Облака на коне

14

– Титина, ну что ты вьёшься под ногами? Не съедим мы тебя! – Трояни присел на корточки и потрепал собаку за холку.

Он мельком взглянул на удивлённого Визокки и пояснил:

– Это когда мы на дирижабле «Италия» долбанулись о лёд на Северном полюсе и на следующий день осознали, что нам тут долго сидеть придётся, сразу встал вопрос о еде. Нобиле в тот же день взял с нас слово, что мы не съедим Титину. Вот с тех пор я эту шутку и приговариваю.

Реакция трёх кошек на добродушное настроение Трояни оказалась незамедлительной – потянулись ластиться.

– А вы-то чего? Титину я знаю, столько с ней всего пройдено, а вы откуда?

Но всё же погладил одну прогонистую, разномастную.

– Вообще-то только Титину и одного кота Нобиле попросил в Милан отправить!

Из кухни донёсся топот и кудахтанье. Трояни посмотрел на Визокки.

– Что с курицей делать?

– Нобиле очень к ней привязан, – ответил Визокки, глядя, как курица вышла из кухни и горделиво прошагала по гостиной. – Говорит, интеллект у неё, в суп её так сразу не хочется.

– Где он её раздобыл?

Трояни даже мотнул головой, когда курица задержала на нём взгляд.

– Рассказывал, что в одной крестьянской избе под Москвой… Зашёл яиц спросить, а ему говорят, что яиц нет, но можно курицу купить. И так спокойно себя эта курица повела, что он решил дать ей имя Доминика и оставить жить в своём зверинце.

– Да уж, чего у Нобиле не отнять, так это любви к животным… – Трояни сделал паузу и переключился на деловой тон: – Он поручил мне сжечь пачку писем. Я, собственно, тебя за тем и пригласил… в качестве свидетеля. Что-то неладное между мной и Нобиле назревает, поэтому мне легче, чтобы ты видел: поручение его я выполняю.

Трояни вытащил письма из нижнего ящика письменного стола, вскользь просмотрел несколько лежавших сверху и задумчиво проговорил:

– На английском… Он просил уничтожить всё, что на английском…

Трояни подошёл к печке-голландке, открыл заслонку, подвешенную на петлях, и бросил всю пачку на чугунную решётку. Несмотря на то что пламя жадно пожирало сухую бумагу, Трояни всё же несколько раз пошебуршал кочергой.

Домработница Нюра, до этого молчавшая, вдруг зарыдала:

– Он такой молодой! Третёвась ещё энергичный был… И сразу свалился!

Трояни уставился на Нюру, удивляясь про себя, что бывают такие крупные слёзы.

– Целый час скорую ждали… Он за живот держится… Пот с него градом… И эта курица тут прыгает… А я-то, дура, ругала его за эту чёртову курицу! Чувствую, плохо ему, а он на курицу эту всё смотрит… – рыдая, причитала домработница. – Это, оказывается, он так ждёт скорую, и ведь болит у него… Я чувствовала… И, дура, эту курицу всё отгоняю, а он говорит: «Нет, нет, Нюра, Доминика – жизнь!» И не даёт отгонять… И вот так сам… Быстро… Жизнь… Жизнь… Жалко… Молодой такой!

Трояни сообразил, что представилось Нюре, и попытался объяснить по-русски, сопровождая трудные места жестами. Выставил вперёд ладонь, как бы попросив остановить причитания, помотал головой и сказал:

– Нет, нет, Нобиле – хорошо… Операция – хорошо…

Нюра замерла и уставилась на Трояни.

– У-уф! Чего это столько дыму-то?! – В комнату, взмахивая перед собой руками, вбежала Мария Андреевна, за ней – в три прыжка – большая собака, от которой Визокки шарахнулся в сторону.

– Мы уже закончили! – Трояни сразу перешёл на итальянский и кивнул на собаку: – А это что за монстр? Ещё одна питомица Нобиле?

Мария Андреевна поняла, что процедура сжигания бумаг контролируемая, и успокоилась.

– Да, когда дочь Нобиле приезжала, тогда и появилась. Не знаю откуда… – пожала она плечами. – С улицы вроде… Когда щенком была, ещё терпимо, а сейчас… Нобиле велел к кому-нибудь пристроить. Я и водила её своим знакомым показывать. Договорились в деревню отправить.

– Главное, чтобы обратно не прибежала, – чуть улыбнулся Трояни и посмотрел на Визокки. – Помнишь, как от Муссолини не могли избавиться?

Мария Андреевна, не понимая, о чём речь, в ожидании разъяснений посмотрела то на одного, то на другого. Визокки стал рассказывать:

– Собака у нас на заводе в Риме была. Рабочие дали ей кличку – Муссолини. Они особо не мудрят, любят клички давать в честь политических деятелей. Собак хватало, в основном сторожевые. А вот Муссолини как-то сама появилась, неизвестно откуда. – Визокки задумался. – Уж не знаю, кобель или сука… Но собака умная, ласковая. Освоилась в одной из мастерских – общей любимицей стала.

– Кобель это был, – засмеялся Трояни. – Хотя если бы сейчас Нобиле называл, то мог бы именем Муссолини и какую-нибудь суку окрестить.

Трояни, не наклоняясь, легко достал до спины собаки, опасливо погладил по жёсткой чёрной шерсти.

– Эта тоже смирная, не из дурных. Похожа на дога… Помесь какая-то. А как Титина? Не ревновала?

– Сначала нервничала, – признала Мария Андреевна, – а потом почувствовала, что Нобиле к ней больше симпатии испытывает, и успокоилась. Ну а дальше что? – поторопила она рассказчика.

– Время нелёгкое, борьба за власть, погромы, становление фашизма. Когда борьба – враги кругом. Был у нас такой интендант авиации…

Трояни осёкся, стал вспоминать. Не получилось. Посмотрел на Визокки:

– Не помнишь его имя?

– Кажется, Мерканти. – Визокки непринуждённо наблюдал, как Титина без опаски подошла к большой собаке. – Помню, на фельдшера тогда рабочие очень обиделись: это он по дурости придумал, что собаку в честь Муссолини назвали, – мол, хоть так антифашистские настроения заявить. А Мерканти перепугался и приказал Нобиле убрать собаку с завода. Тот сначала проигнорировал, но Мерканти через министерство надавил – они даже приказ написали… Пришлось принимать меры.

Визокки готов был продолжить, но Трояни оживлённо перехватил инициативу:

– Нобиле сначала в мастерские, за территорию завода, пса определил, но тот уже к вечеру вернулся на место. Тогда Нобиле договорился с рабочим, к которому пёс был особо привязан, и тот отвёз его к себе домой, в двадцати пяти километрах от завода. Думали, вопрос улажен, но пёс через два дня снова объявился. Это ж надо! Через весь город… И как только дорогу нашёл?

Мария Андреевна покачала головой:

– Вот животные!

– А приказ-то не выполнен! Интендант в гневе! А Нобиле ему заявляет: «Невозможно, не получается. Отстраните меня от этого дела, не хочу ерундой заниматься. И вообще, собаку зовут Музолини, а не Муссолини!»

Визокки ухмыльнулся:

– Да, нашёл выход из положения!

– Интендант ухватился за эту ниточку, заставил Нобиле написать рапорт, а потом выпустили приказ о зачислении Музолини в штат завода: там и харчи, и крыша над головой. Вот такой упорный пёс, – подытожил Трояни и погладил Титину, а потом, с некоторой опаской, и большую собаку.

15

Разношёрстная толпа пассажиров зашевелилась, едва паровоз подтянул четыре пригородных вагона к платформе Савёловского вокзала. Первые счастливчики отворили двери, и толпа разделилась на суетливые группы, будто охотничьи собаки перед норами в стремлении быстрее взять добычу. Двадцатиградусный мороз добавлял решимости к проникновению в тёплые вагоны. Борис не мешкал – встроился в один из упругих потоков, с лёгкостью затащивший его внутрь.

Пригородный поезд в сторону Дмитрова, несмотря на утро, плотно заполнился крестьянами, хотя обычно они с утра ехали в Москву и возвращались оттуда только поздно вечером. Постепенно суетливый люд, занявший все деревянные лавки, успокоился. Слышалось лузганье семечек и шушуканье приглушённых голосов.

Минут через пятнадцать Борис согрелся – не зря сразу сел ближе к печке. Холод и опоздавший поезд, как и нерешённые вчерашние задачи монтажа оболочки к килю, не способствовали хорошему настроению. Борис распахнул полушубок. Достал из планшетки книгу Лебедева «Дирижабли», хотел было почитать, но в этот момент активизировался сосед напротив. Тот тоже расстегнулся, немного повозившись с пуговицами на телогрейке, снял меховую шапку, сделал пару попыток пригладить вьющиеся волосы. Не замечая, что из этого ничего не выходит – вихры ещё больше вздыбились на макушке, – он достал из-за пазухи, как сначала показалось Борису, книгу в клетчатой обложке. Но секунду спустя, когда сосед её открыл, книга оказалась маленькой деревянной шахматной доской с отверстиями на каждой клетке для установки миниатюрных фигурок.

Сосед потёр руки, рассеянно посмотрел в окно и произнёс:

– Здорово шпарит!

Борис так и не понял, к чему отнести эти слова – то ли к набиравшему скорость поезду, то ли к раскочегарившейся печке. Сосед озвучил новое утверждение:

– Завтра морозы ослабевать начнут!

– С чего вы это решили? – Борису ничего не оставалось, как включиться в разговор.

– Замеры прислали… – Сосед как бы опомнился, ткнул себя пальцем по лбу и объяснил: – Я метеоролог в «Дирижаблестрое». А вас тоже иногда вижу в Долгопрудной.

Борис улыбнулся, но промолчал.

– Фамилия моя Милюков… Может, слышали?

– Нет, не доводилось.

– Ну, тогда познакомимся, – протянул руку сосед. – Борис Милюков.

– Значит, тёзки, – в ответ сунул руку Борис.

– А вы в шахматы играете? – кивнул Милюков на доску.

– Кто в наше время не играет? – хмыкнул Борис. – Но сейчас откажусь.

– Ваше право!

Милюков достал из кармана мешочек с крохотными фигурками. Заглянул в него, выловил оттуда белого и чёрного короля. Воткнул фигурки в отверстия на доске.

– Задачку вот не могу решить…

Он опять покопался в мешочке: выудил ладью, несколько пешек, коня. По памяти расставил фигуры на доске.

Борис посмотрел на доску.

– Сложная, похоже, задача.

– Неделю с ней ковыряюсь. Мат в четыре хода.

– О, я такие даже не смотрю. Для меня и «в три хода» с трудом, – демонстративно махнул рукой Борис.

Милюков погрузился в процесс размышления.

Борис, сбитый разговором, потерял настрой к чтению и стал посматривать по сторонам.

Сидевший на лавке через проход парень решил пододвинуться ближе и случайно задел ногой большую холщовую сумку, прислонённую к ножке. Сумка завалилась, и по вагону разнёсся металлический звон. Женщина в валенках и тулупе с недовольством посмотрела на виновника, но, не сказав ни слова, потянулась к сумке и прислонила её обратно.

Послышалось шиканье хмельной компании – трое на смежных сиденьях. Один с недельной щетиной громко огласил:

– Какая у бабки огромная жестянка! Литров на пять, наверное?

– Чего, пустая? С утра… Эй, мамаша, ночью, что ли, торговала? – подхватил другой из компании, рыжеватый.

Женщина недовольно промычала и язвительно выдавила:

– Что, думаешь, легко нам жить? У меня пятеро детей, без мужика… – И вполголоса добавила: – С утра уже пьяные!

– Ладно, ладно, не кипятись, – примирительно произнёс щетинистый. – Продай грамм триста хлеба, закусить охота.

– Нет хлеба! – зло посмотрела на него женщина. – Из еды только селёдка… Могу пару штук продать, – смягчилась она, вероятно оценив, что может из сделки получить выгоду. – На станции хоть керосин куплю.

– Ребята, вы, наверное, на заводе работаете? – вклинился в разговор мужик с плоской бородой. – У вас и карточки, и зарплата, а в деревне не очень-то разгуляешься. Утром молоко возим, обратно – хлеб, а сегодня с утра хлеб на рынок не привезли, говорят, по карточкам всё распределили,

Мужик говорил медленно, словно успокаивающе.

– Что, и керосин, и молоко в этой же жестянке возите? – спросил рыжеватый после того, как все трое выпили, по очереди передавая друг другу замызганный гранёный стакан.

– Ребята, вы чего?.. Каждый день вымываю, – обиделась женщина.

– Да это я так, выходной у нас сегодня, – хмыкнул рыжеватый.

Он выглядел старше остальных в компании, поэтому первым взял копчёную селёдку, зажав её двумя пальцами. Расставил колени, чтобы не заляпаться, помедлил и вдруг другой рукой выхватил газету у щетинистого. Развернул, увидел большой портрет Сталина и суетливо перевернул, после чего жадными укусами разделался с сочной мякотью и передал её щетинистому. Тот, недолго думая, стянул зубами остатки со средней части селёдки. Третьему, совсем юнцу, пришлось обсасывать хвост.

– Смотри! Плывёт! – Юнец, довольный закусью, играючи потряхивал в воздухе обглоданным скелетом.

– Она скорее летает, чем плавает, – хмыкнул щетинистый.

– Ха! Летающая рыба! – Юнец заставил хвост скелета делать волнообразные движения. – Какая плавная!

– Чего ж ты хочешь – хрящевая структура! – с умным видом заметил щетинистый.

И тут Бориса осенило. Он молниеносно открыл книгу, лежавшую на коленях, пробежал глазами раздел «Содержание», пролистал на нужную страницу:

«На дирижабле N-1 нижняя подвесная арматура – треугольного сечения, воспринимает на себя не только сжимающие усилия, но также и перерезывающие силы и изгибающие моменты…»

Неделю назад в деревянном эллинге они начали сборку дирижабля В-5. Подвесили под оболочку центральную часть киля, временно присоединив шпагатом к кольцам катенарий. И сразу бросилось в глаза: начиная с середины к краям увеличивалось расхождение по длине. Замерили – и ужаснулись: двадцатишестиметровая оболочка короче киля на один метр. Трояни сразу огласил:

– Не учтено сокращение размеров оболочки после газонаполнения!

Неужели он заранее знал? Или всё-таки… На те февральские авральные работы Трояни был очень зол, постоянно напоминая:

– Какой дурак придумал делать сборку при минус двадцать пять? При нормальной температуре расхождение компенсировали бы вытягиванием материи, а при таком холоде прорезиненная ткань нерастяжима!

Борис тоже с сомнением отнёсся к идее натягивания. Как-то нехорошо выглядело, тем более при такой большой длине жёсткой части. На статических испытаниях добавочные изгибающие моменты в местах заделки труб вызывали сильные деформации. Нобиле почему-то сомневался, ставить ли на этот начальный проект шарниры или нет. Неужели Харабковский его убедил?

Да, Катанский был прав, когда говорил:

– Явления, происходящие при совместной работе оболочки с килём, значительно сложнее. Только вот некоторые наши товарищи, изобретающие сложные теории определения того, сколько на себя берёт оболочка и сколько киль, слишком самоуверенны. Во многих случаях изменение сверхдавления начинает ломать киль.

Борис снова покосился на ажурный скелет рыбы в руках смеющегося пьяного юнца. А в мозгу уже строилась схема, где разместить несколько шарниров в жёсткой трёхгранной пространственной ферме из кольчугалюминиевых труб. Доработка? Время? Да, но нужно на этом настоять!

Решение проблемы, как вмонтировать оболочку в киль, постепенно проступало, и Борису захотелось побыстрее войти в деревянный эллинг, чтобы провести уточняющие замеры для доработки.

– Вот, посмотри, два месяца древесина валяется, – постучал костяшками пальцев по пыльному стеклу окна Милюков.

Борис встрепенулся, возвратился в реальность, осмотрелся, мельком глянул в окно, и равнодушно пожал плечами. Проезжая здесь, он уже несколько месяцев наблюдал лежавшие под железнодорожной насыпью десятки перевёрнутых вагонов с перевозимой древесиной.

– Ещё в январе товарняк с рельсов сошёл, – посмотрел на Милюкова Борис.

– Интересно у них получается… Металлические части, оси, колёса сняли, а помятые вагоны и древесина валяются. Конечно, место заболоченное, возни много… А всё почему? – непонятно зачем вслух рассуждал Милюков. – Лесозаготовка материал отправила, заявку выполнила, а железная дорога – что ж поделать, авария, бывает. Предприятие-получатель – что ж, не привезли, будем простаивать, не за свой же счёт по болотам ковыряться. Вот и валяется. Никому и не нужна, а им, – Милюков проговорил тише, потыкав в сторону крестьян, – не дадут забрать… Указ от седьмого-восьмого6 – и ту-ту…

Он заметил, что на него смотрит вся пьяная компания, и оповестил:

– Нет, сегодня, похоже, решение задачки опять не найду! – И принялся снимать фигурки с шахматной доски.

– Да… Будет гнить! – вместо Милюкова громко заключил рыжеватый и разлил по стаканам водку.

Борис и Милюков стали протискиваться к выходу на станцию Долгопрудная.

16

Теперь стало легче. Несмотря на тяжёлые сны, периодически посещавшие сознание, Нобиле чувствовал, что, похоже, его жизнь будет продолжаться, и умиротворённо смотрел в окно на ряды длинных сосулек, свисавших с карниза.

Вспомнились годы беззаботного детства, когда вся семья жила в деревянном домике у подножия гор. В такие же солнечные весенние деньки, как сегодня, они всей дружной ребячьей ватагой выбегали на двор и играли в снежки под звонкую капель. Распахнутые окна, радостные лица и сверкающая ледяная бахрома…

Нобиле повернулся на бок – где-то внутри резануло. Поймал себя на мысли, что непроизвольно захотелось вскрикнуть, но сдержался, хотя тревожить было некого: в светлой просторной палате, снизу окрашенной в зеленоватые тона, сверху выбеленной, он находился один. Потёр рукой по бинтам на животе. Боль немного утихла. Снова посмотрел в окно – вдали высилось голубое небо и купол старинной церкви.

Ухмыльнулся. Как там этот элегантно одетый голубоглазый хирург вчера сказал?

– Удивительный случай! Вы одной ногой уже в могиле были. Очень повезло. Я вскрыл брюшную полость, а там гноя столько, что пришлось надрез для дренирования со спины делать…

И тогда Нобиле про себя отметил: «Значит, Богу опять угодно, чтобы я на земле ещё потрепыхался. Значит, что-то важное в жизни делаю».

Боль постепенно становилась мягче, уходила плавно, даже как-то приятно. И вдруг на контрасте вспомнились страдания той маленькой девочки…

…Когда Умберто было пятнадцать лет, его старшая сестра Ирене сидела со своей умирающей трёхлетней дочкой. Диагноз малютки был жестокий – капиллярный бронхит. Ирене – девушка с сильным, властным характером, но даже она не выдержала: в последние часы мучений вышла из комнаты. Умберто сидел и смотрел на девочку. Вот тогда он и увидел, как боль способна материализоваться. Она вырывалась наружу, и он чувствовал всю силу чего-то неведомого, убивавшего тоненькое тельце ребёнка. Девочка уже не стонала, только старательно пыталась открытым ртом хватать воздух, как рыба, выброшенная из воды. Безуспешно. И ничем уже не помочь. Умберто смотрел на смерть, схватившую ребёнка, слушал хрипы сдавленного горла и ощущал последние судороги. Девочка умерла у него на руках, и он, не зная, что делать, ходил с ней по комнате, пока не вошла Ирене и не взяла у него уже мёртвую дочь.

…Спокойно тут. Кремлёвская больница. Удивительно: Кремлёвская больница – и не в Кремле, а где-то на отшибе.

Русские стараются. Решительности русским не занимать.

Хирург сразу обозначил свою позицию – срочно резать. Нобиле тогда поинтересовался у медсестры:

– Сколько лет врачу?

Она, смущаясь, ответила:

– Сорок.

И почему его так заинтересовал возраст? Может, недоверие к более молодым, а может, теперь, к старости, и зависть появилась. Да какая, к чёрту, старость! Всего сорок восемь. Это сейчас хорошо рассуждать, а недавно готовился к худшему – даже распоряжение отдал насчёт бумаг и всего остального.

«Удивительно, как легко хирург взял на себя ответственность! Интересно, консультировался ли он с кем-нибудь? Если единоличное решение – то молодец. Уважаю таких, но… А если бы помер иностранец, которого они к себе пригласили дирижабли строить? И так весь мир против их коммунизма настроен!»

Нобиле поднял с белоснежной тумбочки американскую газету с кричащим заголовком: «Нобиле умер в Москве». Целая страница с его биографией. Пробежал глазами… Сухие факты. Что для других людей его жизнь? Так, набор дат. И конечно, побольше информации о том крушении… Испытание жизни. Для кого жизнь, для кого смерть… Да, стремительный карьерный взлёт и слава – всё обрушилось вместе с крушением дирижабля «Италия».

Нобиле вздрогнул.

Ослепительное отражение солнца от купола церкви напомнило о мучительных месяцах, проведённых во льдах Арктики. Смерть очертила свои границы: одних не тронула, только попугала, а других запросто утащила… утащила… Эта страшная дыра на месте рубки управления… Дыра, из которой свисали клочья ткани, поломанная арматура, оборванные канаты и… лицо Александрини, с ужасом смотревшее вниз. Нобиле не мог тогда оторвать взгляд от искорежённой оболочки «Италии», поднимавшейся ввысь и уносившей в неизвестность шестерых человек. И лишь когда она скрылась за горизонтом, острая боль в сломанной ноге резанула, и он потерял сознание. Пришёл в себя лишь под сдержанные перекрикивания оставшихся в живых членов экипажа, собиравших выпавшие из разбитой гондолы съестные припасы и оборудование.

Удивительное спасение тогда и удивительное сейчас. Нобиле не отрываясь смотрел на искрящиеся сосульки.

Лёд, лёд… Не мог ли он быть причиной того крушения? Жёсткий, белый, плотный как фарфор, он быстро нарастал, покрывая все металлические части кабины. Лёд сковал корпус радиоприёмника, и трёхмиллиметровый медный кабель, подвешенный под дирижаблем, превратился в сосульку диаметром сантиметра в четыре. От винтов отлетали куски льда и с шумом выстрелов врезались в стенки кабины…

Нобиле медленно прикрыл глаза.

17

То ли первые тёплые деньки, то ли удачное завершение сборочных работ дирижабля В-5 повлияли на Трояни, но сегодня строчки письма жене гладко ложились на бумагу. Он решил ответить и на некоторые коварные вопросы Марты, которые она назадавала в письмах за последние месяцы.

После обыденных приветствий, оповещавших, что с ним всё более-менее нормально, Трояни начал излагать наблюдения о жизни в Москве.

Знаешь, Марта, я никогда не слышал столько обращений ко мне «синьор», как в России. Здесь люди часто спрашивают: «Все ли в Италии синьоры?» Приходится отвечать что-то вроде: «Мы в Италии все синьоры, так же как вы все – товарищи». Здесь чувствуется какое-то благоговейное отношение к иностранцам. Может, из любопытства, а может, видят, что мы более щедры на угощения, поэтому считают нас богачами и стремятся быть к нам ближе. Хотя всё познаётся в сравнении. Многие советские инженеры ходят на работу в военной форме, но не потому, что состоят в Красной Армии – просто другой одежды у них нет, а форма осталась после увольнения со службы. Поэтому и кажется, будто на улицах Москвы такое огромное количество военных.

Ещё случай расскажу. Осенью, во время праздника с демонстрацией, мне, чтобы добраться до гостиницы, нужно было пройти через оцепление. И это оказалось непросто. Вначале я предъявлял милиции свою регистрацию, где был указан «Гранд-Отель» – моё место проживания. Но объяснения на итальянском не возымели действия. Военные из оцепления мотали головой. И тут пришла идея показать пропуск Национального союза итальянских офицеров в отставке! Помнишь, такой элегантный пропуск в коричневом кожаном переплёте с тиснением орла, креста и короны Савойи?

И знаешь, это подействовало! Мне стали отдавать честь, на кордонах генералы вежливо приветствовали меня и пропускали. Они, наверное, полагали, будто я приглашён на трибуну и являюсь высокопоставленным дипломатом, а может, даже и кем-то позначительнее. Я только и думал, как бы случайно не проронить какое-нибудь русское слово, и громко произносил восторженные фразы на итальянском и французском.

Трояни отложил перо, снял очки и потёр переносицу, удивляясь, как легко оформились в слова наблюдения за советской действительностью. Чтобы они не испарились, он заставил себя не расслабляться и снова принялся быстро записывать.

Ты спрашивала, как тут с едой, товарами, не голодно ли. Так вот, для иностранцев есть специальные магазины – торгсины. Это слово так и расшифровывается: «торговля с иностранцами». Товары там дорогие, высшего качества, есть и советского производства, есть и иностранного, но платить за них можно только золотом или валютой. А так мы, иностранные специалисты, приписаны к двум специальным магазинам: один продуктовый, другой с одеждой и всем остальным. В этих магазинах – по сравнению с теми, что для обычных людей, – есть всё, что нужно для жизни. И вот задумаешься, уж не поэтому ли советские люди считают нас «синьорами», что по-русски значит «господин».

Как только Трояни поставил точку, зазвонил телефон.

«Редко так случается, что не прерывают на полуслове», – удовлетворённо отметил он

– Алло, это Наташа! – раздался в трубке щебечущий голос.

Трояни замер, соображая. За то время, что он находился в России, столько их было – и не упомнишь. Эти бесконечные Светы, Кати, Клавдии… Знакомые, знакомые знакомых, подруги подруг… И все хотели его срочно видеть, сообщить важные новости, провести экскурсию или просто погулять.

– …Ну, Наташа… Помните, мы вместе гуляли в Сокольниках? Поэтическая прогулка по бульвару… Иней на деревьях… – ласково намекал голос в трубке.