Облака на коне

Всеволод Шахов

Облака на коне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Едва заметная лыжня постепенно укреплялась. По ходу движения в неё вливались ответвления, и теперь, хотя она утрамбовалась и расширилась, стало труднее удерживать направление: снежные гребешки колеи разрушились.

Николай уверенно, почти без усилий, отталкивался палками и неспешно выстраивал порядок важности дел на сегодня. Их было немного: посетить занятия по пилотированию, посмотреть чертежи компоновки приборной доски проектируемого дирижабля, переговорить с конструкторами и… наконец, сходить уже с Леной в кино.

Гарканье ворон вернуло его в действительность. Николай выкатил из леса и заскользил вдоль деревянного забора в человеческий рост, наполовину занесённого снегом. В этом дальнем уголке огороженной территории он бывал нечасто. Оставшиеся с осени после валки леса пни теперь были скрыты под сугробами. Белоснежная гладь рукотворного поля простиралась на несколько километров – до недостроенных одноэтажных мастерских.

Лыжи задорно шуршали по зернистому снегу. Впереди показались две высокие колонны в форме четырёхгранных призм, сколоченных из деревянных щитов. Колонны добросовестно удерживали хлипкие ворота, над которыми висел кумачовый транспарант: большие буквы аббревиатуры ГУГВФ1 на самом верху скрывали длинное название организации. Слева буквами поменьше было выведено слово «верфь», которое непосвящённым могло даже на что-то намекать, а едва уместившееся справа слово «порт» – и кое-что прояснять. Но непосвящённые здесь бывали редко… Тем не менее около ворот, украшенных угрожающей надписью «На территории не курить!», маялся озиравшийся по сторонам охранник, прятавший в кулаке самокрутку.

Засмотревшись, Николай едва не прозевал собаку, которая вальяжно двигалась по лыжне, игнорируя протоптанную рядом тропинку. Старательно перебирая коротенькими лапами, она грудью задевала снежный гребень и вперевалку шла навстречу Николаю. Услышав шуршание лыж, собака остановилась, подняла вытянутую морду, покрытую плотной коричневой шерстью, и потянула носом, вероятно стараясь уловить запах Николая. Чёрные пуговички настороженных глаз ожидали его приближения.

Николай оценил безопасное расстояние и несильно оттолкнулся. В ту же минуту петли ворот скрипнули и послышался окрик:

– Титина! Ну чего застыла? Отойди в сторону!

Собака не реагировала, наблюдая за свободным скольжением лыж.

– Да отойди же! – Из ворот вышла невысокая пожилая женщина и добродушно посмотрела на собаку. – Ведь переедут тебя!

Но Титина, вместо того чтобы сойти с лыжни, развернулась и побежала по ней в обратную от Николая сторону. Её широко расставленные пары лап чётко попадали на утрамбованные участки колеи.

– Куда ты помчалась? Ну давай, зайцем ещё побудь!

Женщина, на удивление шустрая для своих лет, оглянулась и перешла на иностранный язык.

В воротах показались двое. Один – высокий, подтянутый, с выразительными чертами, облачённый в кожаное пальто с большим белым меховым воротником, – прокричал в сторону собаки безуспешное: «Титина, Титина!» И, уже обращаясь к женщине, продолжил что-то говорить на иностранном языке.

В голове Николая мгновенно пронеслось: «Да это же… Умберто Нобиле! Точно, он! Фуражка ненашенская, вон с каким гербом…»

Во втором человеке Николай узнал начальника «Дирижаблестроя» Фельдмана. Обрадовавшись, Николай быстро вышел из лыжни, переступая через сугробы, и поспешно стянул рукавицу.

– Здравствуйте, товарищ Нобиле! – протянул он руку итальянцу.

Не получив ответной реакции, Николай сконфузился, подумав, уместно ли употребил слово «товарищ» по отношению к иностранцу.

Фельдман недовольно посмотрел на Николая, кивнул женщине, и произнёс:

– Синьор Нобиле, познакомьтесь: это наш пилот Николай Гудованцев, помощник командира на «Смольном». Скоро командиром назначим – такой деятельный, сразу лезет знакомиться.

Нобиле закивал, повторил вслух слово «командир». Женщина стала переводить на итальянский. Нобиле стянул тонкую кожаную перчатку и только теперь пожал руку Николаю.

Женщина заполнила паузу, представившись:

– Мария Андреевна, секретарь синьора Нобиле.

Николай слегка дёрнул подбородком вниз: мол, понял.

Нобиле заговорил. Мария Андреевна выслушала, ответила ему и, уже на русском, сообщила, переводя взгляд то на Фельдмана, то на Николая:

– Синьор Нобиле спрашивает, что такое «Смольный» и почему дирижабль так называется.

– Удивительные люди! Как «почему»? Потому что это важный символ нашей революции, и он должен быть увековечен! – не раздумывая выпалил Фельдман. – Там Ленин работал. Да, и новая эскадра будет названа именем Ленина!

Мария Андреевна снова заговорила по-итальянски. Фельдман восторженно наблюдал за Нобиле, мелко кивая в такт каждому иностранному слову.

Нобиле махнул рукой и что-то проворчал.

– Что он говорит? – насторожился Фельдман.

Мария Андреевна успокоила:

– Всё нормально! – И словно между прочим спросила Николая: – Как вам понравилась Титина?

– Я её раньше только на фотографии видел, в газете… Знаменитая собака, во всех экспедициях с синьором побывала, – отметил Николай, с восхищением глядя на Нобиле.

– Порода – фокстерьер! – проявил осведомлённость Фельдман и хмыкнул вполголоса: – Ну Гудованцев, ну шустёр! – после чего сделал знак рукой, чтобы Мария Андреевна не переводила.

– Давно на малых дирижаблях летаете? – поинтересовался у Николая Нобиле.

– С тридцатого года, как «Комсомолку» построили.

Мария Андреевна улыбнулась и не стала переводить для Нобиле «Комсомолку», но он вдруг по слогам проговорил:

– Ком-со-моль-ка… – И уставился на Марию Андреевну, округлив и без того большие глаза.

– Ну да, – оживился Николай, – «Комсомольская правда» – наш первый учебный корабль!

Мария Андреевна начала объяснять. Нобиле вроде удовлетворился ответом и пояснил:

– Я привык, что все ваши корабли с буквы «В» начинаются. Этот, наверное, очень маленький… – Внезапно он стал серьёзным. – С малого – большие дела. Скоро первые, настоящие пойдут. Готовьтесь!

Мария Андреевна перевела. Николай кивнул.

Фельдман, почувствовав табачный дым, резко обернулся в сторону охранника и рыкнул:

– Ты почему тут куришь?

Охранник от неожиданности суетливо затоптал сапогом самокрутку, стал оправдываться: «Так я ж за территорией!» – но Фельдман уже снова переключился на Нобиле, услужливо предложив:

– Давайте продолжим обход. Пойдёмте на производство. Новое помещение для баллонного цеха построили. Готовимся к сдаче.

Николай встал на лыжню. За пару отталкиваний ногами набрал скорость. Титина, приободряя его, бросилась скакать по следу. Метров через пятьдесят лыжня пересекла тропинку, собака остановилась, вздохнула и нехотя свернула на неё. Николай скользил дальше. Позади слышался голос Нобиле: «Титина, Титина!». Николай обернулся: собака обречённо брела к хозяину.

И тут, словно вспышка, из памяти выскочило:

«Постой, постой… – Николай даже остановился. – Ленка же как-то рассказывала: песенка такая французская есть – „Титина“… Да, точно! Называется „Я ищу Титину“. Она ещё говорила, что это сокращение имени – то ли от „Мартина“, то ли от „Кристина“, что-то в этом роде…»

И Николай, пытаясь насвистывать мотив, продолжил движение.

Ближе к посёлку «Дирижаблестроя» лыжня постепенно превратилась в ледяную тропинку, отчего стало трудно удерживать направление. Наконец Николай остановился перед двухэтажными щитовыми домами.

Детвора неаккуратными снежками налепила на стене: «1933 го». Последнюю букву стирал рукавом мальчишка в будёновке, приговаривая: «Неправильно… не так пишется буква „д“: не с крючочками, а с крендельком должна быть». Он налепил на стену большой комок снега, пришлёпал ладошками и неловкими движениями соскрёб лишнее. Кренделёк удался.

Николай крикнул детворе:

– С Новым годом!

Те вразнобой и со всех сторон защебетали: «С Новым годом, дядя Коля!»

Он засмеялся, наклонился и стал снимать лыжи.

– Ты сегодня в хорошем настроении… А это редкость страшная!

Николай узнал насмешливый голос Дёмина и захотел придумать язвительный ответ, но на ум ничего не приходило.

– Серёжка! – Николай разогнулся и резко повернулся.

Рядом с Дёминым стоял Паньков. Он пожал обоим руки и похвастался:

– А я только что Умберто Нобиле встретил!

– Тоже мне невидаль! – Дёмин горделиво расправил широкие плечи. – Он к нам в «пилотскую» заходил, пока ты на лыжах где-то мотался. Вопросы ему задавали… Он, конечно, глыба мирового масштаба!

– Ну, я тоже с ним поговорил. Собачку его подразнил. Кстати, послушай! – Николай стал насвистывать уже прилипшую к языку мелодию. – Что за мотив? – лукаво прищурился.

– Ха! Нашёл чем удивить, – Дёмин даже крякнул, – это ж сейчас самая популярная песенка – «С одесского кичмана». Утёсов поёт.

– Эх ты! – Николай хлопнул Дёмина ладонью по плечу. – Это французская песенка «Я ищу Титину». А Титина – это собака породы фокстерьер, а хозяин у неё – Нобиле.

– Чего? – вытаращился Дёмин.

– Ещё скажи, что в её честь песенку сочинили, – засмеялся Паньков.

– Ну, не знаю, в честь неё ли… – Николай взял в охапку лыжи и палки, показывая, что собирается входить в дом.

– Ладно, вечером встретимся на занятиях, – Дёмин махнул рукой: мол, иди, – и это… «Ноченьку» у тебя лучше получается свистеть.

Николай высунул голову из-за подъездной двери:

– Это же моя любимая!

2

Маленькая печка-буржуйка едва поддерживала в небольшой комнатёнке температуру чуть выше десяти градусов. Если и удавалось согреться, то только облачившись в ватную телогрейку и воткнув ноги в безразмерные валенки. Три девушки, тем не менее, сидели без шапок. Руки, как им ни хотелось, никак нельзя было упрятать в тепло: пальцы, державшие рейсфедер, выполняли скрупулёзную работу – усердно наносили линии на прозрачный пергамент, наложенный поверх чертежа.

Обычно всякий, заходящий в эту комнату с очень срочными просьбами, приносил с собой не только слова, но и конфеты, печенье, орехи…

Борис принёс пирожок с яйцом, купленный в обед. Положил его на стол перед Настей и теперь смотрел, как её длинные пальцы следуют по контурам чертежа балки. Настя сделала поворот циркулем, оставив чёткий след на пергаменте, и подняла глаза. Борис виновато развернул перед ней новые листы чертежей.

– Настенька, очень нужно! Сборка в Долгопрудной простаивает. Вот пять небольших деталей. – Борис театрально приложил руку к груди.

Настя покачала головой.

– Сегодня уже не получится, – ткнула она пальцем в сторону больших часов на стене.

– Очень прошу, – переминался с ноги на ногу Борис, грея зад у печки. – Ну, посуди сама: на улице морозище, гулять не пойти, а так ещё и подзаработаешь. Я уже начальника попросил тебя в смету на надбавки включить. А потом, недели через две, уже март наступит, монтаж дирижабля начнём, там и выходной можно выпросить…

– Да, это ты сейчас так говоришь, а потом опять что-нибудь не состыкуется – и снова сверхурочные!

Борис сделал было шаг к следующей девушке, но Настя вдруг согласилась:

– Ладно, давай… Что вы такие неуёмные с этим кораблём? То Харабковский, то Катанский прибежит – все шумят, рассказывают…

– Настя, так это наша жизнь, – улыбнулся Борис. – Дай расцелую тебя! – И чмокнул её в щёку.

– А ещё женатый человек, – зарделась Настя.

– Ты даже не понимаешь, как от вас, копировщиц, много зависит. Без копий производство стоит!

– Ладно-ладно, не обожествляй! – прервала хвальбу девушка постарше, за вторым столом. – Лучше вот что расскажи… Я слово тут увидела. – Она ткнула пальцем в бумагу. – Вот… «Кат… ка-те-на-рии». Что это за зверь такой? Иностранное, что ли, словечко? Ты вроде как во Франции жил, может, знаешь.

– А, катенарии! – вскинул голову Борис. – Так это новое… В переводе на русский – «цепь». Особый крепёж оболочки дирижабля к килю. – Он посмотрел на испуганно замершие лица девушек, но продолжил: – Киль – это жёсткая основа дирижабля по всей нижней части, чтобы оболочку удерживать… Это для больших кораблей… А к нему уже гондола крепится.

– Ой, столько новых слов сразу… – оживилась и девушка за третьим столом, но снова уткнулась в работу.

Борис засмеялся.

– Я и сам не успеваю запоминать. Итальянцы столько нового привезли с собой. Считай, почти год прошёл… – Он вскинул подбородок и прикрыл глаза, вспоминая. – Ну да, в мае, вроде, числа двадцать второго приехали. Тогда за три месяца проект первого дирижабля начертили, а всё равно что-то новое да появляется. Ничего, скоро будем и свои конструкции придумывать. Учимся…

Настя спустила Бориса на землю:

– У вас внизу, в большой комнате, холодина, небось?

– Ничего, к концу дня надышали, терпимо. Да и потом, нам можно в рукавицах руки греть, пока думаешь. А как придумаешь, так быстренько десяток линий сделаешь – и снова греть. Это вам надо постоянно пальцами работать.

– Когда же эти морозы кончатся? Хотя только ведь недавно начались… – Настя уже закрепляла кнопками на доске чертёж Бориса. – Приходи к девяти вечера – сделаю.

– Настенька, спасибо! – засиял Борис. – Отлично, утром успею в Долгопрудную всё отправить. Ладно, я побежал, не буду мешать!

Борис развернулся и увидел на двери большой плакат. На жёлтом фоне, вполоборота, был изображён Ленин с неизменно вскинутой вперёд правой рукой. Над ним плыли огромные дирижабли. Красными буквами на каждом были выведены названия: «Сталин», «Ленин», «Старый большевик», «Правда», «Клим Ворошилов» и другие. Снизу толпа счастливых людей развернула транспарант с призывом: «Построим эскадру дирижаблей имени Ленина!»

Борис отметил про себя, что аляповато нарисованная хрупенькая причальная мачта не могла бы удержать эти непропорционально огромные корабли. Он усмехнулся, снова повернулся к девушкам, направил указательный палец на плакат и демонстративно вызывающе спросил:

– Как думаете, девчата, построим?

Те подняли глаза, заулыбались:

– Построим! Обязательно построим!

Едва Борис вышел из комнаты, как услышал топот ног по шаткой деревянной лестнице и узнал голос Катанского:

– Спускайтесь все вниз! Там столы чертёжные привезли, инструменты всякие, которые Нобиле в Германии заказал.

Желающих поучаствовать в такелажных работах оказалось предостаточно – молодёжь резво неслась вниз. Борису пришлось перепрыгивать через ступеньки, чтобы не создавать затор, благо всего два этажа.

Нагруженную доверху телегу уже окружила гурьба молодых конструкторов. Каждый осматривал большие ящики, пытаясь читать надписи на немецком языке. Мелом стояли пометки по-русски: «Москва, „Дирижаблестрой“» и множество непонятно что значащих цифр.

Харабковский выбежал в гимнастёрке, застёгнутой на все пуговицы, подскочил к вознице и потыкал перед ним важной бумагой с печатью:

– Вот, смотри, по номерам ящиков… Эти сюда… Читай! Переведеновский переулок – это нам! А это – в аэростатическую лабораторию, на другой конец города! А вот тот ящик – так вообще в Долгопрудную.

Харабковский одновременно махнул рукой, чтобы ребята выгружали указанные им ящики, сам же бурчал: «И какой дурак в одну телегу всё нагрузил?»

Возница ошарашенно хлопал глазами, поглубже натягивая шапку-треух, и недовольно ворчал:

– Ох и организация этот ваш «Дирижаблестрой»… По всей Москве… По каким-то сараям…

Слово «сарай» побудило Бориса посмотреть на покосившееся деревянное здание, куда заносили ящики. Строение, в котором они обитали, нелепо выдвинулось из ряда низких домов вдоль небольшого переулка. Подумал, что с этого ракурса никогда и не смотрел: «Действительно, вот так хижина! И как здесь весь технический отдел умещается?» Строение пугало боковой стеной, готовой отсоединиться и рухнуть. Огромный слой намёрзшего льда на подпорках лишь усугублял картину.

Но ребята, не замечавшие этого, азартно расхватали ящики, распределившись по четвёркам, и лихо затаскивали долгожданное добро в комнату на первом этаже. Казалось, в движение пришло и здание – дало о себе знать: лёд со стены с грохотом осыпался. На секунду все, кто был на улице, замерли, но, осознав, что опасности нет, снова принялись за дело.

– А ты, Борис, чего стоишь? – спросил Харабковский. – Как обычно, не спешишь участвовать. Давай-ка этот ящик перетащим! Это мне! – Он ткнул пальцем в небольшой ящик.

Борис прочитал немецкие слова. Обнаружил и знакомое Schreibmaschine – «печатная машинка».

3

Алые пятна крови на свежевыпавшем снеге ясно указывали путь. Оппман, точно собака-ищейка, сделав нужные повороты на ветвящихся тропинках, подошёл к стройке, где заканчивали второй этаж насыпного двухэтажного дома.

Трое мальчишек крутились около бочек с цементом.

– Ребята, не знаете, что в магазине произошло? – Оппман обратился вроде ко всем сразу, но смотрел только на одного – долговязого парня лет двенадцати.

Ребята оживились, довольные, что им дали право на рассказ.

– Это… Дядя Сергей как пошёл на дядю Матвея, руки выставил, кричит: «Режь!» И идёт, и идёт… – Щупленький белобрыс не дал долговязому открыть рот и, задыхаясь, пытался быстро всё выпалить.

Оппман понял, что толку от него не будет, и кивнул долговязому. Тот дал дотараторить белобрысу и начал излагать свою версию:

– Дядя Матвей пьяный уже три дня бродит… В магазин за водкой пошёл, а тут дядя Сергей с двумя друзьями дорогу ему преградил. Дядя Сергей говорит: «Завтра понедельник, работа важная, не поспеваем, без тебя никак». А дядя Матвей и слушать не хочет, идёт напролом, кричит: «Да пошли вы со своим дирижаблем! Я там сутки напролёт всю неделю валандался…» Дядя Сергей говорит: «Ну пожалуйста, там работы на два дня – и сдадим расчалки». Дядя Матвей ни в какую: «Всё, баста! Буду пить ещё два дня. Так и скажи итальяшке этому… Мансервиджи этому… А то ишь, начальником цеха его поставили… Командовать тут будет…» И прёт к прилавку, очередь расталкивает… К продавщице: «Дай водки!», суёт деньги. Продавщица не возражает, даёт – боится его, такого огромного. Говорили, если дядя Матвей злой, то и покалечить может. Очередь притихла. А дядя Сергей с теми двумя начали дядю Матвея крутить, а он сопротивляется. Еле из магазина вытолкали. Потом дядя Матвей их раскидал и за бутылку – хвать! – из горла половину. А дядя Сергей рассердился, долбанул его кулаком в челюсть и говорит: «Не человек ты, Матвей!» Дядя Матвей бутылку – хлоп! – о ручку двери – розочка в руке – и на дядю Сергея. Все расступились, а дядя Матвей как резанёт дядю Сергея по руке… И кровь.

– Да, да! И раз, раз! – третий мальчишка, ещё мельче белобрыса, стал показывать, как Матвей полосовал Сергея по рукам.

Долговязый продолжил:

– Потом дядя Матвей успокоился, стоит и смотрит, как кровь с руки течёт. А дядя Сергей шепчет: «Обезумел… Вот какой ты, Матвей, оказывается, а я тебе доверял».

– Дядя Матвей развернулся и пошёл домой, – не выдержал белобрыс.

– Не лезь, когда взрослые говорят, – пресёк его попытку начать тараторить долговязый. – Ну, те двое, что с дядей Сергеем, за Матвеем пошли – арматурины взяли, говорят, как бы беды не натворил… А дядя Сергей – к строителям в сарай. Там бинты есть… Вот и ждём, как выйдет.

В проёме показался Сергей с забинтованной рукой.

– Как ты? – подскочил к нему Оппман.

Тот улыбнулся:

– Жить буду. Вроде выиграл битву.

– И где же выиграл? Вон как он тебя исполосовал, – показал на бинты Оппман.

– Я Матвея знаю. Завтра придёт и доделает работу. Медник он знатный. Хотя бывают закидоны.

– Дай ему волю – он всех перережет, – повёл головой Оппман.

– Я вот думаю: мы с ребятами перегнули, но деваться некуда. С меня как с начальника участка шкуру сдирают. Работать некому.

– Ну ты упрямый!

– Без этого в нашем деле никак. У Матвея такое бывает… Где с руками хорошо, там с головой не очень.

В бараке напротив послышался скрежет открываемой створки окна. Высунулся Матвей и гулким басом крикнул:

– Серёга, не обессудь!

– Да пошёл ты… – вошёл в роль обиженного Сергей и отвернулся. – Чуть не покалечил.

– Я выйду завтра на работу, – виновато пообещал Матвей.

Сергей недовольно повернулся к нему:

– Ладно, ложись, проспись!

Матвей стал закрывать окно и напоследок выкрикнул:

– Всё равно вам меня не победить! И итальяшка этот твой… А я сам решил про работу!

4

Нобиле пялился на цифры и не верил своим глазам. Как такое могло получиться? Он ведь вчера сам съездил в баллонный цех и удостоверился, что весы не врут! Масса оболочки превышала расчётную на двести восемьдесят килограммов.

«Да уж, даже небольшой учебный корабль, и тот не смогли удержать в расчётных рамках. Ладно я, но Трояни-то куда смотрел?..»

Нобиле мельком ухватил время на настенных часах. Придёт, небось, ровно в три.

«Да, не очень-то удобно: административное здание „Дирижаблестроя‟ – в центре Москвы, а конструкторское бюро – на окраине города. Этим высоким чинам только бы собирать постоянные совещания, да чтобы я был под боком… – Нобиле прошёлся по скрипучему паркету. – Какой же непривычно просторный кабинет! Метров двадцать, не меньше. В Италии такого не было… И какой большой портрет Сталина…»

Трояни пришёл на минуту раньше.

– Феличе, вес оболочки больше на двести восемьдесят килограммов! – без прелюдий набросился на него Нобиле.

– Нет, на пятьдесят, – невозмутимо ответил Трояни и сел на стул.

– Как это возможно? – вскипел Нобиле. Округлое беззаботное лицо Трояни начало его раздражать. – Она весит пятьсот восемьдесят, а по моим предварительным расчётам должна весить триста! – Нобиле помахал перед собой серым листом бумаги с рядами цифр – замерами оболочки.

– А по моим расчётам – пятьсот тридцать килограммов, – парировал Трояни.

– Почему ты мне об этом раньше не сказал? – в упор посмотрел на него Нобиле.

Трояни не отводил глаз, прикрытых толстыми стёклами круглых очков. И только когда его собеседник немного остыл, задал встречный вопрос:

– А почему ты меня не спросил?

Нобиле промолчал, и Трояни начал рассуждать вслух:

– Сейчас спорить бесполезно, поэтому давай решим типовым методом: разрезаем оболочку пополам по главной секции, вставляем цилиндрическую часть на четыреста восемь кубометров. Это даёт увеличение подъёмной силы на четыреста пятьдесят килограммов.

По всей видимости, он давно уже обдумал решение и теперь просто его озвучил.

– Так, а сколько эта врезка весит?

– Сейчас скажу… – Трояни достал из внутреннего кармана пиджака блокнот. – Добавочная часть – девяносто килограммов. Таким образом, чистая подъёмная сила увеличится на триста шестьдесят.

– М-да, вот с чего начали работу в России, – поморщился Нобиле и принялся расхаживать по кабинету. – Даже эту малютку на тысячу семьсот кубометров не смогли нормально сделать.

– Договаривались же: первый проект не доверять молодёжи, – хмыкнул Трояни. – Пусть бы копию нашей итальянской малютки сделали, а потом уж и…

– А когда им начинать учиться? Для этого и нужен учебный дирижабль. Ты же сам видел: они как волки – всё им дай… Энтузиасты… «Хотим уменьшенную копию типового магистрального, который следующим будет… Вы, в своём капитализме, на новые методы работы не способны», – напомнил Нобиле и усмехнулся.

– Вот и получается, что спроектировали какого-то уродца. Хорошие из нас учителя, – хмыкнул Трояни, почесав тыльную сторону ладони. – Я привык относиться к работе добросовестно, а когда тянут во все стороны …

Они помолчали, думая об одном и том же.

– Это же дети, мечтатели, – наконец произнёс Трояни. – Они верят в пророчество Циолковского о плывущих в небесах, выше птиц, громадных дирижаблях объёмом в миллион кубометров, перевозящих тысячи пассажиров и сотни тонн груза. Они как наяву видят эскадру, на которую по копейке собирает вся страна, да не одну, а две, три, десять эскадр, рассылающих свои краснозвёздные корабли во все концы России и в другие края, к иным континентам и полюсам. Они верят в это даже тогда, когда видят, что всё получается вдвое медленнее, в пять раз дороже, а большая часть задуманного не получается совсем.

Нобиле по-прежнему молчал и только хмурился.

– Ладно, хорошо, – хлопнул ладонью по колену Трояни. – Ты – технический руководитель «Дирижаблестроя», я у тебя в подчинении. Командуй! Но не забудь, что у меня контракт только на три года.

Но Нобиле уже не слушал его, мысленно формируя решение: при проектировании первого дирижабля на восемнадцать тысяч пятьсот кубометров по минимуму отступать от конструкции своего N-1.

5