Облака на коне

– Я подумаю, – сухо ответила Антонина.

Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и стала открывать чемодан.

Матвей вышел, бесшумно притворив дверь.

Антонина вздохнула и присела на скрипнувшую лежанку. Что ж… Ничего не поделать… Как ни хотелось покидать съёмную комнату в Москве, но баллонный цех перевели в Долгопрудную, и условие, поставленное перед ней начальником цеха Лифшицем – «или переезжаешь, или увольняешься» – было категоричным. А когда она согласилась, Лифшиц мягко пробурчал, будто в утешение:

– Ждать-то совсем немного, пару лет – и многоэтажные дома по всему посёлку настроят. Будет и тебе отдельная комната. А если мужа найдёшь, то и отдельная квартира. В первую очередь тебя поставлю. Ты перспективная!

Антонина верила и не верила. Жизнь научила её настороженно относиться к словам разных начальников. Подспудно чувствовала, что будет нелегко – но куда деваться?

Она уставилась на чёрные пятна на столешнице – вероятно, кто-то гасил окурки…

Нелегко стало год назад, когда случилось то, что обрушило установившийся уклад её жизни, и верить стало единственной целью после тех слов Степана:

«Забудь меня, забудь, вычисти память, выгони оттуда всё, что было между нами… Нужно забыть – ради спасения. Тебе необходимо освоить рабочую специальность, переменить быт… И заново строить свою жизнь. А я… Нет, я не могу отречься от всего того, за что боролся, от своих идеалов… Они сплелись с моей плотью, и теперь всё – критическая масса набрала силу, и мне уже не спастись. Но тебе-то зачем страдать? Я же знаю, что мои идеалы не так близки тебе, и ты готова идти на компромиссы…»

Эти слова часто прорывались сквозь пелену памяти. Антонина глушила их разными занятиями – от вышивания по выходным до сверхурочной работы в остальные дни. Пыталась начать жить заново…

Заново жить… Да, здесь было страшновато.

Антонина решила не надевать платье, лежавшее в чемодане. Брюки и шерстяной серый свитер показались ей более надёжным выбором. Она огляделась в поисках зеркала, не обнаружила – пришлось довольствоваться маленьким косметическим зеркальцем. Кое-как осмотрела себя и ногой задвинула полупустой чемодан под лежанку.

По тёмному коридору шла на лампочку, как на путеводную звезду.

– Осторожнее, там вода на полу!

От внезапного голоса Матвея Антонина вздрогнула.

– Бак у нас течёт, мы тут в сапогах ходим, а вы в ботинках вышли – промочитесь!

Антонина посмотрела под ноги, обогнула лужицу и вышла на кухню. За столом сидели трое и Матвей.

– Вот сюда присаживайтесь, – похлопал ладонью по пустому стулу рядом с собой Матвей.

Антонина осторожно села за большой стол. Двое, уже изрядно подвыпивших, приветствовали её шумными возгласами:

– Рады, рады видеть!

– Пополнение прибыло!

Антонина покосилась на Матвея.

– Эй, Краснов, ты не слишком ли напористо с женщиной начинаешь? – уставился он на низенького волосатого парня.

– Да я чего?.. Чего?

– Это Краснов, – представил его, похлопав по плечу, Матвей. – Не умеет общаться с дамами.

– Матвей, у нас преобладает мужское общество, – с усмешкой вставил другой, с маленькой головой и мартышечьим лицом, – поэтому ей лучше привыкать с самого начала.

Этот тип Антонине сразу не понравился.

– Ты, Пигарев, всё же не прав… – возразил Матвей, и Антонина заметила, что с ним он был более сдержан, чем с Красновым.

А тот тем временем налил полстакана мутной жидкости из огромной бутыли и вальяжно пододвинул к Антонине.

– Брага… Будете пробовать?

Антонина смутилась, нервно теребя рукав свитера.

– Это он шутит. – Матвей переставил стакан обратно к Краснову. – Водка же есть, неси! – И обратился Антонине: – Не откажетесь?

Она чуть кивнула и осмотрела «яства» на столе: хлеб, картошка, чеснок, бутыль с мутной жидкостью…

– Ешь! – с акцентом проговорил ещё один, до сих пор молчавший, тонкорукий лопоухий парень, и показал на жестяную банку. – Вот, ешь консэрву! Мясо!

Антонина подумала, что не так уж она и напугана новым обществом, если мгновенно вспомнила, как Степан за это неправильно произнесённое слово недовольно выговаривал: «Запомни: слово „консервы‟ не имеет единственного числа! Оно из французского языка».

– Вы, наверное, откуда-то с юга? – заинтересовалась необычным акцентом Антонина и в знак согласия взяла ложку и потянулась к банке.

– Его Джино зовут, он итальянец! – с вызовом выкрикнул Краснов. – Итальянец, но наш! И, наверное, может заинтересовать девушку европейскими манерами.

– Итальянец? – вопросительно посмотрела на Джино Антонина. – Вы с Нобиле приехали?

– Хотя нет, уже не итальянец, – сообщил Краснов, насадив на вилку солёный огурец и размахивая им перед собой. – Он гражданство получил полгода назад.

– Помолчи! – одёрнул его Матвей.

– Нет, Нобиле отдельно… Я с итальянскими коммунистами… Из Коминтерна. – Джино певуче растягивал звуки, видимо, попутно подбирая русские слова. – Нужно было спасаться от фашистов… Муссолини… Теперь я советский человек!

– Дурак ты прежде всего! – ухмыльнулся Пигарев, стряхивая крошки хлеба с узкого подбородка. – Если бы не принимал гражданство, тебя бы в дом для итальянцев заселили и потчевали бы там. Вон, посмотри, как Мансервиджи… Ведь с тобой бежал из Италии. А он гражданство не принимает, чувствует, что уравняют с нами и в барак заселят.

– Что это за дома для итальянцев? – тихо спросила Матвея Антонина, немного осмелев под действием водки.

– Это недалеко от проходной на мастерские: такие двухэтажные здания, что-то среднее между городскими домами и деревенскими избами. Гораздо лучше, чем бараки.

– О, Лино Мансервиджи… Он другой… – расплылся в пьяной улыбке Джино.

– Потому и начальник механического цеха. Умнее! – заметил Матвей и поднял стакан, побуждая всех чокнуться.

– Я и не против… – заморгал Джино. – Но я думаю так: если Россия приняла, то жить надо по её правилам.

– Зато ты наш! – принялся трясти Джино за плечи и лезть целоваться Краснов. – С нами пьёшь, а тот только нами командует… Так, надо покурить!

Он достал из кармана штанов кисет, оторвал полоску от края газеты, свисавшей со стола, и скрутил «козью ножку». Пигарев вынул из кармана фуфайки пачку папирос «Отдых» с изображением задумчивого человека в картузе, выпускавшего клубы дыма на фоне дымящих труб.

Антонина едва заметно скривилась, но Матвей заметил:

– Вы, верно, не курите?

– Нет, не люблю!

В подтверждение своих слов она чуть отодвинулась от Пигарева, чиркнувшего спичкой..

– Тогда, ребята, идите курить на улицу! – посмотрел на обоих Матвей.

– Это что же, новые правила? – попытался возразить Пигарев, но лицо Матвея выражало суровость, и он отступил: – Ладно, уйдём.

Антонина смотрела на грязные отметины сапог на двери в тамбур.

– Вы их прогнали, чтобы остаться со мной наедине?

– Ну, не то чтобы… – Матвей проследил за её взглядом. – Это да… У нас так бывает…

Он взял тряпку, подошёл к двери и принялся усердно её тереть. Антонина наблюдала за его неуклюжими движениями и подмечала: «Живот и в профиль такой же ширины… Как кегля… А голос мягкий, застенчивый…»

Поговорить им не удалось: грохот жестянок в тамбуре, глухие удары и громкий мат прервали Матвея на полуслове. Дверь распахнулась, и первым вбежал Пигарев, за ним – Краснов.

– Матвей, там это… там это… – не успел закончить он.

Удар в спину протолкнул его внутрь, и за ним в барак ворвались трое. Матвей не успел даже повернуться – его пинком отбросили в сторону. Первый из незнакомцев прогремел:

– Гляди, самогонку жрут! А ещё говорили, что нет у них ничего!

– О, да у них тут баба! – гоготнул другой, надвигаясь на Антонину.

Она решила не медлить – мгновенно сорвалась с места и шмыгнула в коридор, вбежала в свою комнату и дрожащими пальцами накинула крючок, хотя прекрасно осознавала, что одного удара того бугая окажется достаточно, чтобы снести тонюсенькую дверь.

– Щас… Будет вам праздник! – раздался рёв Матвея.

Грохот чего-то ломающегося, звон бьющейся посуды и отборный мат Антонина слушала, содрогаясь.

Минут через десять шум утих, и она решилась выйти.

Разбитый в щепки табурет, следы крови на столе и тяжело дышащий разъярённый Матвей, выталкивающий последнего из непрошеных гостей. А Пигарев уже держит в руке бутыль с брагой и разливает по двум оставшимся целым стаканам.

Краснов наклонился к Джино, лежавшему на полу:

– Нормально?

Тот промычал в ответ:

– Да.

Матвей обернулся к Антонине, прикрывая рукой разбитую губу:

– Не бойся… Правда, вечер испорчен…

– Кто это был? – Антонина не узнавала свой дрожащий голос.

– Вот увидела, какие у нас подрядчики! – протянул ей стакан с брагой Пигарев. – На! Пей! Водку твою разбили.

Антонина заставила себя выпить.

– Строители они, раньше здесь жили… Вот таких нанимает «Стальмост», – высмаркивая в полотенце кровавую смесь, проворчал Краснов.

– Они разнорабочие. Это не основные… Эллинг строят, – добавил Пигарев и подал тряпку поднявшемуся с пола Джино.

Джино кашлянул. Антонина ужаснулась: глубокий порез на щеке выпустил струйку крови.

– Ножом цапанули, – сообщил Матвей. – Если бы я не успел, то… Могли бы и ножичком по горлышку.

В его голосе звучала гордость. Джино прижал полотенце к ране.

– Спасибо тебе…

– Ну, Матвей, здорово ты их! – восхитился Пигарев и поднёс герою вечера полстакана браги.

12

Трояни наблюдал за перемещением людской колонны, стоя близ алтаря. В храм оболочку для дирижабля «СССР В-5» заносили медленно. Разбившись попарно, рабочие несли деревянные обтёсанные жерди, на которых лежала серебристая ткань. Передвигались мелкими шажками, отчего создавался эффект величия процессии. Каждый старался попадать в шаг впереди идущего – держали дистанцию около метра.

Первые пары этой вереницы остановились у иконостаса. Но кто-то недовольно выкрикнул, и головные продвинулись чуть дальше, сместившись влево, и только тогда хвост процессии, застопорившийся в притворе, смог войти в среднюю часть храма. Людская вереница наконец замерла и по команде синхронно опустила на мраморный пол свою ношу. Дождавшись, когда группа людей вышла из храма, другая группа стала раскладывать и расправлять оболочку.

Трояни не вмешивался, глядя, как растягивают кормовую часть оболочки и отводят в сторону аппендиксы для подачи газа. Он уже оценил, что полностью заполнить оболочку не удастся – пространство храма явно маловато, – но проверить проблемные места вполне возможно. Отметил, где находится недавно вшитое кольцо – свежепрорезиненная материя чётко выделялась на фоне остальной оболочки.

Трояни подошёл к выпускному газовому клапану, расправил участок ткани под ним, проверил пружину створки выпуска излишнего давления.

Всё было готово к предварительному заполнению оболочки, и неприятности доставлял только морозный воздух. Пришлось выставить несколько печек-буржуек, чтобы отогревать руки для работы с измерительными приборами. Ждали, когда прибудут обещанные газгольдеры с водородом.

Трояни про себя вздыхал, пристроившись около буржуйки: «Плохо, что эллинг в Долгопрудной ещё не готов. Ерундой какой-то занимаемся… Хотя ладно, если только попробовать…»

Его мысли прервал человек в рясе, мечущийся между алтарём и печками. Он гневно прикрикивал на рабочих, те так же отвечали.

Павловна, заметив обеспокоенность Трояни, пояснила:

– Это священник. Кричит, что закоптили дымом иконы и фрески. Ему отвечают, что храм всё равно под снос: мол, чего он так суетится? Тот говорит, что обещали помочь вывезти все церковные ценности. А сейчас просит, чтобы или дым отводили, или печки загасили.

Трояни посмотрел наверх: плотная пелена белого дыма от еловых дров скопилась под куполом, не успевая выходить в единственную отдушину.

Пошептавшись, рабочие перенесли к стене самую высокую стремянку, один из них взобрался наверх и молотком выбил стекло в окне, к которому смог дотянуться.

– Павловна, а почему эти печи буржуйками называют? – Трояни не раз с начала холодов слышал слово «буржуйка», но только сейчас решил спросить.

Павловна в недоумении посмотрела на него, а затем, сообразив, кивнула:

– А-а, так это в честь буржуев и названо! Они же пузатые, как эта печь.

– Пузатые? Разве все буржуа толстые?

Трояни произнёс «буржуа» на французский манер, с ударением на последнем слоге.

– В России так повелось…

Павловна смутилась, вероятно не зная, как лучше ответить. После паузы добавила:

– Ещё печь эта много дров требует, а тепла мало отдаёт.

– Неэффективная? – спросил Трояни и сам себе ответил: – Конечно, это же только ёмкость для поддержания огня, тонкостенная, там и теплу негде держаться!

Священник между тем нервно ходил по церкви и тихо шептал:

– Нехристи… Нехристи…

Через несколько минут двери распахнулись, и появилась новая процессия. Четыре человека удерживали над головами матерчатые мешки цилиндрической формы, наполненные водородом, и пытались протиснуть их внутрь храма. Из-под оболочки показалась голова, обмотанная шерстяным платком. Свет фонаря осветил красное от мороза женское лицо.

– Надо же, в притворе застряли… Мне нужен Лифшиц! – Женщина сверилась с бумагой, которую держала в руке. – Начальник баллонного цеха.

– О! «Слонов» привели! – Лифшиц рванулся к дверям, побудив женщину избавиться от сопровождающей газгольдеры бумаги.

– Долго шли? – прошамкал Лифшиц почти беззубым ртом. Нелепая ушанка-треух на его голове трепыхнулась.

– Ох, долго, в этот раз ещё и метель! Всё-таки сорок километров от Угрешского химкомбината. – Женщина отряхнула снег с полушубка и посмотрела на лежащую оболочку дирижабля. – У-у, длинный какой! Этого газа, что мы принесли, мало будет!

– Дирижабль «СССР В-5» называется. Не очень уж и большой, под пятьдесят метров в длину, в диаметре и восемнадцати нет. А заполнять смесью надо, только чтобы чуть приподнялся. – Лифшиц поёрзал ушанкой по затылку, хитро прищурился, достал из кармана карандаш и подышал на пальцы. – Чернил здесь нет, карандашом придётся… «Газ принял».

Газгольдер притянули к полу и пропихнули внутрь. Трояни выглянул на улицу: у паперти ожидали очереди ещё три газгольдера.

«Должно хватить, только соотношение смеси какое давать? – подумал он и предположил: – Может, даже получится приподнять часть оболочки».

– Давай, начинай! – дал отмашку Лифшиц.

К матерчатому аппендиксу подсоединили переходник, зафиксировали тросом. Газ пошёл, и чтобы полностью его выдавить, несколько человек скатывали газгольдер на полу, стоя на коленях. Выдавив один мешок, подавали следующий. Оболочка расправлялась, постепенно тянулась вверх. Небольшой участок у кормы перекрутился, и рабочим пришлось дёргать за поясные канаты, вшитые по всему контуру. Теперь добавляли воздух, нагнетая насосом. Тени от больших рукояток-рычагов величаво играли на стене.

Трояни обошёл оболочку и у печек остановился. «Ещё немного – и можно обмерять».

Пощёлкивание горящих дров несколько насторожило, и он подозвал Лифшица.

– Печи! Опасно! – Трояни правой рукой энергично рассёк воздух крест-накрест. – Водород! Опасно…

Лифшиц кивнул, подозвал рабочего:

– Пусть догорит, больше дров не закладывай!

Постепенно купол храма и фрески с изображением ангелов закрылись грубой материей. Шарниры для крепления руля направления чиркнули по изображениям, оставив поперечную борозду.

Рабочим пришлось снова дёргать за поясные, расправляя оболочку, отчего та стала шмурыгать по стенам и потолку. Два нарисованных ангела с тёмно-красными крыльями, несмотря на то что их руки обхватывали бугристое белое облако, казалось, недовольно наблюдали за процессом. Их курчавые головы были повёрнуты к центру, но печальные глаза осуждающе смотрели куда-то вдаль. Следующее потягивание каната заслонило и эти изображения – грубая материя бесцеремонно прошлась по их носам.

Священник пытался одёргивать рабочих:

– Аккуратнее: фрески! Ох, сейчас и лепнину!..

Теперь оболочку поворачивали, чтобы удобнее было подводить матерчатую рулетку для обмера периметра.

– Не мешайся! Уйди! Видишь, не помещаемся!

Кто-то из инженеров не выдержал, съёрничал:

– Да чего ты суетишься? Вот построим корабль – и в облака, к Богу в гости слетаешь. Бросай ты это дело на земле! Бог не хочет спускаться – так ты к нему… Там, в облаках, гораздо интереснее!

Священник во все глаза пялился на богохульствующего парня, пока тот не закончил говорить, а потом снова стал смотреть на купол, но уже молча.

По лицам инженеров, занятых замерами, было понятно, что всё шло неплохо. Они сидели около погасших буржуек и записывали выкрикиваемые рабочими цифры. Листы бумаги заполнялись столбцами.

Подошёл Трояни, и Павловна принялась переводить.

– Расхождение от номинала в допуске. Ещё три кольца – и можно носовую часть наполнять.

– Мне кажется, не влезем, – провёл рукой в направлении носовой части Трояни. – Тоже предполагал так сделать, но теперь видно, что не помещаемся.

– Думаю, стоит попробовать. Можно и не до конца. Хотя бы что сможем… – настаивал один из инженеров.

– Только как вы будете лазить? К тому же баллонет не обмерить. Тесновато здесь, – обречённо махнул рукой Трояни. – Подождём. Харабковский уехал выпрашивать манеж.

– Ну-у, в манеже точно поместимся! На прошлой неделе ездили смотреть, – включился в разговор Лифшиц. – Там кавалеристы джигитовку проводили. На конях галопом скачут, толстенные палки рубят! – Он сомкнул кольцо из указательного и большого пальца, обозначая диаметр. – Проскакал, вдруг как обернётся – и х-хвать! – рассёк воздух рукой Лифшиц. – Сабли острые, изогнутые… Бр-р-р… Такой хватит – и человека надвое рассечёт!

Трояни слушал перевод Павловны, улыбался и искоса посматривал на столбцы цифр.

– Вот и он, лёгок на помине! – обрадовался Лифшиц, заметив вбежавшего в храм Харабковского.

– Синьор Трояни, нам дали добро для окончательного наполнения! Манеж ипподрома… Но людей не дают. И ещё Фельдман спрашивает: можно ли своим ходом оболочку транспортировать?

– Как бы наш первенец не улетел. Посмотри, какая метель на улице, – покачал головой Лифшиц. – Мои люди ещё не разбежались, надо прикинуть, хватит ли их.

– И ещё… Пока я бумаги ходил получать… – замялся Харабковский. – Короче, слух прошёл, что сегодня Нобиле потерял сознание прямо за рабочим столом… Сначала домой отвезли – не полегчало, теперь в больнице… Говорят, что после совещания у Фельдмана… – Он потыкал пальцем оболочку, пробуя её на упругость.

Трояни покачал головой, подумал и наконец произнёс:

– Напряжённые же там совещания! Ладно, наше дело – техника. Давай немного выпустим газ, чтобы в двери пролезть. А снаружи воздухом ещё разбавим. Остатка газа должно хватить на поддержание веса.

– Потаскать может, но улететь не должен. Сильного ветра не будет, если по улочкам вести, – поёрзал треухом по голове Лифшиц. – Доведём…

13

Николай уселся на плохо оструганную столешницу.

В ожидании реакции Ободзинского он перекатывал карандаш между пальцами правой руки и посматривал на стену комнаты подготовки пилотов, увешанную техническими плакатами. Особенно ему нравились схематичные рисунки, испещрённые стрелками, указывающими силы, действующие на дирижабль во время полёта. На одном рисунке корабль был наклонён под углом к горизонту, на другом были отклонены только рули управления. Николай хорошо помнил и пояснения к ним. По памяти повторил про себя:

«При отклонении установленного в кормовой части руля высоты вверх на нём возникают аэродинамические силы, равнодействующая которых направлена вниз. Она создаёт относительно центра масс момент, поднимающий нос дирижабля. Поэтому отклонение руля вверх ещё называют установкой на подъём».

Николай с удовлетворением кивнул, обвёл взглядом десяток пустующих столов, расставленных в два ряда, будто в классе школы, и покосился на сгорбленную спину Ободзинского.

– Ну давай, говори, чего хотел показать? – Николай опёрся ладонями на столешницу и уселся поудобнее.

Ободзинский наконец отложил перо, расплылся в широкой улыбке, обнажив разреженный верхний ряд зубов, и прогудел:

– Заноз нацепляешь.

Он чуть отодвинул свободный стул, приглашая Николая всё же сесть рядом, и подал ему исписанные листы бумаги.

– А-а, статья в «Технический бюллетень „Дирижаблестроя“»? – Николай дёрнул подбородком и всё-таки пересел на стул.

– Да, хочу, чтобы ты посмотрел. Вот думаю, не слишком ли просто написано. Там статьи научные печатают с формулами, а у меня так… заметки, – как бы в подтверждение сомнений покачался из стороны в сторону Ободзинский.

Николай вслух прочитал заголовок:

– «Взлёт корабля».

Немного приглушил голос:

– «Взлётом дирижабля можно назвать процесс подъёма его с момента отрыва от земли до набора полётной высоты. Взлёт по типу может быть статический, статико-динамический и динамический. Взлёт будет статическим, когда кораблю даётся определённый процент сплавной силы, и он до полётной высоты поднимается исключительно за счёт своей статической подъёмной силы. Моторы при этом работают на минимальном числе оборотов».

Николай посмотрел на Ободзинского, который успел достать из ящика стола сухарь. Не удержавшись, он хрумкнул им и замер, ожидая реакции Николая. Будто осознав, что что-то не так, спросил:

– Хочешь сухарик? – И сделал движение, намереваясь разломить сухарь пополам.

– Ешь, ешь. Сколько тебя помню, всё сухари грызёшь, – усмехнулся Николай.

– Ну, что делать: как разволнуюсь, так есть тянет… – Смущаясь, Ободзинский откусил ещё и виновато посмотрел на Николая.

– Пока нормально, но как-то слишком уж просто, что ли, – с сомнением протянул Николай, прикусив уголок губы.

– Я так и говорю: не могу научно, поэтому тебе и показываю. – Ободзинский слегка потеребил державку пера, не поднимая её со стола.

Николай стал читать вполголоса:

– «Во время статического взлёта у командира нет возможности управлять кораблём при помощи рулей, так как в этом случае поступательная скорость корабля настолько невелика, что встречный поток воздуха почти не имеет влияния на отклонённые рули высоты». Вот ты упоминаешь встречный ветер, а сам так пробовал? Мы же только в штиль на статике взлетаем!

Николай схватил перо, макнул в чернильницу и пометил в тексте, где требуется вставить пояснение. Ободзинский, стараясь не мешать, набил трубку табаком. Первые клубы дыма он хаотично рассеял рукой. Николай бросил на него быстрый взгляд и снова принялся читать.

– «Основным типом взлёта является статико-динамический. Кораблю даётся определённый процент сплавной силы, обеспечивающий подъём до полётной высоты. Во время отрыва от земли моторы работают на малом газу. По мере подъёма обороты увеличиваются. И таким образом командир получает возможность приобрести нужное динамическое поддержание, регулировать скорость и сохранять требуемое направление взлёта. На высоте менее половины длины корабля не рекомендуется давать положительный дифферент, так как можно задеть нижним рулём землю».

– Да, помню, как чирканули на В-2, перепугались же все тогда, – усмехнулся Николай. – Добавь, что и на высоте более половины длины корабля больше двух-трёх градусов дифферента тоже опасно. И уточни: против ветра всегда взлетать надо.

Ободзинский кивнул:

– Только про динамический взлёт писать нечего, не делал я его никогда.

– Так никто из нас его не делал. Это ж только опытные пилоты в Германии умеют. Просто вставь кусочек текста из учебника, только кавычками обрами, – назидательно указал пером на нужный абзац Николай. – Так нас в институте учили. Хорошо бы ссылку на источник дать, но если не помнишь…

– Это можно. – Ободзинский выделил кавычками технически перегруженный абзац о моторах и призадумался. – Ну да, действительно не помню, откуда выдернул, но уж больно красиво… Николай, тут вот с формулами дальше – как бы не напутать… Это когда в солнечную погоду… Когда нагревается оболочка, пока на старте…

– А-а, ложная подъёмная сила? Неприятная штука! – кивнул Николай.

– Помнишь, «Комсомолка» сильно лёгкой стала, постояв на солнце? Хоть и балласта с избытком взяли, а подняло нас со скоростью три метра в секунду!

– Помню, как моторы поддали, так дифферент пошёл. Дирижабль оказался перетяжелён… Когда температура к нормальной вернулась… Вовремя балласт посбрасывали, – вспоминал и обрывисто комментировал Николай. – Страшновато было.

– Вот я хочу и этот случай разобрать, формулами физическими обосновать и в статью впихнуть.

– Хм… Тут подумать надо. Ладно, дай дочитаю. «Взлёт в дождь не представляет никаких трудностей. Необходимо иметь дополнительный балласт, чтобы компенсировать перетяжеление от намокания оболочки. Этот балласт должен быть не менее трёх процентов от объёма оболочки». Вроде верно… Для снегопада то же самое, отметь, – кивал, пробегая глазами по тексту, Николай. – «Взлёт с боковым ветром и по ветру производится в исключительных случаях в зависимости от обстоятельств (высокие препятствия, взлёт из просеки, гористой местности и так далее). В этом случае увеличивается процент сплавной силы, и при первой возможности командир обязан развернуть корабль против ветра». У меня такого в практике не было… – задумался Николай. – Паньков что-то рассказывал, как его вбок тащило. Надо подумать…