Облака на коне

– Плохо, что не знал. Как наш старик Оппман говорит: «Надо хорошо знать технику, которой доверил свою жизнь».

8

Мерное кудахтанье, прерываемое хлопаньем крыльев, известило Нобиле о семи часах утра. Он открыл глаза, повернулся в сторону двери, прикрикнул:

– Доминика, опять ты за своё!

Курица, гордо задрав голову, проследовала в спальню, взлетела на кровать и начала слегка клевать пальцы Нобиле.

– Доминика, хватит уже, сейчас пойдём завтракать, – чуть оттолкнул её он.

Курица захлопала крыльями, спрыгнула на пол и уверенной походкой направилась к двери на кухню.

Нобиле припомнил, что сегодня прозвище курицы совпадает с днём недели – воскресенье. Убедился, сверившись с часами, что птица уже который день не ошибается со временем. Оставалось лишь загадкой, чувствует ли она его на самом деле или просто реагирует на звон тарелок, которые расставляет на столе домработница Нюра.

Оживала вся четырёхкомнатная квартира на Мясницкой улице. Титина суетилась со своими щенками. Три разномастные кошки, будто соперничая, поочерёдно потягивались, выгибали спины, вытягивали лапы, и только когда Нобиле опустил ноги с кровати, устремились к нему ластиться.

А Доминика уже громко хлопала крыльями на кухне. Словно отвечая ей, зычный голос Нюры сообщал сначала с трудом по-итальянски: «Синьор, кол-лат-цион!», а потом уверенно по-русски: «Завтрак!» При этом пушистые обитатели квартиры лишь после русского слова поворачивали головы в сторону кухни.

Нюра наполнила молоком миски, расставленные по углам, и, убедившись, что Нобиле закончил с умыванием, ушла в спальню застилать постель.

Когда Нобиле вошёл на кухню, Доминика уже восседала на столе и выклёвывала мякоть из булочки.

– О-о! Лакомишься?

Нобиле не торопил курицу и дождался, когда останется лишь корка. Затем вымыл руки, намазал корочку сливочным маслом и отправил в рот.

– Хорошо, что Нюра не видит!

Он уселся за стол и подтолкнул курицу тыльной стороной ладони. Доминика покорно спрыгнула на пол и побежала в сторону одной из комнат.

Подчистив миски, кошки потянулись к Нобиле за добавкой. Титина, выполнив материнские обязанности, тоже неспешно подошла к хозяину. Нобиле поделился с ней куском курицы, кошки же удовлетворились полупрозрачными хрящами. На этом традиционная утренняя трапеза закончилась.

Вдруг из спальни раздались визгливые крики Нюры:

– Гадина! Нагадила! Гадина! Нагадила!

Нобиле, не понимая новых для себя слов, испуганно повернулся в ту сторону, откуда мчалась курица.

Нюра размахивала полотенцем – в её руках оно превратилось в орудие расправы – и пыталась ударить подпрыгивающую Доминику. Иногда ей это удавалось, и та лишалась нескольких белоснежных перьев. Как только курица доскакала до кухни, кошки почти одновременно брызнули в разные стороны, Титине пришлось даже тявкнуть. Доминика, проскочив между ног Нобиле, в ужасе промчалась к окну.

Нюра остановилась:

– Я не могу больше терпеть эту курицу. Нагадила прямо в постель! Её в суп надо, а не дрессировать!

Нобиле недоумённо смотрел на неё.

– Что за суп? – На пороге кухни появилась Мария Андреевна.

– Да курицу эту вот… – взмахнула полотенцем Нюра.

– Мария, что такое «гад-ди-на» и «наг-гад-дила»? – приготовился запоминать новые слова Нобиле.

– Синьорам не нужно знать этих слов, – улыбнулась Мария Андреевна, но всё же попыталась объяснить, в чём дело.

Нобиле кивнул и вынес вердикт:

– Доминику в суп не отдам!

Нюра фыркнула и удалилась в спальню.

– Синьор, сегодня идём в театр! – объявила планы на выходной Мария Андреевна.

Нобиле посмотрел на новый, разлинованный на шестидневку календарь без традиционных названий дней недели.

– Я тоже никак не могу привыкнуть к этому… – поморщилась Мария Андреевна. – Уже несколько лет прошло, как эти номера дней ввели… Безликие первый, второй, третий… и выходной. Теперь и говорить-то принято «на данном отрезке времени», теперь всякий расчёт на дальнее время стал невозможным.

– Но зато сегодня выходной! – вскинул указательный палец Нобиле. – И к тому же воскресенье!

– Это вы ещё не застали, когда до тридцать первого года мы два года мучились с прыгающим выходным. Тогда пятидневку объявили. Для одних трудящихся – выходной, для других – рабочий. «Непрерывка» называлась.

– О! – округлил глаза Нобиле. – Не для всех воскресенье – выходной?

Курица, услышав своё прозвище, кудахтнула.

– Специально делали разные выходные дни для разных организаций, – принялась объяснять Мария Андреевна, не обращая внимания на птицу, – зато не было переполнения театров и кино: их посещали равномерно в течение всей недели.

Нобиле подошёл ближе к календарю и с гордостью показал на витиеватые карандашные надписи традиционных названий дней недели под цифрами табеля-календаря.

– Моя дочь, когда приезжала летом, проставила все названия. И каждое утро над дверью вывешивала плакат из плотной бумаги с сегодняшним днём недели. А я вот ленюсь, забросил это дело.

– Шустрая у вас дочурка! – улыбнулась Мария Андреевна. – Помню, как-то расспрашивала меня, где поблизости католическая церковь – воскресенье, надо посетить, – а я ей: «Выбирай: на Лубянской площади одна французская, другая польская». Уж не знаю, какую выбрала…

– Да, здесь главное – не отвыкнуть от дней недели, а то поеду в отпуск в Италию – снова переучиваться придётся. – Нобиле посмотрел на курицу. – Всё-таки смышлёная птица оказалась, разве такую можно в суп?

Доминика со сломанным пером в хвосте гордо вышагивала перед хозяином.

– Актриса она у вас… – Мария Андреевна наклонилась, сняла перо и стала его теребить. – Я ведь тоже в молодости актрисой была, в труппе Станиславского состояла. Он от нас требовал совершенства во всём. Помню, когда труппа была в Берлине, а актёров не хватало, Станиславский предложил мне роль мальчика. Пришлось надеть мужской костюм и гулять по городу в таком наряде, привыкать к походке и манерам… – рассмеялась Мария Андреевна. – Так, вспомнилось… Неестественно курица себя ведёт – кажется, будто роль репетирует.

– Кстати, а на какой спектакль мы пойдём? – засуетился Нобиле, вспомнив, что нужно собираться в театр.

– «Мёртвые души» в постановке Немировича-Данченко.

9

– Володя, ты только посмотри! Это же произведение искусства! – подозвал Борис Катанского к лежавшему на столе силовому шарнирному узлу и провёл ладонью по плавным обводам блестящей металлической отливки, похожей на два сцепленных кулака незаурядного циркового силача. – Шероховатость поверхности минимальная! Где у нас такое сделают?

Катанский повращал руками подвижные оси, выходящие из шарового механизма, и снова их выровнял, пробуя, как будет отыгрывать стяжка. Казалось, ему совсем не мешал прилагать усилия строгий серый костюм, ладно сидевший на его поджарой фигуре.

– Это ось крепления стрингеров вдоль киля – продольная, – провёл указательным пальцем по вытянутой, более основательной части шарнира Борис, – а это поперечные, для балочек шпангоута – поперечная плоскость.

Катанский задумчиво осматривал отводы с резьбой на концах.

Борис почувствовал недопонимание, рванулся к доске на стене, схватил мел, стремительно чиркнул несколько осей и условно показал, в каких плоскостях корабля должны обеспечиваться необходимые степени свободы.

– Да я понял! – кивнул Катанский, лукаво улыбаясь и всё ещё поглядывая на резьбу. – Итальянцы изящно делают. И много Нобиле таких шарниров привёз?

– Подсчитали, что на первый большой корабль должно хватить.

Борис плавно качал головой из стороны в сторону и в такт этому движению то напрягал, то расслаблял уголки губ.

– Который «СССР В-6» будет называться?

– Угу, – кивнул Борис, – а вот дальше не знаю, где заказывать. Такие у нас в мастерских не сделают. В ЦАГИ5 или на каком-нибудь авиазаводе. Только возьмутся ли? Всё загружено.

– Подожди, а на В-5 мы без шарниров останемся? – удивлённо посмотрел на Бориса Катанский. – Ведь идея первого маленького полужёсткого как раз в том, чтобы попробовать собрать уменьшенный прототип.

– Посчитали, что длина небольшая, можно и жёсткую конструкцию киля.

– И Нобиле на это пошёл? – Катанский потеребил узел своего бордового галстука.

– А куда деваться? Говорит, сроки! Мол, пусть пока пилоты учатся, а конструкторы ещё успеют, – не мог оторваться от блестящих литых обводов шарнира Борис. – Расчёты показывают, что жёсткая конструкция киля для В-5 вполне годится.

– Я хоть и не такой специалист в механике, и то понимаю, что степени свободы надо обеспечить, оболочку крепить – нужна гибкая система. Я же расчёт оболочки делал. Хоть нас Трояни направляет, но и с меня тоже спросят.

– Да решили уже. Скоро киль соберут, вот и посмотрим. Там и будем думать: похоже, по месту оболочку подгонять придётся.

Катанский посмотрел в окно. Крупные хлопья снега застилали вид на переулок.

– Снегопад…

– Давай переждём. Партейку в шахматы? – потянулся к деревянной доске Борис.

– Это можно… – Катанский расстегнул пиджак и ослабил узел галстука.

Борис расставил фигуры и вытянул перед Катанским два зажатых кулака с пешками. Тот ткнул на правый – оказалась белая.

Борис расставил чёрных со своей стороны, поправил наступившего на соседнюю клетку короля и спросил:

– Не знаешь, когда турнир по «Дирижаблестрою»?

– В апреле. Вроде, кроме конструкторов ещё и производственники просятся участвовать, – поёрзал на стуле Катанский.

– А это интересно. Чем больше народу…

– С твоим мастерством они тебе не конкуренты, – выдвинул пешку к центру доски Катанский.

– Надо форму поддерживать. Вот вариант сицилианской защиты изучил, – ответил пешкой Борис.

– Ты молодец. А я всё по наитию играю, – выводил коня Катанский, – памяти не хватает теорию запоминать.

– Но у тебя всё равно неплохо получается!

– Все уже примирились, что ты опять нас обыграешь. Харабковский теперь и участвовать, наверное, не будет, – усмехнулся Катанский. – Помню, как он аж побелел, когда в начале турнира тебе обе партии молниеносно продул.

– Странно, он ведь дебют правильно разыграл. К тому же редкий дебют – «итальянская партия» называется, – вспоминая, нахмурился Борис. – А потом растерялся что ли, слабо играл. И в самом конце зачем-то отчаянно сопротивлялся, когда и так было ясно, что всё проиграно.

Катанский переместил по диагонали слона.

– Нахватался вершков… Дебюты запомнить – для этого только память нужна, а играть – это… – мелко подёргал подбородком Катанский, – не каждому дано. Я считаю, что для моего уровня игры какое начало ни выбери, всё можно в процессе исправить: фигур много, вариантов огромное количество, даже если и ошибки будут.

Борис пошёл на размен слонов. Катанский призадумался.

– А в конце игры, в эндшпиле, – продолжил рассуждать он, – ситуация уже более-менее предсказуемая, там сразу видно… Всё предрешено, если уж проигрываешь, чего ж дёргаться? Где ресурсы брать? Вопрос только, как долго продержишься. Поэтому всё надо делать, когда есть возможности… Получается где-то в середине партии.

– Всё равно я удивился, чего он так долго не сдавался.

– У начальников есть такая черта – не показывать, что в чём-то не разбираешься, и не подавать виду, что дела идут плохо. Вроде как надежда на чудо… Ну, вдруг что-нибудь случится и тебе придётся срочно уйти… Тогда выходит, что он не проиграл.

– Но все же видят ситуацию на доске, – пожал плечами Борис.

– Да, тебе не понять, ты другой. – Катанский обвёл взглядом фигуры и скривился. – Похоже, у меня не очень позиция…

10

– И где наш доблестный генерал Нобиле? – Гольцман недовольно обвёл взглядом сидевших перед ним подчинённых и посмотрел на дверь. – Ему с Кузнецкого досюда пару улочек перейти. Прямо неуважение какое-то к начальнику «Аэрофлота»!

– Ещё три минуты, он обычно старается подгадать точно, – проговорил Фельдман, не поднимая глаз. И проворчал вполголоса: – Это мне с Долгопрудной ехать два часа, поэтому здесь пораньше.

– А на Долгопрудную так и не провели телефонную связь? – спросил Гольцман и порылся в бумагах на своём столе.

– Нет. Гонцов приходится посылать… А если что-то срочное узнать… Эх… – махнул рукой Фельдман.

– Небось специально тянешь с телефоном, чтобы только по важным делам тебя гонцами вытаскивали? – произнёс Гольцман, и было непонятно, подшучивает он или упрекает. Пелена табачного дыма перед его лицом не давала Фельдману возможности определиться.

Дверь в большой кабинет начальника «Аэрофлота» распахнулась решительнее, чем обычно было принято, и на пороге появился Умберто Нобиле – высокий, в идеально сидящей форме итальянских королевских военно-воздушных сил. Остановился. Приподнял подбородок и ломано произнёс по-русски:

– Приятного утра!

Дождавшись жеста Гольцмана, куда присесть, устремился к длинному, из красного дерева, столу, по обе стороны которого уже сидело несколько десятков человек. Серой тенью за Нобиле проследовала Мария Андреевна.

– Что ж, все в сборе. – Гольцман выпрямил спину. – Начинайте, товарищ Фельдман.

Начальник «Дирижаблестроя» вышел к плакатам, заранее развешанным у стены в глубине кабинета.

– Отчёт, который предлагается заслушать сегодня, – это генеральная репетиция того, что будет на заседании в Госплане, поэтому по окончании хотелось бы услышать ваши замечания и предложения.

Фельдман приблизился к плакату с крупными цифрами «5‒3‒2».

– Да, принятая в Политбюро формула остаётся в силе – до конца пятилетки построить пять жёстких, три полужёстких и два цельнометаллических дирижабля. Жёсткие корабли – это основа будущего флота, они объёмом сто пятьдесят тысяч кубометров и смогут работать на трёх регулярных маршрутах. – Фельдман перевесил на передний план плакат с контурной картой Советского Союза, где толстыми пунктирными линиями связывались крупные города. – На пассажирской линии Москва – Игарка – Якутск – Николаевск-на-Амуре – Хабаровск, – указка в воздухе пронеслась поверх линий на карте, – планируется два рейса в неделю. Ожидается, что услугами воздушных кораблей воспользуются не только путешественники, чей полёт заканчивается в одном из пунктов трассы, но и транзитники, которые далее направляются во Владивосток, на Сахалин, в Китай и Японию. За один рейс дирижабль должен перевозить сто двадцать пять пассажиров и тринадцать тонн ценных грузов и почты. Две другие линии: Красноярск – Якутск и Красноярск – Булун – Нижнеколымск будут в основном грузовые: сто и тридцать рейсов в год соответственно, при этом каждый корабль сможет вмещать тридцать восемь тонн груза.

Фельдман сделал паузу и стал сменять плакаты.

Мария Андреевна вполголоса переводила всё на итальянский. Нобиле переспрашивал её, и она, спотыкаясь на цифрах, уточняла их у сидевшего рядом заместителя Фельдмана, пыталась отслеживать данные по плакатам, прищуриваясь, всматривалась, кивала, уловив нужные, несколько раз не выдерживала, просила: «Товарищи, поменьше курите! Не видно же ничего!»

Тем временем Фельдман продолжал:

– Затраты на постройку каждого жёсткого дирижабля оцениваются в пять миллионов рублей, на каждую из баз отводится по тринадцать миллионов, а все швартовые точки должны обойтись в восемь миллионов – итого около шестидесяти миллионов капитальных вложений. Да, упустил… – Он потёр лоб и виновато улыбнулся. – Думаю, надо пораньше указать, что наземная инфраструктура будет представлена дирижабельными базами в Переславле-Залесском – главная и Красноярске – эксплуатационно-ремонтная, а также шестью швартовыми точками в остальных пунктах линий.

Гольцман откинулся на спинку стула.

– Товарищ Фельдман, у вас генеральный доклад, а не рассуждалки. Плохо готовились!

Фельдман тяжело сглотнул. Гольцман сузил глаза и вдруг, будто сменив гнев на милость, резанул:

– Продолжайте!

– Билеты на дирижабль Москва – Хабаровск будут продаваться по цене пятьсот рублей, – голос Фельдмана стал слегка подрагивать, – что на восемьдесят рублей дороже проезда по железной дороге в международном вагоне. А стоимость грузоперевозок определяется в тридцать копеек за тонно-километр, что примерно равняется плате за провоз из Иркутска в Якутск гужевым транспортом. Эти цены обеспечивают безубыточность линий.

Нобиле заёрзал на стуле. Гольцман заметил это и жестом остановил Фельдмана.

– Синьор Нобиле хочет задать вопрос?

Нобиле возмущённо заговорил, а Мария Андреевна тщательно подбирала слова:

– Откуда такие заоблачные планы? Мы только заканчиваем первый учебный полужёсткий корабль, а тут вовсю идёт разговор о жёстких. Для постройки таких кораблей требуются немецкие специалисты…

– Синьор Нобиле, советские специалисты освоят проектирование этих кораблей сами. И вы разве не будете нам помогать? – дружелюбно улыбнулся Гольцман. – Энтузиазм советской молодёжи приводит к серьёзным достижениям. Товарищ Фельдман, продолжайте.

– Да… вот… как раз далее у меня, – заглянул в исписанные чёрными чернилами листы Фельдман, – полужёсткие корабли объёмом по двадцать тысяч кубометров предполагается использовать для учебных целей. Кроме того, они имеют серьёзное значение для военных целей: разведка, конвоирование морских судов…

Гольцман смотрел, как реагировал Нобиле, но тот лишь кисло улыбался и качал головой.

– Синьор Нобиле, вы думаете, что мы не умерили свои аппетиты? Например, решение о постройке цельнометаллических дирижаблей откладывается на будущее. Это обус-лов-ли-ва-ется… – казалось, Гольцман сам обрадовался, как чудесно справился с произношением этого слова, хоть и по слогам, – результатами исследовательских и опытных работ.

Фельдман зачитал:

– «Строительство этого типа дирижаблей находится пока ещё в экспериментальной стадии. Поэтому использование их должно быть поставлено в зависимость от степени успешности производимых опытов».

Повисла пауза. Но Нобиле её использовал:

– У меня есть предложение. Нужно внести в доклад фразу: «Рассмотреть применение дирижаблей для ледовой разведки, аэрофотосъёмки, борьбы с пожарами и вредителями лесов и полей, их участие в научных экспедициях и спасательных операциях».

Гольцман выслушал, кивнул:

– Рассмотрим!

Затем придвинул к себе обтрёпанную толстую картонную папку.

– Товарищ Фельдман, давайте немного отвлечёмся и вернёмся к вопросу строительства эллинга, – сказал он. – Как вы помните, среди конструкторов шла горячая дискуссия по поводу увеличения его высоты. Они так и не приняли решение?

Гольцман обвёл взглядом присутствующих. Каменные лица его подчинённых, сидевших в ряд за столом, привыкли не выражать эмоций на официальных совещаниях.

– Речь идёт о металлическом эллинге, который планируется перенести из Бердичева? – решил уточнить Нобиле.

– Да, тот самый, довоенный, из Германии. – Гольцман немного повёл головой и обозначил недовольство подёргиванием губы. – Разве у нас есть другой?

Мария Андреевна почувствовала его раздражение и стала переводить чуть тише.

– Но для него уже запланировано увеличение высоты на два метра! – гордо вздёрнул подбородок Нобиле.

– Да, по вашему предложению внесли изменение. Но для будущего корабля в пятьдесят пять тысяч кубометров он окажется маловат. – Гольцман вытащил из папки исписанный лист бумаги. – От проектировщиков выводы неутешительные. Этот планируемый корабль – тридцать с половиной метров в высоту, а эллинг с учётом планируемого наращивания – тридцать два с половиной метра.

– Я уже дал своё заключение, – напористо заговорил Нобиле. – Каркас эллинга не рассчитан на бесконечное вытягивание. Кардинальное увеличение высоты потребует пересмотра всей конструкции!

Фельдман решительно перебил его:

– Кстати, а что там на техсовете решили? Вроде профессор Канищев предлагал не увеличивать эллинг, а вытянуть сам дирижабль, уменьшив его высоту?

– Не прошла такая идея, – махнул рукой Гольцман. – Там сразу вопросы посыпались, а профессор совсем не был уверен.

– Перенос эллинга идёт медленно! – громче обычного произнёс Нобиле. – У нас проект дирижабля на восемнадцать тысяч пятьсот кубометров почти готов, к осени нужно собирать, а эллинга нет. Деревянные слишком малы!

– Нет, деревянные не годятся. – Гольцман положил перед собой другой лист бумаги, отпечатанный на машинке. – Что ж, товарищ Фельдман, план вы набросали вроде реальный. Я на комиссии в Госплане попробую его протащить. Думаю, надо его в постановление превратить, может, тогда быстрее дела пойдут.

11

Комендант общежития провожал Антонину к десятому бараку и постоянно бубнил, то ли оправдываясь, то ли размышляя:

– Женские и семейные бараки полностью заполнены. Десятый барак пока полупустой стоит. «Стальмост» своих строителей переселил, теперь сюда будем «дирижаблестроевских» рабочих заселять… Вот он!

Комендант вытянул указательный палец в направлении барака с выбеленными стенами и некрашеной дверью посреди фасада.

– Два крыла от входа, кухней разделены, коридор по центру. Комнаты по обеим сторонам, на каждой по десять. Получается весь барак – сорок комнат. Обычно на семью комнату выделяем, а так по двое селим. Начальники решили половину барака женским сделать. Может, и кухню разделим…

– А одному человеку отдельную комнату дают? – Антонина понимала, что спрашивает о невозможном.

Комендант с усмешкой заглянул ей в глаза.

– Многовато – двенадцать квадратных метров на одного! Бывает, временно заселяем, но бумага нужна от начальника «Дирижаблестроя».

Антонина вздохнула.

– Но вы пока одна будете жить, в том крыле пустые комнаты. Правда, не знаю, надолго ли. Сейчас много рабочих нанимают.

Комендант распахнул скрипучую входную дверь, приглашая Антонину входить первой. Она нерешительно перешагнула высокий порожек.

– Это тамбур. Что тут у них? Вёдра, лопаты, мётлы… – Комендант подошёл к куче какого-то тряпья. – Просил же убрать, – проворчал он. – Пожарные проверку будут делать – опять отругают!

Антонина прошла тамбур и отворила следующую дверь.

Две тусклые лампочки освещали просторное помещение кухни. Вдоль стен стояли две печи с плитами для приготовления еды.

– Странно, что никого нет. Нам туда! Налево! – показал в сторону длинного коридора комендант. – Ваша комната – номер восемь. Чётные с одной стороны, нечётные с другой.

Комендант вытащил из кармана выцветших шаровар связку ключей и со скрежетом втиснул один из них в замок.

– Проходите! Тут только несколько дверей запираются. Женщине среди мужчин лучше комнату с замком иметь…

Антонина вошла и сразу наткнулась на замызганный, землистого цвета деревянный стол.

– Ну, это чуть сдвинем.

Комендант легко приподнял стол и немного сместил его вглубь.

Теперь можно было, не протискиваясь, подойти к спальным местам – двум низким лежанкам вдоль стен по разные стороны комнаты. Комендант повернул выключатель, и жёлтый свет от свисающей с потолка лампочки осветил непонятно чем заляпанный пол из кривого горбыля.

– Да-а, пол… – извиняющимся тоном пробурчал комендант.

Антонина подняла глаза к окну. Его нижнюю часть прикрывала газета, наброшенная на верёвку, натянутую между двух гвоздей, вбитых в раму проёма.

– Ну, значит, заселились. – Комендант развернул свёрток, который держал под мышкой. – Вот, выдаю вам постельное бельё и полотенце.

Он положил вещи на лежанку, а Антонина поставила свой небольшой чемодан на единственный в комнате стул.

Негромкое дробное постукивание о косяк двери вынудило обоих обернуться. В дверях стоял небритый, довольно упитанный мужчина под тридцать: спокойные глаза и тёмная шевелюра, настолько густая, что казалась войлочной, с едва заметными проблесками седины на висках.

– Матвей, вот новая жиличка, Антонина, – сообщил комендант. – В этой комнате поселится.

– Женщины ведь отдельно живут, – удивился вошедший.

– Всё под завязку… А новых нанимают и нанимают! – гаркнул комендант.

Матвей покачал головой.

– Ну и угораздило: женщин в наш барак… Кстати, товарищ комендант, пока вы здесь… Бак с водой в коридоре уже несколько дней не наполняют, мужики не умывались сегодня. Когда же ваши дежурные работать начнут?

Комендант со злобой посмотрел на Матвея, процедил:

– Разберёмся! – И молниеносно скрылся за дверью.

– Смотрю, вам повезло, – кивнул на постельное бельё Матвей. – Обычно по два-три месяца не стирают, хотя в обязанности общежития это входит.

– Что ж, там видно будет, – попыталась улыбнуться Антонина.

Матвей помялся, что-то соображая.

– Сегодня выходной, а у меня день рождения, – вдруг сказал он и прямо посмотрел на Антонину. – Мы с ребятами собираемся посидеть… Ужин, немного выпьем… Давайте с нами! Там и познакомимся получше… Через часок выходите на кухню.