветреной звездной (хоть луна и скрылась) ночью, часа в два, тебя вытащило из койки и ты качалась на огромных волнах, пока не перепрыгнула на другое судно – как раз вовремя, чтобы увидеть, как твой собственный корабль раскалывается, а одна старушка на дно опускается?

На днях мы встретили самодовольного Джеймса [Стрэйчи], когда тот ужинал в «Cock», и он намекал на все это, изображая большую часть произошедшего своими костлявыми плечами, но рифма, моя дорогая Медведица, принадлежит мне! Ни один Стрэйчи не способен на такую рифму.

Я тут тешилась головной болью, которая никак не желала проходить, поэтому мы приехали сюда. Благодаря моему недюжинному благоразумию – я рою себе нору в песке и долгими часами в ней лежу – боль почти отступила. Судя по всему, больше тебе хвастаться нечем. Я слышала, что ты покинула Лондон абсолютно разбитой из-за своего безрассудного отношения к гриппу. Кажется, прошла вечность с нашей последней встречи. Говорят, Несса снова в добром здравии, но мы с ней еще не виделись. Джеймс все там же. Снова объявилась Ноэль113. На днях на Брансвик-сквер в ее честь устроили вечеринку, где я чувствовала себя пожилой дамой, умудренной жизненным опытом. Оливье там кишели, вернее, сказала бы я, щебетали. По-моему, Марджери114 из них лучшая – из-за щели между передними зубами, лишившей ее той уверенности в собственной красоте, что есть у остальных, и тем самым оставившей место для ума. Впрочем, у Ноэль внутри могут таиться чудеса; полагаю, они раскрываются, когда она балансирует на ветке дерева в двадцати футах над землей. Не звучит ли весь этот треп для тебя как мышиный писк в подвале?

Книга Леонарда [«Деревня в джунглях»] выйдет через неделю, и [Эдвард] Арнольд пригласил нас обоих на чай. Его последний аргумент в пользу вычеркивания слов «сука», «шлюха», «совокупляться» и тому подобного звучал так: «Ну, мистер Вулф, я же не прошу вас во всем на меня полагаться, просто попробуйте прочитать книгу вслух своей жене», – тогда Леонард ответил, что ее подобное ничуть не задевает. Арнольд тут же навострил уши и сказал, что если мой роман окажется слишком «жестким» для «Duckworth», он будет рад на него взглянуть.

В конце месяца (следующего) мы едем собирать нектар с кооперативных обществ в промышленных центрах Англии: Манчестер, Лидс, Ливерпуль, Бернли, Глазго, Бристоль, Лестер, Линкольн. Разумеется, за всем этим стоит Маргарет115. У этой женщины поистине пламенное нутро, и она палит ракетами во всех направлениях. Ее письма! Ее вечеринки у Юстаса Майлса116 с глуховатыми, но покорными уродливыми женщинами и мужчинами с влажными руками… Ее планы – она затевает какое-то новое дело, которое к твоему возвращению изменит облик всей Англии.

Теперь мне надо читать Джейн Остин117, на которую я собираюсь написать рецензию. Пожалуйста, пиши. Расскажи, как дети появляются на свет118. Собираешься ли ты в Россию? Когда? Здесь льет не переставая. Леонард сшил мне панталоны. Саксон, как ты наверняка слышала, получил повышение в Казначействе. Карин читает лекции аристотелианцам119. Клайв разродился статьей. Роджер – восемнадцатью ящиками, двумя дюжинами подставок для книг и двадцатью пятью натюрмортами. Видишь, я могла бы исписать рассказами о наших делах еще один лист, но не стану.

Твоя ВВ

От Ванессы Белл

6 февраля [1913] / Эшем, Родмелл, Льюис

Моя Билли,

похоже, ты вернулась в 90-е с каким-то особым ожесточением. До чего же все это звучит допотопно. Пожалуй, мне приятнее слушать об этом, нежели участвовать, и тем не менее я немного обижена, что ты не дождалась моего возвращения, чтобы устроить тот ужин в «Cock», на который обещала меня пригласить120. Меньшее, что ты можешь сделать теперь, – это написать мне и подробно обо всем рассказать.

Не знаю, когда мы увидимся. Ты ведь собираешься в Лидс в следующее воскресенье [на лекцию Роджера] или нет? Думаю, мы вернемся в четверг или пятницу. Мои «дела» [месячные?] ожидаются на следующей неделе, так что мы не вполне уверены в точной дате, но, полагаю, это будет один из этих двух дней. Вообще-то нам будет жаль уезжать. Погода в последнее время наладилась, и здесь очень красиво. Распустилось множество крокусов, к сожалению, в основном желтых (боюсь, это вина моего голландца [садовника]), а еще вовсю пробиваются нарциссы. Всходят ряды тюльпанов, полно фиалок и несколько подснежников. Порой действительно по-весеннему тепло, хотя обычно льет как из ведра и адский ветер. Я вижу в деревенской жизни массу преимуществ, особенно для работы, но вряд ли мы когда-нибудь по-настоящему решимся перебраться за город.