Облака на коне

– Всего лишь шестьдесят копеек? А может быть, целых шестьдесят копеек? Да я на них могу купить… – Юркий человечек запнулся, что-то промычал себе под нос и продолжил уже вслух: – …А не какую-то цветастую бумажку. Я и так сверхурочно работаю… Отдаю себя делу уж поболее некоторых… – Он бросил недовольный взгляд на стопу цветных плакатов.

С верхнего изображения надвигались потоки пузатых дирижаблей с призывом к их строительству. Плакат сообщал: «Не отдельные дирижабли, а целая „Ленинская эскадра‟ дирижаблей – вот что нужно СССР!» Огромный нос дирижабля «Ленин» с большой красной звездой упирался в слово «построим» и немного придавливал лозунг «Осоавиахим2 – опора мирного труда и обороны СССР». В глаза бросалась так некстати указанная в верхнем левом углу цена: «60 коп.».

Настя, распространявшая плакаты, от возгласов не смутилась, а лишь пожала плечами:

– Ну, не хотите, товарищ Купавин, – не покупайте!

– Нет уж, теперь со свету сживут. Что я, не за флот, что ли? – протянул рублёвую купюру юркий.

Харабковский посмотрел на него, подумал: «Вовремя же Настя его фамилию напомнила» – и сказал:

– Вот ты какой, Купавин… Без комментариев не обходишься.

– Герц Беркович, я не то чтобы, но… – заискивающе смотрел на Харабковского юркий. – Не то чтобы…

Он хотел сказать что-то ещё, однако слова словно замялись и испарились, не успев оформиться в звук. Но Харабковский всё равно уже его не слушал.

Большую комнату конструкторского бюро заполняли молодые инженеры из других помещений. Не всем хватило стульев, поэтому стояли между рядами чертёжных досок, переговариваясь.

«Человек пятьдесят будет… Кулик своих привёл… Так… Машинистки, копировщицы, художники… Вроде все…»

Харабковский решил, что пора начинать. Вышел на свободный пятачок перед дверью, поднял правую руку, развернул ладонь к постепенно утихающему гомону. Почувствовав, что не привык выступать при отсутствии трибуны, решил переместиться к массивному столу с резными ножками, тем более что на нём стоял кем-то заранее приготовленный графин с водой и стакан.

– Товарищи, сегодня на повестке комсомольского собрания… я оглашу одно скверное письмо, – выравнивал голос Харабковский. – Нет, это не нашего подразделения, но мне поручили провести разъяснительную работу и выслушать ваше мнение. Так вот… – Он налил воды в стакан и отпил, – на имя замначальника «Дирижаблестроя» поступила такая записка…

Он развернул изрядно потрёпанный, сложенный вдвое лист желтоватой бумаги и, морщась, стал зачитывать:

– «Производственный сектор не имеет никакого определённого места в помещении на Кузнецком мосту, дом двадцать. Начальник сектора и его заместитель путешествуют с одного чужого стола на другой, нося бумаги в портфеле, ибо положить их некуда. Так продолжается уже с момента переезда „Дирижаблестроя‟ на Кузнецкий мост, дом двадцать. Сегодня меня попросили со стола, у которого я было пристроился. Я Вам лично докладывал об этом примерно раз в пять – семь дней, обращался по Вашему указанию к коменданту – в результате имею обещание коменданта, что к двадцатому февраля получу помещение в освобождающейся от слепых комнате.

Между тем уже сейчас производственный сектор состоит из пяти человек (начальник, заместитель, инженер, техник по безопасности, секретарь), а к тому времени будет в составе семи человек».

Харабковский отпил воды, но не стал сразу глотать, подержал её во рту и в паузе посмотрел в глубину комнаты, где высились две массивные стойки, подпиравшие потолок.

– «Ввиду всего изложенного заявляю, – продолжил читать он, – что в таких условиях больше работать не в состоянии и если к завтрашнему дню у меня и моего заместителя не будет определённо зафиксированного места в помещении „Дирижаблестроя‟, где я мог бы спокойно работать вместе с заместителем и секретарём, то я подам рапорт начальнику „Дирижаблестроя‟ об освобождении меня вообще от службы, так как в таких невыносимых условиях продолжать её не могу. Да и коэффициент полезного действия при этом у меня (как и у всякого на моём месте) безусловно понижается. Кроме того, я вообще не могу себе представить, каким образом из большой площади, занимаемой „Дирижаблестроем‟ на Кузнецком, до сих пор не может быть выделена для важнейшей – производственной – работы хотя бы минимальная площадь». Подпись: «Врид3 начальника производственного сектора Б. Воробьёв».

Все молчали.

– Вот какие письма бывшие царские спецы пишут! – улыбнулся Харабковский, пытаясь побудить кого-нибудь выступить с осуждением.

– А мы-то тут при чём? – Купавин заёрзал на стуле и выкрикнул: – Это на Кузнецком, это у них места нет, а у нас всё хорошо! Да только стена почти обрушилась и наледь в коридоре.

Многие засмеялись.

– Да, товарищ Купавин, вот поэтому… – Харабковский сглотнул, – …поэтому меня попросили сказать вам, что нужно потерпеть: к лету ожидается переезд в более просторное помещение, а к следующему лету сдадут цеха уже непосредственно в Долгопрудной, и тогда не придётся туда постоянно ездить… Там постоят и жилые дома.

– Обещалки, обещалки, – недовольно пробормотал кто-то в глубине комнаты.

– Да, трудно, – возвысил голос Харабковский, – но ведь мы с вами понимаем, что дело новое, грандиозное, что стройки рождаются буквально из ничего! И вот поэтому… – Он умолк, попытался подобрать слова.

– Да… – Настя смотрела на Харабковского, словно пытаясь чем-то помочь. – Мы всё понимаем.

– И поэтому, – мягко взглянул на девушку Харабковский, – не должно быть прорывов в работе. Сообщайте сразу мне, если… в общем… чем смогу помочь… Будем подключать партийные органы. «Нет таких трудностей, которых бы большевики – ученики Ленина, солдаты великой коммунистической партии – не могли бы преодолеть».

– Прорыв – это в смысле прорыва водопровода или в смысле Брусиловского прорыва? Негативное или позитивное действие? – не удержался Борис.

Он произнёс это вроде негромко, но оказалось, что многие услышали, в том числе и Харабковский.

– Так, товарищ Гарф, вы вроде в комсомоле или в партии не состоите – как на собрании оказались? – нахмурился Харабковский.

– Хм… Да я просто сижу на своём месте, прикидываю конструкцию, а тут вдруг собрание организовалось.

– Рабочее время уже окончено, и ваши функции инженера проекта, следовательно, отложены до завтра. А сейчас здесь коммунистическая ячейка работает!

Харабковский явно обрадовался, что нашёлся тот, на кого можно перенаправить внимание собравшихся.

– Герц Беркович, – Борис всегда смущался, произнося такое непривычное имя-отчество, – я работаю, когда мысль приходит. Вы же потом будете говорить, что не успеваем к сроку.

– Ладно, тогда отвечу. Прорыв в современном понимании – вам ли не знать, но чтобы не язвили в будущем – это то, за что нам всем придётся отвечать перед партией и народом: почему средства, с таким трудом полученные, улетели в трубу.

– Борис, ну чего ты как маленький? – возмутилась Настя. – Всё не терпится съязвить!

– Да чего там, просто он во Франции рос, насмотрелся на иной мир, русский дух до конца не впитал, – цапнул Гарфа Купавин.

– Борис, это хорошо, что ты можешь спокойно говорить с итальянцами на их языке, но не надо и о нас забывать, – неожиданно сменил тему Харабковский. – И вообще, следует быть в курсе политической обстановки. Вот недавно председатель облсовета говорил о прорывах…

– С итальянцами я общаюсь по-французски, – усмехнулся Борис, покачав головой.

– Какие ему прорывы? – никак не унимался Купавин. – Он в Парижах насмотрелся на иную жизнь, там, говорят, она праздная, там даже нищие вместо воды вино пьют!

– Просто там вода дороже вина, – огрызнулся Борис, не успевая отвечать на уколы со всех сторон.

– Ха, так мы и поверили! Вино – и вода!

6

Трояни не спеша рассматривал чертежи. Обычно для этого он выбирал вторую половину дня. Чтобы обозревать лист целиком, пересаживался со стула на табурет, компенсируя небольшой рост высокими ножками сиденья. Благодаря такому нехитрому способу поле обзора расширялось, и не приходилось постоянно привставать, изучая оборотную сторону старой географической карты, на которой красовались рабочие чертежи дирижабля «СССР В-5».

– Что ж, вполне хорошо оформлено… – Трояни любил бормотать, когда был один. – Ещё бы на нормальной бумаге. Хотя, если рассуждать здраво, непонятно: зачем для экспериментального корабля делать комплект чертежей на всякую мелочь? Квалифицированные рабочие в Италии всю мелочёвку по предварительным эскизам создавали. А эта чертёжная красота вся в корзину потом пойдёт. Такой корабль только для обучения конструкторов годится – надо же, полужёсткий на объём две тысячи кубометров… – Он усмехнулся и почесал подбородок. – Весь этот абсурд: длинный киль, диафрагмы, внешние катенарии, – ненужный балласт. Давно уже всем ясно, что до пяти тысяч кубометров – только по схеме мягкого или полумягкого типа.

Трояни перевернул плотный лист географической карты – решил развлечь себя разглядыванием лицевой стороны. В сочном цвете глянцевое изображение представило заголовок: «Европа. Политическая карта».

– Это какой же год? – посмотрел он внизу. – О! До Великой войны4.

Трояни проследил границы нераздробленной Австро-Венгрии. Нашёл кусочек земли, ещё не присоединённый к Италии.

– Да… Италия, Италия, был ли смысл покидать тебя?

Он вспомнил, как принял авантюрное предложение Нобиле поехать в Россию.

– Ну что ты будешь сидеть тут, перебиваясь разовыми проектами? То какие-то полы на гоночном треке строить зовут, то стену для ангара. Ты уже, наверное, забыл, что такое истинная инженерная мысль? А там… Посуди сам: с нуля построить воздушный флот! Сразу планируется около трёх десятков дирижаблей: от маленьких, на тысячу семьсот кубометров полужёсткой конструкции, до двухсот пятидесяти тысяч кубов жёсткой!

– За сколько лет?

– За три-четыре…

Трояни расхохотался.

– Я совершенно не верю в успех этой затеи!.. Кто из наших поехал? – всё же поинтересовался он.

– Немногие… Ты ведь знаешь, лучшие инженеры на самолёты или вагоны перешли, – Нобиле тем не менее держался невозмутимо, – но я подобрал десяток человек… Не одни поедем!

Трояни настороженно поджал губы.

– Ты так говоришь, словно я уже дал согласие. А деньги-то у этих Советов есть?

– Мне их представитель заявил: «Не беспокойтесь – всё будет!» – заверил его Нобиле. – Вот я и не тревожусь. Кстати, чертежи от N-3 у тебя остались?

– Да, остались. Правда, только первые кальки. Ты же знаешь, в Японию всё отправили. Исправления вносили уже в их экземпляры.

Нобиле удовлетворённо кивнул и изменил тон на более сухой:

– Феличе, ты всё же подумай насчёт контракта.

Через пару дней Трояни согласился и подписал контракт на три года. Спустя неделю упаковал чертежи в ящики и поставил мелом пометку «Трояни», на что Нобиле заметил: «Ну, так не надо». Стёр и написал: «Москва. Нобиле». Прокомментировал: «Тебя же там не знают. Затеряются ящики».

…Трояни растёр замёрзшие пальцы, расколупал варёное яйцо и надкусил его.

– Как же мне надоели эти яйца! Один и тот же бесплатный паёк!

Запил остывшим чаем, вздохнул:

– Эх, дирижабль В-5, не очень-то ты хочешь получаться…

Конечно, сдаваться негоже, ведь сам наложил на себя обязательства. Что ж, теперь надо тянуть до конца. Хотя на самом деле это катастрофа! Здесь ничего толком нет… до смешного… Банально – бумаги для черчения нет. Или всё же кое-что имеется? Ну, например, находчивые и сообразительные люди. Вот кто-то из начальников выкрутился и в букинистической лавке скупил по дешёвке старые карты.

А ещё есть непомерные амбиции. Едва простейшие деталюшки чертить научились – так сразу возомнили себя инженерами. А культура проектирования? Её ведь десятилетиями набирают! А эти… Кусочки из книжек нахватались… Наука у них! увидят иностранные издания – и сразу переводят, печатают без разбора. Никакой систематизации! И читают всё подряд… Какая же каша в головах!

Про производство вообще можно забыть. Десяток разбитых станков прошлого века – и это гордо зовётся мастерской. Холодный барак для швей. Что они там нашьют скрюченными от холода пальцами? А уж клей для швов – вообще неизвестно, будет ли держать!

Ничего нет. Только нелепые надежды…

Нобиле ещё подливает масла в огонь: что за дурацкие амбиции? Видишь ли, любит статусность. В Италии был директором огромного завода, а здесь всего лишь глава технического подразделения. Хотя… Сколько у него сейчас в подчинении? Кажется, он хвастался: «Двести инженеров, не считая рабочих в лабораториях, цехах, ангарах, не считая полировщиков, художников, расчётчиков…» Только сырой это материал. Из Италии Нобиле привёз десять человек, и то непонятно кого, а целый флот собрался строить.

Трояни стал перебирать в памяти итальянцев.

Визокки. Человек, конечно, хороший, образованный, культурный. Но как инженер – ни практики, ни знаний в проектировании дирижаблей. Разве что несложные расчёты по конструкции способен выполнить. В литературе и политике разбирается куда лучше. Зато с ним спокойно. Правда, авантюрное нутро: вот уж кому на родине стало скучно! А тут Нобиле подвернулся, заманил: «Посмотришь новую страну, познакомишься с новыми людьми».

Хм, Визокки ведь настоящий сеньор на испанский манер – феодал, земля в собственности, обеспеченный. Хвастался прилюдно, что не испытывает нужды в деньгах. С Нобиле на двадцать долларов в месяц сговорился, да ещё заявил: «В рублях пусть выплачивают – на мелкие расходы…» Чудак.

Ди Мартино. Этот – да, проектировщик. Образованный в полной мере. Единственный, кто обладает навыками черчения итальянских дирижаблей. Хотя за ним присматривать надо: в нестандартных ситуациях большой любитель опираться на интуицию и мнимую гениальность, а не на базовые технические знания. Да, это человек Нобиле – тот постоянно его за собой тащит. Кто-то рассказывал, что познакомились они ещё в молодости. Парашютистом, вроде, был… Что-то там произошло… Словом, Ди Мартино у Нобиле в долгу.

Гарутти. Без сомнения, когда-то прекрасно проектировал механические части дирижаблей. Но это было давно, и теперь его наработки устарели, а он всё пытается их рекомендовать.

Белли. Нобиле хочет назначить его руководителем лаборатории. Предприниматель без авиационного образования. И это на пустом месте, в чужой стране, где капитализмом и не пахнет…

Вилла. Этот хорош. Умный, интеллигентный. Аэродинамик, умеет работать руками. Давно в дирижаблестроении.

Кто там ещё… Шакка, Ди Бернардино, Палья, Каратти… Эти – рабочие: портной, жестянщик, моторист… Толку-то от них…

В дверь постучали. Трояни повернулся: на пороге стояла его секретарь-переводчик.

– А, Павловна, заходи!

Она держала в руках блестящий чайник, из носика которого струился пар.

– Очень кстати! – обрадовался Трояни и аккуратно взял чайник. – Попьёшь со мной?

– Нет, я пойду, – улыбнулась секретарь и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Трояни не стал возражать и сам заварил чай. После намазал вареньем ломтик хлеба и снова посмотрел на карту. Его взгляд заскользил по извилистой мнимой линии: Италия – Венгрия – Австрия – Чехословакия – Польша…

«Ох, сколько мы там поплутали на нашем дирижаблике! Ветер, качка, заблудились, левое оперение сломали. Думали, всё – закончилась экспедиция «Италии», едва начавшись. А теперь подумать – так лучше бы там всё и закончилось…»

Вторая линия: Стокгольм – Кеми – Валсё и, наконец, Кингсбей.

Трояни прикрыл глаза и вспомнил защитное сооружение для временной стоянки дирижабля в Кингсбее.

«Зато есть чем лично мне, как инженеру, гордиться! Две огромные стены без крыши. Интересно, пригодится ли кому ещё? Или как памятник истории останется?»

Дальше – территория без суши. Где-то здесь они и потерпели крушение. Память выудила резкий голос Нобиле: «Дирижабль стал тяжёлым! Чечони, выброси гайдроп! Александрини, быстро на корму! Проверь газовый клапан! Может, он не закрылся, когда стравливали на высоте!» А дальше – проклятия Чечони, которому не удавалось развязать узел с запутавшейся цепью шариков, и быстрая развязка: приближающийся лёд, выкрик Нобиле «Остановить моторы!», крен на оперение и чудовищный треск ломающихся труб.

Трояни вздохнул. Может быть, с того момента, как оболочка с разбитой частью гондолы устремилась вверх вместе с их товарищами, а они остались во льдах, – именно тогда удача стала покидать Нобиле? Хм…

Генерал! Как же он любит эти военные штучки, любит покрасоваться в форме! Есть в его сознании это воинское мировоззрение: там принято только движение вверх, одно направление – от солдата до маршала. В сторону нельзя свернуть – сразу предатель. Да уж, попал генерал Нобиле в ловушку. Крушение «Италии» – и всё… Крах карьеры.

«И откуда у него это поклонение воинским обрядам? Вроде развивался по гражданской стезе. Хотя, может, так захватила работа на военном заводе в Великую войну? Да и характер, прямо скажем, непростой. С Амундсеном разругался, теперь с Муссолини отношения испортил. И выходит низвержение героя Арктики наяву. Так подумать – от безысходности он и заключил контракт на работу в СССР. Ему заново приходится карьеру строить.

Эх, Умберто, Умберто… А во льдах Арктики я тебе безоговорочно верил!»

Трояни сделал глоток горячего чая. В памяти всплыл сегодняшний утренний разговор с Ди Мартино.

– Белли и Гарутти рассказывали, что вчера были на обеде у Нобиле, – смущаясь, сообщил Ди Мартино. – Представляешь, Самойлович приезжал. Они говорят, он очень расстроился, что тебя там не оказалось, передавал привет. Тебя разве Нобиле не пригласил?

– Да?! – Трояни вспыхнул, но постарался взять себя в руки, чтобы Ди Мартино не заметил его гнев. – А где Самойлович остановился?

– Он вчера вечером из Москвы уехал.

Жаль всё-таки… Самойлович – начальник экспедиции, спасшей их изо льдов Арктики. Хотелось ещё раз выразить ему благодарность.

«Что же, Нобиле не счёл нужным меня пригласить? Ведь это проще простого: телефон у него дома есть, и у меня в отеле – тоже. На улицу я весь день не выходил. Что же происходит? Неприятно всё это…»

7

Паньков удивлялся, как невозмутимо Николай выслушал горячие аргументы Купавина. Его даже не сломил завершающий, ставший почти крылатым довод: «Так за границей делают!» Паньков внутренне уже сдался, но Николай скривил губы, сжал кулаки и выпалил:

– Нет, давай разберёмся!

Как по команде, десятки взглядов молодых конструкторов оторвались от своих столов в ожидании интеллектуальной битвы.

– Вспомни, на первых В-2 и В-3 был такой же, – Николай, без стеснения переходя с седым Купавиным на «ты», последние слова проговорил с откровенным презрением, – который тоже всё твердил: «Так на цеппелинах делают!» Помнишь, какие он поставил шестерни на штурвалы глубины? И что вышло? Для перекладки рулей из одного крайнего положения в другое требовалось четыре полных оборота штурвала!

– Что ж, попался! – пробормотал Купавин и наклонился к столу, предоставив всем лицезреть свою лысеющую макушку. – Да, помню, в полёте приходилось штурвал вертеть, как кофейную мельницу, но ведь мы тогда поменяли шестерню. Практика – это святое! К тому же у каждого свой опыт.

– Так я тебе и излагаю свой, – не желал уступать Николай. – Давай я спокойно озвучу свои соображения. Кстати, не я один так считаю, а ещё и Мейснер. Надеюсь, он для тебя авторитет?

– Ещё бы! Про-слав-лен-ный! – протянул по слогам Купавин.

К спорящим подошёл Кулик и стал молча слушать.

– Вот! – Николай перешёл к рассуждениям. – На корабле «восемнадцать-пятьсот» будет три мотора: два бортовых, один кормовой, каждый в своей гондоле. В полёте – три бортмеханика, сидящие в каждой из них. Плюс корабельный механик, проводящий общее наблюдение. Должна быть ещё и вторая, сменная вахта. Итого семь человек обслуживают моторы. Вы когда-нибудь на самолёте видели, чтобы семь человек обслуживали три двигателя?

Николай обвёл взглядом всех, кто на него смотрел. Голосовой реакции не последовало, лишь отдельные нерешительные кивки.

– Семь человек можно сократить до трёх. Надо управление моторами и все контрольные приборы вынести в специальную рубку механика, устроив её в киле между тремя моторами. Туда посадить корабельного и дежурного механика. Распоряжения командира передавать в эту рубку, а не по отдельности в три гондолы. А уж из центральной рубки механик и будет управлять моторами.

– Хм, ну загнул, – покачал головой Кулик. – Конечно, красиво, но это же проект переделывать, а Нобиле, похоже, не очень-то хочет.

– А для чего вы нужны? Вот ты, товарищ Кулик, – непринуждённо ткнул указательным пальцем в грудь собеседника Николай, – комсомолец, кандидат в члены партии, ведущим по этому кораблю тебя назначили, и что? Будешь отмалчиваться и по течению плыть?

– Так это на несколько лет задачка, а по плану летом уже надо начинать строить! – Кулик схватил со своего стола лист с цифрами. – Вот, по плану…

– И что мы получим? – перебил его Николай, разрубив воздух ребром ладони. – В этих гондолах мотористы постоянно оглушённые сидят, выходят оттуда совсем одуревшими от шума. Как им там следить за состоянием мотора?

– Вроде правильно говоришь, но… – глядя в сторону, с сомнением пробормотал Кулик. – Нобиле теперь даже мелких отступлений от своего проекта не позволяет. Говорит, научитесь хотя бы копировать то, что уже проверено, а потом уж сами будете придумывать.

– Эх, время только теряем… – ещё раз в отчаянии махнул рукой Николай и повернулся к Панькову: – Пойдём, Иван, с ними толку мало…

До трамвайной остановки шли молча.

– Как они не понимают, насколько эти вопросы существенны и актуальны! – с жаром произнёс Николай, который никак не мог успокоиться.

– Правильно говоришь, но пока вот так… – пытаясь утешить товарища, повторил слова Кулика Паньков.

– Конструкторы обязаны ими заниматься! И вообще, эти их традиции, на которые они ссылаются, существуют только у воздухоплавателей, а у авиаторов практика пошла по более здоровому пути.

– Но ведь не мы решаем, – попутно рассматривая забавные морозные узоры на окнах деревянных домов Переведеновского переулка, заметил Паньков. – Коля, я вот думаю: а правильно ли ты делаешь, когда идею Жеглова по поводу управления моторами от своего имени представляешь? – вдруг спросил он, глядя себе под ноги.

Николай вскипел:

– А что толку, если человек идеи нам на ушко нашёптывает, а сам боится даже посмотреть в глаза своему начальнику? Что толку от его мыслей?

– Коля, не кричи! Просто я считаю, что надо хотя бы упоминать, чья это идея.

– А кто его знает, этого корабельного механика?

– Ну, тебя-то уж точно все знают, – съязвил Паньков, но при этом примирительно улыбнулся.

Николай стиснул зубы – на острых скулах забегали желваки.

– Ничего, кто не знает, ещё узнают! – угрожающе пообещал он. – Я уж не стану, как мышь, в норе сидеть. Что это за жизнь тогда будет?

Не дождавшись ответа, смягчил тон:

– Иван, вот ты до поступления в институт крестьянским трудом жил: разве там возможно обмануть производственный процесс?

– Нет, конечно, ты и сам знаешь, – качнул головой Паньков.

– Верно! И нового ничего не нужно, всё по кругу вертится. А здесь новое создаётся, для этого надо усилия прилагать, постоянно учиться! И если ты окончил институт, значит, что-то в тебе повернулось в сторону нового, в сторону созидания.

– Хорош, Коля, мне с тобой в словесности незачем тягаться. – Паньков нагнулся и зачерпнул ладонью верхний пушистый слой снега. – Ты ведь даже учительствовал в сельской школе до института.

– Это ладно… – смутился Николай. – Важно, что и руками немного умею… Кровельщиком и жестянщиком успел поработать. С металлом могу обращаться, а в сегодняшний век машин это важно!

– Да, я помню, как ты набросился на слесаря, когда «Комсомолку» собирали, – улыбнулся Паньков.

– Не люблю безруких! – дёрнул краешком губы Николай. – Поэтому считаю, что имею право высказывать своё мнение по техническим вопросам.

– Коль, да ладно, не ругайся ты, – похлопал его по плечу Паньков, рассчитывая, что Николай немного остынет. – Лучше расскажи, чем история с тем штурвалом закончилась.

– А чего рассказывать? – задумавшись, Николай действительно смягчился. —Когда этого конструктора поставили за штурвал, тогда тот всё и понял. Через пять минут забыл всякие отговорки: и о цеппелине с его рулём из крайнего в крайнее за тридцать секунд, и о том, что оперение сорвёт или всю корму – так он заявлял в качестве довода… – Видимо, заметив в глазах Панькова некоторое замешательство, добавил: – Ну, при уменьшении времени перекладки. В тот же день заказали шестерни большего диаметра – вот и по сей день стоят на этих малых кораблях.

– У-у, а я и не знал! – восхитился Паньков.