Письма: 1912–1922

Судя по нашим наблюдениям в Эшеме, мы вполне ожидали, что химию ты316 завалишь, ведь если бы ты вообще не заглядывала в тот учебник, то показала бы лучший результат. И все же я уверена, что из тебя выйдет отличный врач; пожалуйста, помни, что я вверяю заботу о своем теле тебе и Ноэль. Пускай у вас нет сердца, зато вы располагаете к себе, и к вам, по крайней мере, можно подступиться, чего совершенно не скажешь о врачах-мужчинах. Но неужели у тебя и вправду нет сердца? То есть оно, кажется, было, а потом засохло и превратилось в прах, или же его не было вовсе?

Впрочем, обсудим это в воскресенье. Мы будем одни. Пожалуйста, позови и нас как-нибудь к себе – я уже начинаю понемногу выбираться в свет.

Твоя Вирджиния Вулф

Извини за бумагу – единственный клочок, что удалось найти. Ужин в 19:30.

739b: Марджери Оливье

21 января [1916] / Хогарт-хаус, Ричмонд

Моя дорогая Марджери,

только что привезли красивый желтый жакет. Полагаю, он от тебя, и, должна признаться, сама я не смогла бы выбрать лучше. Вижу, ткань гораздо качественнее тех, что выставлены здесь в витринах и стоят по пять шиллингов. Большое спасибо, что нашла его. Пожалуйста, сообщи цену, ибо счета внутри нет – только карточка с неразборчивыми цифрами. Тогда я пришлю чек тебе – или в «Marshall & Snelgrove»317?

Если бы ты знала, как я ненавижу иметь дело с этими женщинами в черном атласе [продавщицами] в магазинах, ты бы поняла всю глубину моей благодарности.

На следующей неделе мы идем на лекцию Берти318: Леонард говорит, что в прошлый раз кое-что понял, но сомневается, что это удастся мне.

Пожалуйста, приезжай снова; передай мои комплименты Дафне319 и скажи, что мы, считай, знакомы и ей тоже стоит к нам заглянуть.

Твоя ВВ

740: Маргарет Ллевелин Дэвис

Воскресенье [23 января 1916] / Хогарт-хаус [Ричмонд]

Дорогая Маргарет,

было очень приятно получить твое письмо, хотя мы находим духи излишней роскошью – у Оттолин даже сигареты надушены. Несомненно, ты подражаешь ее добродетелям. По-моему, добрые дела с утра до ночи не в твоем стиле. Ты хоть иногда выбираешься в свой [Хампстед-] Хит320? Я часто думаю о тебе, шагая вдоль реки, которая наверняка лучше всего, что окружает тебя.

Та большеротая рыжеволосая женщина, увы, – моя невестка Карин. В этом сомнений нет. На лекции [Бертрана Рассела] она сидела через два места от Л., а еще она внушает ему такое физическое отвращение, что он едва может на нее смотреть. Л. говорит, что лекция была интересной, хоть и трудной для понимания. Надеюсь пойти в следующий вторник – боюсь, скорее ради того, чтобы поглазеть на публику, чем послушать. Там будет и миссис Сидни Вебб, чьи речи чрезвычайно пространны. Не вижу особого прока в лекциях – умные люди расходятся по домам и сплетничают о них, вот и все. Но в чем же тогда вообще есть прок, дорогая моя мисс Дэвис? Ты скажешь – в том, чтобы заседать в городских советах и отстаивать свои идеалы. Я склонна думать, что это лишь помогает совершенствовать душу; впрочем, полагаю, у Женской гильдии все же есть какие-никакие успехи; не трогательно ли то, что я всегда возвращаюсь к этому твоему достижению за утешением?

Я тут читала «Прошлое и настоящее» Карлайла321 и гадала, изменили ли все его разглагольствования хоть что-то на практике. И тем не менее Берти, по словам Боба Тревельяна322, который у нас обедал, относится к своим лекциям очень серьезно и считает, что он помогает основывать новые цивилизации. Я все больше становлюсь феминисткой благодаря «Times», которую читаю за завтраком, и недоумеваю, как эта нелепая мужская причуда [война] длится даже день и почему нет какой-нибудь решительной молодой женщины, которая встряхнула бы нас всех и промаршировала через все это. Видишь ли ты в моих словах хоть какой-то смысл? У меня такое чувство, будто я читаю о каком-то странном племени в Центральной Африке. А теперь еще они собираются дать нам право голоса – ну, и что вы скажете, что скажете, мисс Л.Д.? Хотела бы я одалживать твой ум дня на три в неделю.

Мы приглашаем на ужин великую мисс Харрис и способную мисс Шипшенкс323 – на мой взгляд, это смелый шаг. Однако иметь с ними дело придется Леонарду.

Прилагаю стихотворение324 в обмен на бессмертного Епископа. Авторша, вкрадчивая пожилая дама, зашла на днях утром и заставила меня купить четыре экземпляра по три пенса за каждую; стихи без рифмы и смысла. Лорд Китченер325 нашел их очень милыми. А ведь это неплохая идея – продавать свои труды лично…

Я снова полностью здорова и надеюсь выбраться к тебе очень скоро, если ты будешь свободна. Однако эта неделя довольно загружена. Мы были у врача, и он говорит, что со временем я смогу делать гораздо больше, но это произойдет нескоро; в любом случае я чувствую себя на удивление хорошо.

Леонард передает привет.

Любые саженцы примем с благодарностью, хотя сад совсем зарос.

Твоя ВВ

741: Кэтрин Кокс

12 февраля [1916] / Эшем [Родмелл, Сассекс]

Дорогая Кэ,

мы были в восторге, получив от тебя весточку. Думаю, если у сербов нет тифа (о чем ты, конечно, не говоришь), то среди эвкалиптов тебе явно лучше, чем здесь. Как долго ты планируешь там оставаться? Мы приехали сюда вчера, покинув туманный и сырой Лондон. По пути заглянули в одну маленькую странную лавку в Льюисе, где Леонард покупает себе отбеленные носки, и взяли тебе чулки. Если подойдут, дай знать, и я куплю еще. Мы здесь на неделю, отчасти чтобы застать приход весны, отчасти чтобы забрать половину мебели, которую мисс [Джин] Томас когда-то одолжила мне, а теперь требует назад – будь она неладна. Излишне говорить, что вся эта мебель поломана, испачкана и изъедена сыростью.

Лондон живет как обычно. Я совершаю туда редкие вылазки и хорошенько проветриваюсь, возвращаясь в чистый воздух Ричмонда. У Нессы была выставка; критик из «Times» говорит, что работы грешат красотой – «нашим национальным пороком». Я предрекаю полный крах постимпрессионизма главным образом потому, что Роджер, гостивший у нас, теперь увлекся литературой и заявляет, что на картины стоит смотреть «от силы раза четыре». Он одолжил нам две свои работы.

Старина Боб Тревельян и его жена326 рыщут по Лондону. Они дважды заезжали в Ричмонд – похоже, им совершенно нечем заняться; Боб болтал без умолку, расспрашивал о тебе, а его жена сморкалась в огромный белый платок и внимала каждому слову, как и положено добропорядочной голландке. Знала ли ты, что все ранние труды Боба были написаны им лежа на земле с ногами, закинутыми на ствол дерева, чтобы кровь приливала к голове?

Еще мы как-то раз ездили на обед к Уотерлоу в Джипси-хилл. Увидели высокого тучного джентльмена, который мерил шагами пригородную улицу, читая на ходу книгу, – это Сидни совершал моцион перед едой. Дома нас встретила Марджери, она была гладко причесана и беременна, но боже мой – что у них за дом! Ты там бывала? Ярко-синие пестрые шторы от «Omega», горчичные стулья – очень чисто и неуютно. Впрочем, мы сошлись на том, что если узнать Марджери поближе и забыть о ее внешности, то в целом она довольно мила. Комично как-то – сидеть на голом склоне холма с видом на Хрустальный дворец327 и растущим семейством.

Леонард в полном порядке, работает над своим [литературным] приложением и рецензиями, обедает с Веббами, которые утверждают, что война закончится в октябре. Маргарет примерно через день предлагает по телефону какое-нибудь новое общество или проект. Берти читает лекции по вторникам и, как нам сказали, собирается разработать новую конституцию с помощью кембриджской молодежи. Я была на одной лекции и сидела рядом с отвратительной вдовой Уайтхед328: у нее в шляпе были черепаховые антенны, а выглядела она мертвенно-бледной и чересчур змееподобной, – сущий злой дух. Не она ли однажды назвала меня жесткой женщиной?

Так и живем: лично я очень счастлива и полна надежд. Хотела сказать, что даже самым добродетельным людям было хуже, чем нам, но это, конечно, ложь. Полагаю, я счастлива просто потому, что так приятно снова быть здоровой и иметь возможность писать понемногу каждый день. В Ричмонде тоже есть свое очарование, а теперь, когда у нас слуги329 Роджера, мы живем в чистоте.

Возвращаемся через несколько дней. Славная моя Медведица, пожалуйста, пиши еще и береги себя – заклинаю. И не думай, что жизнь – это вещь, которую можно подбрасывать в воздух, как мячик (уверена, что сейчас ты настроена именно так).

Леонард передает привет.

Твоя ВВ

742: Саксону Сидни-Тёрнеру

15 февраля [1916] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Мой дорогой Саксон,

было время, когда мысль о том, что ты не видел нас три месяца, причинила бы тебе боль, но, думаю, годы и министерское величие изрядно ожесточили твое сердце.

Не приедешь ли ты к нам на следующие выходные – может, в субботу 19-го (кажется)? Мы бы сводили тебя к реке и в сады Кью, где как раз цветут рододендроны.

Почему тебя теперь никто никогда не видит? Ходят слухи, будто ты записался на гарнизонную службу и, находясь при исполнении, женился на дочери морского капитана, которая говорит на шести языках, но ни единому слову из этого я не верю.330

Мы приехали сюда несколько дней назад за тишиной и свежим воздухом. Все комнаты были нежно-серого цвета от плесени, а Леонард, сидя в отсыревшем кресле, подхватил насморк, которым только что заразил и меня.

Каждую ночь ревут ветер и дождь; прошлой ночью, около трех часов, нам пришлось кричать в спальне: мы едва слышали друг друга из-за града, барабанившего по стеклам, и ветра, врывавшегося в дымоход. У нас оставался лишь крошечный огарок свечи, а часы Леонарда встали. Внезапно на террасе что-то взорвалось – конечно, ничего видно не было, но утром мы обнаружили, что два огромных дерева повалены и лежат на крыше гостиной, полностью загородив торцевое окно, так что я пишу в полутьме, глядя в своего рода джунгли. В садовой стене зияет огромная дыра, с крыши сорвана черепица, терраса вздыблена, повсюду ветки, а мой большой итальянский горшок разбит вдребезги. Ужасно жаль – деревья были очень красивыми. Наши слуги, прежде работавшие на Роджера, были счастливы спастись здесь от налетов цеппелинов, но теперь они в некотором смятении. И все же деревенская жизнь очаровательна.

Я учу итальянский и крайне нуждаюсь в твоей помощи. Знаешь какие-нибудь легкие или хотя бы не слишком пресные книги для чтения?

На днях мы обедали у Уотерлоу. Боже мой! Ну и район! О тебе они говорили с благоговением и любовью. Из-за того, что Л. заигрался в шахматы, нам пришлось бежать на поезд; мы сели не в тот, около часа кружили вокруг Хрустального дворца, пока снова не вернулись в Джипси-хилл.

Кэ пишет, что она на Корсике – отмывает завшивевших сербов; сама здорова; там очень жарко; ей нужны белые чулки.

Позвони нам в субботу утром или в пятницу вечером и скажи, что приедешь. Мы очень хотим тебя видеть. Наш номер: Ричмонд 496.

Твоя ВВ

743: Леди Роберт Сесил (Нелли)

18 февраля [1916] / Эшем-хаус, Родмелл, Льюис [Сассекс]

Моя дорогая Нелли,

странный факт: здесь я всегда думаю о тебе. Вчера была такая ясная погода, что мы видели тот горный хребет, где ты сидишь в окружении Фрешфилдов, Даквортов и прочих; не могу избавиться от чувства, будто в своей изоляции мы превосходим остальных. Мы здесь уже неделю и сегодня днем возвращаемся в Ричмонд. Первые две ночи было невозможно уснуть из-за шторма, а когда я все же засыпала, то мне снилось оживленное движение на Чансери-лэйн. Около двух часов ночи грохот стал таким неистовым, что мы зажгли огарок свечи, сели в постели и просто слушали – разговаривать было почти невозможно. Затем в саду раздался мощный взрыв, а утром горничная вытащила нас из кроватей, чтобы показать огромное дерево, заслонившее окно. Оно упало прямо на нашу гостиную, проломило садовую стену и повалило под собой еще два дерева! Я сижу и пишу, поглядывая на густое сплетение ветвей и листьев, которое, по словам Леонарда, точь-в-точь как джунгли. На следующее утро он вышел рубить ветки на дрова (буря еще выла), и внезапно раздался очередной взрыв: очень высокое мертвое дерево рухнуло прямо на остальные. Я думала, Леонарда раздавило, но, к счастью, он заметил, что оно кренится, и вовремя отскочил. Чудесное спасение. Теперь мы пилим ветви на дрова и сжигаем их. Пахнет от них просто восхитительно, а пламя тонкое и красивое. Хуже всего то, что угли постоянно вылетают из камина на ковер, где лежат собаки.

Кстати, я собиралась написать тебе, сколь неблагоразумно ты вела себя в том поезде по пути из Ричмонда. Видишь ли, если бы ты спокойно сидела в том вагоне, в который мы тебя посадили, то доехала бы до вокзала Чаринг-Кросс без пересадок, а там уже пересела бы на линию Бейкерлоо. История твоих блужданий заставила нас обоих ощутить вину. На днях с нами случилось то же самое, когда мы отправились навестить друзей, которые по какой-то непонятной причине обосновались в Джипси-хилл. Мы целый час кружили у Хрустального дворца, и это напоминало длинный дурной сон. Проезжаешь через Тутинг, Пекхэм, Норвуд и Бэллинг или Бэлхэм – мы на чем свет стоит проклинали наших друзей за то, что они живут в таких местах!

Могу ли я теперь приехать повидаться с тобой?

С интересом читаю музыкальные мемуары мистера Стретта331. Должно быть, я видела его на всех концертах и в опере, где бывала, ибо он часто описывает те же самые выступления. Критика очень откровенная, и это освежает. Еще я почитываю мистера Арнольда Беннетта, который угнетает меня своим нарочитым реализмом, и мисс Виолу Мэйнелл332, которая удручает полным отсутствием оного, так что мне, похоже, не угодишь. Впрочем, я сейчас на середине двух огромных томов мистера Шортера333 о Бронте334 – он вытаскивает на свет каждую бумажку, на которой они когда-либо писали, поэтому все это напоминает реалистический роман и, как всегда, поглощает целиком.

Пора идти собираться.

Твоя любящая ВВ

744: Леди Роберт Сесил (Нелли)

[21? февраля 1916] / Хогарт-хаус, Парадайс-роуд, Ричмонд

Моя дорогая Нелли,

мы с радостью приедем на чай в среду на следующей неделе, 1 марта, часов в пять, если только ты нас не остановишь. Я порядком запуталась в своих делах и, возможно, назначила на этот день что-то еще – в таком случае мы дадим тебе знать. Посему не стоит затворяться от Фрешфилдов и прочих: если мы застанем их в твоих владениях, постараемся держать себя в руках. Живя в пригороде, люди имеют обыкновение планировать на недели вперед, а потом все путать (это я про себя, а не Леонарда).

Книгу о Бронте редактировал этот гад К.К. Шортер; впрочем, там в основном письма, и прочесть ее точно стоит. Я свою взяла почитать, иначе прислала бы тебе.

Искренне твоя, ВВ

От Литтона Стрэйчи

25 февраля 1916 / Белсайз-парк-гарденс, 6 [Хампстед]

Дорогая леди,

интересно, не завалялись ли у тебя три моих толстых тома «Жизни и писем мисс Бэрри»? Я смутно припоминаю, что одолжил их тебе несколько веков назад. Если они вдруг у тебя и ты пришлешь их мне – полагаю, на грузовике, – буду весьма благодарен. Я обязался написать для «Edinburgh Review» статью о Горации У. и подумал, что мог бы вплести туда что-нибудь о сестрах Бэрри335, а может, и о генерале О’Харе336.

Мое отношение к переписке было столь возмутительным, что им нет оправдания. Иногда я понимаю, что такое поведение непростительно, а порой думаю, что ты, как никто другой, сможешь tout comprendre et tout pardonner [фр. все понять и простить]. Последние бог знает сколько месяцев я пребывал в крайне вялом, почти мертвом состоянии! Должно быть, это Малеболджия [восьмой круг ада у Данте337]. И хуже всего то, что это оцепенение не поглощает тебя целиком, иначе я, по крайней мере, не осознавал бы своего ужасного положения, но нет, ты явственно понимаешь, насколько проклят.

Что ж! Похоже, я понемногу из него выбираюсь. Не знаю почему – возможно, потому что ужасы внешнего мира начинают заявлять о себе – местные трибуналы и прочее – и лежать без дела просто невозможно. Как бы то ни было, вот он я, с пером в руке, пишу письмо. Кто бы мог подумать, да? Беда в том, что написать нужно о многом, а я даже не представляю, с чего вообще начать. Взять хотя бы «По морю прочь»! Ты ведь знаешь, как я люблю эту книгу. Прочел взахлеб и с удовольствием в ту же минуту, как она вышла, – из «Bickers»338 примчался курьер с экземпляром. Не думаю, что когда-либо получал такое наслаждение от чтения. Книга меня удивила. Естественно, я ожидал остроумия и изысканности – того, что люди называют «блеском», хотя это скверное слово, – но что меня поразило, так это чудесная основательность! Что-то толстовское, подумал я, особенно последнее описание болезни, которое превосходно! Да и персонажи не были сатирическими карикатурами – они серьезны, глубоки, многогранны. Подумал, что за некоторых из них не было стыдно и Шекспиру. Еще я полюбил само настроение романа – пожалуй, это важнейшая часть любого произведения – ее светский, мирской дух – никаких глупостей – это почти XVIII век, но с красками и причудами современной жизни. О, это очень, очень не по-викториански! Работа с деталями всегда казалась мне божественной. Мое единственное замечание касается замысла в целом – в нем я сомневаюсь. При чтении мне казалось, будто книге недостает цельности, задаваемой главной идеей, – я имею в виду не дух, а действие. Интересно, согласишься ли ты хоть с чем-то, но мне трудно объяснить это в письме. В книге так много всего, что мне невольно захотелось еще больше. В конце у меня было чувство, будто это на самом деле лишь начало огромного романа, который почти случайно оборвала смерть Рэчел. Но возможно, таков и был твой замысел. Не буду больше ничего говорить сейчас: мы должны поскорее встретиться и всё обсудить. Но боже мой! Сцена в часовне! Кажется, это лучший morceau [фр. фрагмент] из всех. А еще Дэллоуэи – ох!

Боюсь, вышло сумбурно. Но чего еще ты ждешь от престарелого обитателя Ада? Черкни мне хоть пару слов, Святая Беатриче, и позови на чай.

Всегда твой, Литтон

745: Литтону Стрэйчи

28 февраля [1916] / Хогарт-хаус, Ричмонд

Дорогой Литтон,

как же радостно получить от тебя весточку! Впрочем, не так уж важно, пишешь ты или нет: я всегда чувствую, что в конце концов ты объявишься в целости и сохранности; фактически ты и не исчезаешь по-настоящему. Немедленно отправлю тебе «Мисс Бэрри», а заодно и томик-другой мадам де Жанлис339 – по-моему, они тоже твои.

Твоя похвала [роману «По морю прочь»] – лучшая из всех, что я получала; у меня, как ты знаешь, давнее почтение к твоему глубокому пониманию подобных вещей, и мне с трудом верится, что эта книга тебе действительно нравится. Ты почти придал мне смелости перечитать ее, чего я не делала с момента выхода из печати, и мне любопытно, какое впечатление она произвела бы на меня сейчас. Подозреваю, что твое замечание о провале общего замысла совершенно справедливо. Полагаю, замысел-то у меня был, но вряд ли я сумела его воплотить. Мне хотелось передать ощущение огромного водоворота жизни, как можно более разнообразной и беспорядочной, на мгновение прерывающейся смертью и продолжающейся снова, – во всем этом должен был быть своего рода узор, некая пронизывающая идея. Трудность заключалась в том, чтобы сохранить хоть какую-то связность, а также дать достаточно деталей, чтобы персонажи стали интересными, но именно этого мне, по словам Форстера, сделать не удалось. Вот если бы я написала три тома… Как думаешь, возможно ли достичь подобного эффекта в одном романе? Обречен ли результат быть слишком раздробленным, чтобы его осмыслить? Полагаю, со временем можно научиться лучше все контролировать. В деталях всегда увязаешь…

Действительно, давай встретимся и всласть посплетничаем. Как насчет следующего воскресенья? Может, приедешь к ужину или чаю и останешься с ночевкой? Я приглашала Пернель340, но Дункан говорит, что ее нет в городе, а раз ответа не последовало, полагаю, она не придет. Позвони нам, и если указанный день тебе не подходит, то предложи другой. У нас почти всегда есть свободная комната.

Чем ты занят – влюблен? Пишешь? Думаю, ты ярко расцветешь вместе с весенними цветами. Как бы мне хотелось, чтобы ты напечатал все свои работы разом! Кстати о печати: мне только что прислали воззвание как к «страстной натуре» с предложением вложиться в частное издательство всяких непристойностей – «Rainbow»341 – с целью выпуска подобного рода вещей…

Твоя ВВ

746: Кэтрин Кокс

Воскресенье, 19 марта [1916] / Хогарт-хаус [Ричмонд]

Дорогая Кэ,

нам очень жаль слышать о твоем недуге. Не кажется ли тебе, что это отличный повод вернуться домой? В тот вечер, когда пришло твое письмо (если помнишь) с замечаниями касательно Уотерлоу и Экхардов342, Сидни как раз ужинал у нас вместе с Марджери Оливье. С присущей ему неуклюжей и тягостной преданностью он рассказывал нам, что у тебя малярия, но тебе уже лучше. В следующую минуту в дверях послышалось сопение – пришло письмо от Медведицы. Полагаю, в твоем нынешнем состоянии сплетни – самое желанное чтиво; впрочем, я ни о чем другом никогда и не пишу. Думаешь, Дора Сэнгер и правда пишет письма о зверствах русских? В XIX веке, конечно, обсуждали политику и религию. Марджери Оливье не провела с нами и минуты, как выпалила: «Я только что отвергла предложение руки и сердца!» Никто не нашелся, что сказать. По какой-то причине мы все почувствовали себя крайне неловко. По ее словам, этот человек нам не знаком, имеет доход две тысячи фунтов в год и работает на военном производстве; ему 32 года. Кто бы это мог быть? Леонард склонен думать, что она страдает «болезнью запущенной девственности», из-за которой предложения мерещатся на каждом чаепитии. Она явно в очень странном состоянии духа.

У нас все по-прежнему. Меня с большим трудом можно выманить из постели или с софы, где я устроила себе некое подобие медвежьей берлоги, укрываясь от этой проклятой весны. На смену снегу пришел бесконечный белый или сероватый туман. Старина Маргарет Дэвис и Джанет [Кейс] склонны к меланхолии и начинают чувствовать себя очень старыми. Думаю, пятидесятилетие – сущий дьявол: впереди лишь угасание, старость и при этом еще достаточно сил, чтобы осознавать весь этот ужас. Ты в курсе, что Дункан стал плодоводом в Саффолке вместе с Банни Гарнеттом?343 Он приехал в Лондон после недели такой жизни и говорит, что это очень успокаивает, а все его способности будто бы погружаются в сон. Он по восемь часов в день снимает смородинного почкового клеща с кустов; по ночам спит, по воскресеньям рисует. Полагаю, он станет писать лучше, хотя я и так считаю его очень талантливым, но корпеть над работой на Фицрой-стрит, когда в ящике с красками желтеет комочек масла, кажется мне адски унылым занятием. Похоже, Несса собирается вести его хозяйство все лето. Как видишь, «Блумсбери» растаял, словно утренний туман.

Леонард, как обычно, строчит сразу книг шесть, и теперь он натренировался сочинять прямо за пишущей машинкой, причем без единой смысловой или орфографической ошибки. Я чувствую себя владелицей чудесного пса, который показывает фокусы, – вот насколько талантлив мой муж. У Макса вчера вечером в гостиной случился приступ: он скатился с кресла, лежал и дергался на полу, с трудом поднялся, а затем полностью пришел в себя. Как думаешь, это был припадок? Разве у них из пасти не должна идти зеленая пена?

Генри Джеймс умер [28 февраля]. Его последние слова, по словам Сидни [Уотерлоу], были обращены к секретарю, за которым он послал: «Я желаю продиктовать несколько слабых и увядших слов», – после чего он замолк и больше не издал ни звука.

Рэй [Стрэйчи] проходит через очередную операцию в надежде на ребенка. Я пишу рецензии. На Пасху мы едем в Эшем – не заглянешь ли и ты туда каким-нибудь погожим весенним утром? Только что зашел Леонард и сказал, что письмо абсурдно длинное, передает привет и заявляет, что мне нельзя больше писать, так что придется опустить рассказ о нашем печатном станке, нашей моторной лодке и о том, что я продала две тысячи экземпляров «По морю прочь». Пиши и береги себя.

Твоя ВВ

746a: Джеймсу Стрэйчи

[Март? 1916] / Хогарт-хаус, Ричмонд

Поужинаешь с нами в следующее воскресенье в 19:30? Если захочешь остаться на ночь, у нас есть свободная кровать.