Государевы люди. Особое мнение

— Нельзя перечислить все возможные доказательства.

— Я и не предлагаю. Достаточно указать, что они должны быть получены независимо от признания.

Ордынцев взял карандаш.

— Хорошо. Запишем.

Грановский повернулся к нему.

— Виктор Сергеевич, это усложнит применение.

— Зато уменьшит число ошибок, — ответил Ордынцев.

Воронцов перевёл взгляд на него с удивлением.

Тот заметил взгляд.

— Вы ведь сами говорили, профессор, что закон должен защищать государство от ошибок.

— Говорил.

— Вот и попробуем.

Совещание продолжалось ещё полчаса.

Впервые за несколько месяцев Воронцов вышел из кабинета с ощущением, что его замечания действительно повлияли на содержание документа.

Но облегчение оказалось преждевременным.

Вечером Софья Левицкая пришла к нему домой.

Она выглядела усталой.

— Александр Николаевич, можно войти?

— Входите, Софья Ильинична.

Профессор провёл её в кабинет.

— Что вас привело?

Левицкая достала из сумки лист бумаги.

— Сегодня после вашего ухода подготовили приложение.

Воронцов взял документ.

Это был перечень обстоятельств, которые предлагалось считать подтверждением добровольности признания.

Среди них значились отсутствие письменной жалобы, наличие подписи на протоколе, повторение признания в последующих объяснениях и согласие с содержанием составленного документа.

Брови профессора сошлись.

— Это не доказательства добровольности.

— Я знаю.

— Отсутствие жалобы ничего не говорит о том, были ли угрозы. Человек мог бояться жаловаться.

— И отсутствие жалобы не доказывает добровольности признания.

— А повторение признания может быть следствием того же давления.

— Повторение само по себе ещё не доказывает добровольности признания.

Профессор перелистнул документ.

В конце приложения находилась ссылка на его заключение.

«Разработано с учётом правовых предложений профессора А. Н. Воронцова».

Он медленно положил лист.

— Вот как.

Левицкая села.

— Грановский утверждает, что приложение лишь разъясняет порядок применения основного документа.

— Оно меняет смысл.

— Я пыталась возражать.

— Что ответили?

— Что профессор уже согласовал общие принципы.

Воронцов направился к окну.

На улице темнело.

Он вдруг понял, почему Ордынцев так легко принял его поправку.

Основной документ выглядел безупречно.

Все ограничения были на месте.

Но приложение позволяло считать эти ограничения выполненными почти при любых обстоятельствах.

Признание должно подтверждаться другими данными.

Приложение объявляло такими данными повторение того же признания.

Добровольность требовала проверки.

Приложение предлагало считать её установленной при отсутствии жалобы.

Получалось, что формально требования соблюдены, но проверить их исполнение почти невозможно.

— Софья Ильинична, — произнёс Воронцов, — когда приложение вступит в силу?

— Его собираются утвердить завтра.

— Кто подписывает?

— Подписи я пока не видел.

— Мне необходимо немедленно направить возражения.

Левицкая внимательно выслушала его.

— Я так и думала.

— Тогда зачем пришли?

Она ответила тихо:

— Потому что не хочу, чтобы через год кто-нибудь сказал, будто мы оба не понимали, что происходит.

Профессор работал до глубокой ночи.

Он подготовил краткое дополнение к заключению.

В нём указал, что признаки добровольности не могут определяться исключительно формальными обстоятельствами.

Отдельно написал:

«Повторение лицом ранее данного признания не является самостоятельным подтверждением его достоверности, если последующие объяснения получены в условиях, не исключающих воздействия тех же обстоятельств, которые могли повлиять на первоначальные показания».

Затем сформулировал главный вывод:

«Предлагаемое приложение создаёт возможность признавать требования основного документа выполненными без действительной проверки. В таком виде его принятие считаю недопустимым».

Он подписал лист.

Но на этот раз решил не ограничиваться служебной перепиской.

Утром Воронцов отправился непосредственно к Ордынцеву.

Ордынцев принял его после короткого ожидания.

— Александр Николаевич? Не ожидал.

— Я тоже не ожидал увидеть приложение к документу, который мы вчера обсуждали.

Внимание Ордынцева привлекла папка в руках профессора.

— Уже ознакомились?

— Ознакомился.

— И что скажете?

— Оно противоречит смыслу принятых поправок.

Ордынцев устроился глубже в кресле.

— Вы проверили текст поправок?

— Совершенно.

Профессор изложил замечания.

Ордынцев слушал внимательно, не перебивая.

Когда Воронцов закончил, гость некоторое время молчал.

— Допустим, вы правы, — произнёс он.

— Тогда приложение следует переработать.

— А если его уже согласовали?

— Отозвать до утверждения.

Ордынцев сверился с часами.

— Это будет непросто.

— Что затрудняет дело?

— Потому что документ ожидают.

— Кто его ожидает?

— Заинтересованные учреждения.

— Значит, они подождут ещё несколько дней.

Ордынцев ответил с усмешкой:

— Вы удивительно легко распоряжаетесь чужим временем.

— Гораздо легче, чем чужими судьбами.

Улыбка исчезла.

Ордынцев взял заключение.

— Хорошо. Я распоряжусь проверить приложение.

Воронцов не поверил сразу.

— И приостановить утверждение?

— Приостановить, пока не проверят основания.

— Спасибо за разъяснение.

Воронцов отодвинул стул и встал.

Но Ордынцев остановил его.

— Александр Николаевич, у меня к вам вопрос.

— Какой вопрос, Виктор Сергеевич?

— Вы понимаете, что ваши замечания иногда мешают работе людей, которые отвечают за безопасность государства?

— Да. Но замечания от этого не становятся менее обоснованными.

— И всё же продолжаете.

— Продолжаю.

— Что заставляет вас продолжать?

Воронцов на секунду задумался.

— Потому что ошибка в юридическом документе может быть исправлена до его принятия. После принятия исправлять приходится уже последствия.

Ордынцев кивнул, не торопясь с ответом.

— А если государство не может позволить себе ждать?

— Тогда оно должно особенно тщательно выбирать, каким решениям придавать окончательный характер.

Гость посмотрел на профессора.

— Вы опасный человек, Александр Николаевич.

— В каком смысле?

— Вы заставляете задумываться там, где все уже договорились.

Воронцов не повысил голоса:

— Значит, договаривались слишком рано.

Приложение действительно задержали.

Через три дня Воронцов получил новую редакцию.

На этот раз перечень формальных признаков добровольности сократили. В документ включили положение о необходимости проверки обстоятельств получения объяснений.

Это была небольшая победа.

Профессор прекрасно понимал её пределы.

Никакой текст не мог гарантировать, что следователь не станет добиваться признания незаконными способами.

Но теперь, по крайней мере, нельзя было сослаться на само наличие подписи как на достаточное доказательство добровольности.

Воронцов сделал запись в тетради:

Апрель 1925 года.

Удалось изменить приложение к разъяснениям о признательных показаниях. Принцип независимой проверки сохранён.

Он ещё раз обдумал формулировку.

Затем добавил:

Необходимо наблюдать за применением. Хорошая редакция не гарантирует добросовестного исполнения.

Профессор захлопнул тетрадь.

В этот момент раздался телефонный звонок.

— Александр Николаевич? — спросил знакомый голос.

— Михаил Аркадьевич?

— Да, это Рогов.

— Рад слышать вас.

— Взаимно.

Рогов говорил тихо.

— Мне сообщили, что вы успешно завершили работу над новым документом.

— Успешно — слишком сильное слово.

— Не скромничайте.

— Это не скромность. Я ещё не видел, как документ будут применять.

Рогов не сразу нашёлся с ответом.

— Именно поэтому я и звоню.

— Что произошло?

— Помните дело Крестова?

Воронцов почувствовал, как у него напряглись плечи.

— Что вам стало известно?

— Сегодня поступили сведения.

— Что именно стало известно?

— Человек, проходивший по материалам под последним именем, обнаружен.

Профессор крепче сжал трубку.

— Где его обнаружили?

— В одном из учреждений.

— Он свободен?

— Нет, на свободу его не отпустили.

— Но дело прекращено.

— Прекращено.

— Тогда на каком основании его удерживают?

Рогов ответил после долгой паузы:

— По другому делу.

Воронцов закрыл глаза.

— Какую фамилию ему присвоили на этот раз?

— Под тем, которое ему выдали последним.

— В чём обвиняют?

— В даче заведомо ложных показаний.

Профессор медленно сел.

— Каких показаний?

— Тех самых, которые он дал после обещания освобождения.

Воронцов некоторое время не мог произнести ни слова.

Профессор всё же заставил себя спросить:

— Кто ведёт дело?

— Грановский участвует в подготовке материалов.

Профессор посмотрел на лежавшее перед ним заключение о добровольности признаний.

Теперь всё стало на свои места.

Крестову обещали свободу за признание.

Он дал показания.

Затем дело прекратили.

А теперь его обвиняли в том, что признание было ложным.

Государство сначала потребовало от человека рассказать определённую историю.

Потом решило наказать его за то, что история оказалась неправдой.

— Михаил Аркадьевич, — произнёс Воронцов, — мне нужны материалы нового дела.

— Я постараюсь.

— И ещё.

— Что?

— Передайте Грановскому, что если он собирается использовать моё заключение, пусть прочитает его полностью.

Рогов вздохнул, прежде чем продолжить.

— Боюсь, Александр Николаевич, он уже прочитал.

— Тогда почему продолжает?

— Потому что теперь он знает, какие именно формулировки придётся обойти.

Разговор внезапно прервался.

Профессор остался сидеть перед телефоном.

Он вдруг понял, что его юридические замечания имеют ещё одно последствие, о котором прежде не задумывался.

Они не только ограничивали действия чиновников.

Они показывали тем, кто хотел обойти закон, где именно находятся препятствия.

Чем точнее Воронцов описывал недопустимые способы получения признания, тем легче становилось недобросовестному исполнителю составить документ, внешне соответствующий требованиям.

Это открытие оказалось неприятнее всех прежних.

Потому что впервые профессор усомнился не в честности отдельных должностных лиц и даже не в качестве государственного аппарата.

Он усомнился в том, что его собственная работа всегда приносит пользу.

Поздним вечером Воронцов открыл вторую тетрадь.

Долго смотрел на пустую страницу.

Потом написал:

«Сегодня выяснилось, что юридическое заключение может служить не только средством предупреждения нарушений, но и инструкцией по их сокрытию».

Он перечитал фразу.

Затем добавил:

«Следовательно, недостаточно писать, чего нельзя делать. Необходимо создавать порядок, при котором нарушение может быть обнаружено независимо от воли самого нарушителя».

Профессор отложил закрытую тетрадь.

За окном стояла тишина.

Впервые за несколько месяцев никто не наблюдал за подъездом.

Никто не звонил с угрозами.

Никто не требовал немедленно подписать документ.

Но спокойствие не радовало.

Воронцов знал: теперь ему придётся решить, как действовать дальше.

Он мог продолжать готовить заключения и надеяться, что хотя бы часть его замечаний будет учтена.

Мог отказаться от сотрудничества.

А мог попытаться изменить сам порядок, при котором государственные органы получали возможность использовать юридические документы вопреки их смыслу.

Третий путь казался почти невозможным.

И именно поэтому он впервые заинтересовал профессора всерьёз.

На следующее утро Воронцов написал Ордынцеву письмо.

В нём предложил создать постоянную процедуру независимой правовой проверки решений, принимаемых в исключительном порядке.

Не отдельную комиссию для каждого дела.

Не очередное совещание.

А установленный порядок, при котором любое отступление от обычной процедуры оставляло бы проверяемый документальный след.

Он понимал, что предложение вызовет сопротивление.

Но не ожидал ответа, который получил через четыре дня.

На бланке Управления делами было напечатано:

«Ваши предложения представляют интерес. Просим подготовить развёрнутую записку о возможных способах организации правовой проверки решений высших государственных органов».

Ниже стояла подпись Ордынцева.

А под ней — короткая рукописная пометка:

«Особое внимание уделить соотношению политического решения и юридической формы».

Воронцов прочитал её дважды.

Он ещё не знал, кто именно заинтересовался его предложением.

Но понимал, что вопрос поставлен значительно шире, чем он рассчитывал.

Речь шла уже не об отдельных следователях и не о ведомственных постановлениях.

Ему предлагали высказать мнение о том, существуют ли правовые пределы для решений самой верховной власти.

И как раз в тот момент, когда борьба за влияние внутри партийного руководства делала этот вопрос особенно неудобным.

* * *

Москва. Май 1925 года.

Профессор Воронцов не любил выражение «высшая государственная необходимость».

За двадцать семь лет юридической практики он встречал его в самых разных документах. Им объясняли срочные военные поставки, ограничения торговли, изъятие имущества, закрытие газет и решения, которые их составители предпочитали не обсуждать публично.

Необходимость всякий раз объявлялась высшей.

Ответственность за последствия обычно оказывалась значительно ниже.

Теперь это выражение появилось в записке, которую ему предстояло подготовить для людей, принимавших решения на самом верху советской власти.

Воронцов сидел за столом уже третий час.

Перед ним лежали Конституция РСФСР 1918 года, Конституция СССР 1924 года, несколько постановлений и собственные записи о февральском совещании.

Он перечитал поручение Ордынцева.

«Особое внимание уделить соотношению политического решения и юридической формы».

Слова были аккуратными.

Вопрос, скрывавшийся за ними, — нет.

Может ли политическое руководство принимать решения, обязательные для государственных органов, не оформляя их в предусмотренном законом порядке?

Воронцов прекрасно понимал, что речь идёт не об отвлечённой теории.

После смерти Ленина партийное руководство переживало сложный период. В Политбюро и Центральном Комитете обсуждались вопросы хозяйственного курса, международной политики, кадровых назначений и распределения полномочий. Публичные выступления руководителей далеко не всегда позволяли понять, какие решения уже приняты и кем именно.

При этом государственные учреждения продолжали работать.

Они издавали постановления, распределяли средства, назначали должностных лиц и требовали исполнения распоряжений.

Граница между партийным указанием и государственным актом становилась всё менее различимой.

Воронцов взял перо.

Написал заголовок:

О правовых пределах решений государственных органов и порядке их оформления

Он задержался над написанным.

Зачеркнул слова «государственных органов».

Получилось:

О правовых пределах властных решений и порядке их оформления

Такое название точнее передавало предмет работы.

И значительно опаснее.

На третий день работы к нему пришла Софья Левицкая.

Она принесла пакет с дополнительными материалами и небольшую коробку конфет.

— Конфеты от меня, — пояснила она. — Материалы от учреждения. Прошу не перепутать.

— Постараюсь. Хотя некоторые служебные бумаги действительно лучше употреблять с чаем.

Левицкая улыбнулась, но сразу стала серьёзной.

— Александр Николаевич, вы понимаете, кто будет читать вашу записку?

— Предполагаю, что люди, знакомые с законодательством.

— Не все.

— Тогда изложу проще.

— Я не об этом.

Она сняла перчатки.

— Ваш документ пойдёт выше Управления делами.

— Насколько выше?

— Мне не сообщили.

Теперь Воронцов смотрел на неё.

— Софья Ильинична, вы ведь пришли не ради конфет.

— Нет.

Она положила на стол отдельный лист.

— Это перечень вопросов, которые предлагают включить в записку.

Профессор прочитал.

Первый вопрос касался соотношения решений партийных органов и постановлений советских учреждений.

Второй — возможности исполнения устных распоряжений руководящих должностных лиц.

Третий — юридического значения решений, принятых на закрытых совещаниях.

Четвёртый — ответственности исполнителя, действующего по указанию вышестоящего руководителя.

На пятом Воронцов остановился.

«Может ли государственная необходимость служить самостоятельным основанием для отступления от действующих правовых норм?»

Он поднял глаза.

— Кто составил перечень?

— Автор перечня мне неизвестен.

— Ордынцев?

— Не исключаю его участия.

— А кто предложил последний вопрос?

Левицкая отрицательно качнула головой.

Профессор отложил лист в сторону.

— Его составитель хочет получить очень удобный ответ.

— Какого ответа он добивается?

— Что может.

— А вы что напишете?

— Что сама по себе необходимость не создаёт полномочий.

Левицкая тревожно всмотрелась в его лицо.

— Александр Николаевич, вы могли бы сформулировать осторожнее.

— Например?

— Что вопрос требует дополнительного рассмотрения с учётом конкретных обстоятельств.

— Но он действительно требует рассмотрения. Только ответ от этого не меняется.

— И вы не допускаете исключений?

— Если государственному органу разрешено отступать от закона всякий раз, когда он сам признаёт это необходимым, закон перестаёт ограничивать его действия.

Левицкая молчала.

Воронцов взял конфету.

— Вы не согласны?

— Согласна.

— Тогда почему спорите?

— Потому что мне хочется, чтобы вы закончили эту работу живым и продолжили следующую.

Профессор выдержал паузу, прежде чем ответить.

— Я постараюсь.

Она посмотрела на него.

— Вы не умеете обещать осторожность.

— Умею. Просто не люблю обещать то, что не всегда смогу исполнить.

В тот же вечер Воронцов получил письмо от Екатерины.

Она писала из школы под Тверью.

Рассказывала об учениках, о холодных классах, о том, что в библиотеке не хватает учебников истории. Один мальчик, по её словам, уверенно утверждал, что Иван Грозный изобрёл телеграф, потому что «иначе как он управлял такой большой страной».

Воронцов рассмеялся.

Ниже дочь добавила:

«Папа, здесь спокойно. Иногда даже непривычно. Я стала лучше спать. Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо. Только, пожалуйста, не отвечай привычной фразой, что всё идёт в установленном порядке. Я уже знаю, что она означает».

Профессор долго смотрел на письмо.

Потом сел отвечать.

Он рассказал о весенней Москве, о книгах, о том, что наконец починили кран на кухне.

О работе написал всего две строки:

«Занят вопросами государственного права. Работа интересная, хотя заказчики, как обычно, предпочли бы получить ответ раньше, чем сформулировали вопрос».

Он перечитал письмо.

Екатерина просила правду.

Он не написал неправды.

Но и правды в письме оказалось немного.

Это неприятно его задело.

Через неделю записка была готова.

Она занимала двадцать три страницы.

Воронцов намеренно отказался от громких политических оценок. Он не обсуждал, какая партия должна руководить страной, кто прав в спорах о хозяйственном развитии и каким образом следует определять политический курс.

Его интересовал один вопрос: как решение приобретает обязательную юридическую силу.

В первом разделе он различал политическое указание и государственный правовой акт.

Во втором рассматривал компетенцию органов власти.

В третьем — порядок оформления закрытых решений.

В четвёртом — ответственность должностных лиц.

Последний раздел был посвящён государственной необходимости.

Воронцов написал:

«Государственная необходимость может служить мотивом для принятия решения, но не заменяет установленного законом полномочия на его принятие».

Ниже пояснил:

«Если действующее законодательство не предусматривает возможности совершения определённого действия, ссылка на его политическую целесообразность сама по себе не устраняет правового препятствия. Необходимое изменение полномочий должно производиться в надлежащем порядке».

Он не утверждал, будто всякое решение власти можно проверить в суде. Существующая система не предоставляла такой возможности.

Но настаивал, что даже там, где судебная проверка отсутствует, должны сохраняться документальные основания принятого решения.

Иначе невозможно установить, кто его принял, обладал ли соответствующими полномочиями и на каком основании действовали исполнители.

На последней странице профессор сформулировал вывод:

«Юридическая форма не должна использоваться для сокрытия действительного содержания властного решения. Её назначение состоит в определении полномочий, условий исполнения и ответственности за последствия».

Он подписал записку.

Сделал копию.

И на этот раз не отправил документ сразу.

Сначала перечитал его от начала до конца, пытаясь представить, как отдельные положения могут использовать без связи с остальным текстом.

После дела Крестова такая проверка стала для него обязательной.

На полях одного из разделов он добавил:

«Настоящее заключение подлежит оценке только в полном объёме. Использование отдельных положений без учёта указанных ограничений может изменить смысл выводов».

Воронцов понимал, что эта оговорка не помешает недобросовестному чиновнику поступить иначе.

Но по крайней мере позволит впоследствии установить, что профессор предупреждал об опасности.

Совещание состоялось в конце мая.

На этот раз Воронцова пригласили не в большую комнату для обсуждений, а в кабинет с тяжёлым письменным столом, зелёными шторами и высоким шкафом для документов.

Ордынцев встретил его у двери.

— Александр Николаевич, благодарю за записку.

— Надеюсь, она не слишком длинная.

— Напротив. Некоторые считают, что вы изложили вопрос слишком кратко.

— Тогда впервые встречаю людей, которые просят юриста писать больше.

Ордынцев не улыбнулся.

— Сегодня будет необычный разговор.

— Я начинаю привыкать.

В кабинете находились ещё двое.

Первого профессор узнал по газетным фотографиям.

Это был один из ответственных работников партийного аппарата, занимавшийся организационными вопросами. Воронцов прежде не встречался с ним лично.

Второй оказался Грановским.

Профессор замер на месте.

— Борис Леонидович.

— Александр Николаевич.

Они обменялись короткими поклонами.

Ордынцев предложил всем сесть.

— Перейдём к делу. Записка профессора представляет интерес, но вызывает несколько вопросов.

Партийный работник Николай Иванович Сазонов открыл документ.

— Александр Николаевич, вы пишете, что политическое решение не приобретает юридической силы автоматически.

— Именно так. Политическое решение ещё требует правового оформления.

— Но государственные органы осуществляют политику партии.

— Это политическое положение. Юридический порядок исполнения конкретного решения определяется компетенцией соответствующего органа.

Сазонов посмотрел на него.

— Вы хотите отделить государство от партии?

— Я хочу установить, кто подписывает документ, который обязаны исполнять граждане.

— Разве это не очевидно?

— Не всегда.

— Приведите пример.

Воронцов подумал.

— Допустим, партийное совещание принимает решение о необходимости изменить порядок распределения определённых товаров. Государственное учреждение получает указание исполнить его.

— И что?

— Нужно установить, вправе ли это учреждение изменить действующий порядок. Если не вправе, решение должен принять орган, обладающий соответствующей компетенцией.

— Но ведь партийное решение уже принято.

— Оно может определять политическую задачу. Однако само по себе не заменяет государственный акт, если для исполнения требуется такой акт.