Государевы люди. Особое мнение

— Катя.

Она посмотрела ему в глаза.

— Папа, я устала бояться каждого звонка. Устала смотреть, кто стоит у подъезда. Устала думать, что однажды ты не вернёшься с очередного совещания.

Профессор не сразу нашёл, что сказать.

— Я не прошу тебя отказаться от своих убеждений, — продолжила она. — Но я хочу иметь возможность жить, не ожидая беды каждый день.

Он взял её за руку.

— Когда нужно дать ответ?

— Завтра.

— Поезжай.

Екатерина не скрыла удивления.

— Ты не будешь возражать?

— Нет.

— А ты?

— Останусь.

— Почему?

Его внимание привлёк чемодан.

— Потому что здесь есть дело, которое я не могу бросить.

Екатерина опустила голову.

— Я так и знала.

— Но ты не должна платить за мои решения.

Она обняла его.

Профессор почувствовал, как сильно дрожат её руки.

Вечером следующего дня Воронцов получил письмо из прокуратуры.

Оно было коротким.

«Ваше заявление о возможной подделке служебных документов направлено для проверки по принадлежности».

Ниже указывалось учреждение, которому переданы материалы.

Профессор прочитал название.

Это было то самое ведомство, сотрудники которого использовали изменённое заключение.

Он медленно положил письмо.

Затем достал чистый лист и начал составлять новое обращение.

На этот раз — с указанием на невозможность объективной проверки обстоятельств лицами, действия которых ставятся под сомнение.

Он писал почти час.

Когда закончил, за окном уже стемнело.

Воронцов подписал документ и положил его в папку.

Затем открыл вторую тетрадь.

Март 1925 года.

Сегодня мне предложили молчание в обмен на возможность продолжать работу. Отказался.

Он перечитал написанное.

После паузы дописал:

Но впервые возник вопрос, имею ли я право подвергать опасности других людей ради собственного понимания профессионального долга.

Профессор долго смотрел на последнюю строку.

Потом зачеркнул слово «собственного».

Получилось:

…ради понимания профессионального долга.

Он перечитал.

Именно эти слова он и хотел оставить.

Но легче не стало.

Через два дня Екатерина уехала.

Воронцов проводил её на вокзал.

Они стояли на платформе среди пассажиров, носильщиков и солдат с вещевыми мешками.

— Пиши, — сказал он.

— Буду.

— И не забывай есть горячее.

— Папа, мне двадцать три года.

— Именно поэтому. В двадцать три человек считает, что может питаться одним чаем.

Она улыбнулась.

Потом стала серьёзной.

— Ты обещаешь быть осторожным?

Профессор задумался.

— Обещаю не рисковать без необходимости.

— Ты ведь сам определяешь, что необходимо.

— К сожалению.

Поезд тронулся.

Екатерина помахала из окна.

Профессор стоял на платформе, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Затем медленно пошёл к выходу.

У вокзальных ворот его ожидал Семёнов.

— Александр Николаевич.

Воронцов замер.

— Николай, если вы снова предложите мне проехать неизвестно куда, я начну считать это вашим любимым развлечением.

Молодой человек не улыбнулся.

— У меня сообщение.

— Кто передал сообщение?

— От Михаила Аркадьевича.

— Рогов жив?

Семёнов удивлённо посмотрел на него.

— Да.

— В последнее время это уже полезно уточнять.

Семёнов протянул небольшой конверт.

— Просил передать лично.

Воронцов открыл его.

Внутри находился лист бумаги.

Всего одна фраза:

«Дело № 41/О прекращено. Основание — отсутствие события преступления».

Профессор вернулся к первым строкам записки.

— Крестова освободили?

— Мне не сообщили, освободили ли его.

— Где его держат?

— Его местонахождение неизвестно.

— Кто подписал решение?

Семёнов покачал головой.

— Мне велели передать только это.

Профессор задержал на нём взгляд.

— Николай, вы ведь понимаете, что прекращение дела не означает освобождения человека, если он находится под другим именем и в другом учреждении?

— Понимаю. Дело могли закрыть только на бумаге.

— Тогда почему вы молчите?

Семёнов долго смотрел на него.

— Потому что иногда молчание — единственное, что позволяет человеку остаться живым.

Профессор хотел возразить, но не успел.

Семёнов добавил:

— И ещё. Михаил Аркадьевич просил сказать, что ваше заявление сыграло роль.

— Какую роль?

— После него стало невозможно закрыть дело без письменного решения.

Профессор прочёл записку повторно.

— Значит, они всё-таки вынесли постановление.

— Постановление принято.

— А особое мнение?

Семёнов едва заметно улыбнулся.

— Приобщено.

Профессор почувствовал неожиданное облегчение.

Не победу.

Даже не уверенность в том, что Крестов спасён.

Но впервые его возражение не исчезло бесследно.

Оно заставило чиновников оставить документ, за который кто-то должен был отвечать.

На следующий день Воронцов получил официальное приглашение.

На бланке Управления делами сообщалось, что его присутствие необходимо для обсуждения вопросов совершенствования государственного законодательства.

Совещание назначалось через неделю.

Подпись принадлежала человеку, которого профессор прежде не встречал.

В. С. Ордынцев.

Воронцов вспомнил невысокого мужчину с внимательным взглядом, задававшего вопросы на февральском совещании.

Того самого, который интересовался, что делать, если закон мешает политически необходимому решению.

Профессор положил приглашение на стол.

Рядом лежала записка о прекращении дела Крестова.

Два документа.

Один подтверждал, что юридическое возражение иногда способно изменить решение.

Другой обещал новые поручения от людей, для которых юридическое оформление было лишь частью большой политической работы.

Воронцов не знал, какой из этих документов окажется важнее.

Но впервые задумался о том, что власть может ценить его именно за способность находить законный выход из трудного положения.

И что однажды ему предложат такой выход, который будет законным только на бумаге.

Он взял перо.

Открыл тетрадь.

В тетради появилась запись:

«Дело № 41/О прекращено. Судьба Крестова не установлена. Проверку подлинности заключения продолжить».

Ниже добавил:

«Получено новое приглашение. Необходимо выяснить, для чего меня намерены использовать».

Он закрыл тетрадь.

За окном начиналась весна.

Впереди его ждала работа, которая постепенно приведёт к участию в подготовке важнейших государственных документов.

Но первым серьёзным поручением станет не закон и не постановление.

Ему предложат составить заключение по вопросу, который на первый взгляд вообще не имел отношения к праву.

Может ли государство требовать от человека признания вины, если заранее обещает ему освобождение?

И на этот раз ответ профессора будет нужен не для спасения одного обвиняемого.

Его захотят использовать как правило для тысяч других.

* * *

Москва. Апрель 1925 года.

Профессор Александр Николаевич Воронцов всегда считал, что государство вправе предложить человеку многое.

Работу. Жалованье. Должность. Награду. Иногда даже прощение.

Но когда государство предлагало свободу в обмен на признание вины, у профессора возникал вопрос: что именно оно собирается купить?

Правду или удобный документ?

Вопрос этот появился не сам собой.

Его принесли в кожаном портфеле, перевязанном ремешком, в одиннадцать часов утра.

Портфель принадлежал Виктору Сергеевичу Ордынцеву.

Сам Ордынцев явился без предупреждения.

— Александр Николаевич, надеюсь, не помешал?

— Пока нет. Но вы ещё не открыли портфель.

Ордынцев едва заметно улыбнулся.

— Мне говорили, что вы человек непростой.

— Обычно так называют людей, которые читают документы до подписания.

Гость сел напротив письменного стола.

На нём был тёмный костюм, добротный, но без излишней щеголеватости. Ордынцев производил впечатление человека, который умел быть незаметным даже тогда, когда его присутствие определяло исход разговора.

— Как ваше здоровье? — спросил он.

— Соответствует возрасту.

— А настроение?

— Зависит от содержания вашего портфеля.

Ордынцев расстегнул ремешок.

— Тогда перейдём к делу.

Он достал папку.

На обложке стояло:

Проект служебных разъяснений о порядке использования добровольных признаний и содействия установлению обстоятельств дела.

Воронцов пробежал глазами заголовок.

— Длинно.

— Зато точно.

— Пока не уверен.

Он открыл папку.

Первый раздел был посвящён добровольному признанию лицом совершённых действий.

Второй — возможности учитывать такое признание при определении дальнейших мер.

Третий — освобождению от ответственности при оказании содействия государственным органам.

Профессор остановился на четвёртом.

«В целях обеспечения полноты признательных показаний допускается предварительное уведомление лица о благоприятных последствиях признания».

Он поднял глаза.

— Что подразумевается под благоприятными последствиями?

— Смягчение мер. Иногда освобождение.

— От ответственности или из-под стражи?

— В зависимости от обстоятельств.

— А кто определяет эти обстоятельства?

— Уполномоченное должностное лицо.

Воронцов перешёл к следующему листу.

— Вы хотите позволить следователю обещать человеку свободу?

— Я предлагаю не обещание свободы, а возможность учесть сотрудничество.

— Тогда объясните.

Ордынцев устроился удобнее.

— Представьте, что задержанный располагает важными сведениями. Он не желает сотрудничать. Но если ему предложить определённые гарантии, он согласится рассказать всё, что знает.

— Это возможно.

— Следовательно, государство получает необходимые сведения.

— Если они достоверны.

— При условии, что сведения достоверны.

— А если человек ничего не знает?

Ордынцев не увидел в этом затруднения.

— Тогда ему нечего сообщить.

— Не обязательно. Если он уверен, что признание приведёт к освобождению, у него появляется причина придумать сведения.

Гость внимательно посмотрел на профессора.

— Вы считаете, что человек станет оговаривать себя ради свободы?

— Человек, который боится не выйти из камеры, способен согласиться со многим. Особенно если не понимает, что именно от него требуют.

— Но ведь признание можно проверить.

— Тогда и следует начинать с проверки, а не с обещания.

Ордынцев захлопнул папку, но не убрал её со стола.

— Александр Николаевич, нам необходима работающая процедура.

— Для какой цели?

— Для получения сведений.

— Тогда называйте её процедурой получения сведений. Не выдавайте за установление виновности.

— Вы опять спорите о словах.

— Нет. О последствиях.

Воронцов потянулся за карандашом.

— Если человек сообщает сведения о преступлении, это один вопрос. Если признаёт собственную вину — другой. Если его обещают освободить в обмен на нужное содержание показаний — третий. Смешивать их нельзя.

— В чём принципиальная разница?

— Потому что в первом случае государство ищет информацию. Во втором — устанавливает ответственность. В третьем возникает опасность, что государство само определяет, какую историю ему выгодно услышать.

Ордынцев обдумывал ответ.

Ордынцев нарушил молчание вопросом:

— А вы можете предложить редакцию, которая устранит эту опасность?

— Полностью — нет.

— Что этому мешает?

— Потому что никакая формулировка не заменит добросовестности человека, который ведёт дело. Но можно ограничить возможность злоупотреблений.

— Какие ограничения вы предлагаете?

— Запретить связывать освобождение с признанием заранее заданных обстоятельств. Требовать проверки сведений независимо от признания. Отдельно фиксировать все обещания, данные задержанному. И не позволять следователю единолично решать вопрос о прекращении дела, если именно он получал показания.

Ордынцев задумчиво провёл пальцем по обложке папки.

— Последнее предложение создаст дополнительные трудности.

— Для кого?

— Для аппарата.

— А для задержанного?

— Возможно, дополнительные гарантии.

— Тогда мы наконец установили, кому именно эти трудности мешают.

Гость улыбнулся, но на этот раз без удовольствия.

— Вы всегда ищете противоречие?

— Нет. Иногда оно само занимает весь документ.

Ордынцев не спешил уходить.

Он попросил чаю, внимательно осмотрел книжные шкафы и неожиданно заинтересовался старым изданием трудов русского юриста Анатолия Фёдоровича Кони.

— Вы его знали? — спросил он.

— Лично встречался несколько раз.

— Какое впечатление он производил?

Воронцов перевёл взгляд на книгу.

— Человек, который понимал, что судить другого значительно труднее, чем произносить обвинительные речи.

— Красиво сказано.

— Это не красота. Это профессиональная осторожность.

Ордынцев раскрыл книгу.

— У старых юристов было много хороших рассуждений.

— И немало плохих решений. Не следует идеализировать прошлое.

— Вы ведь служили старому государству.

— Служил закону в пределах тех возможностей, которые предоставляло государство.

— Удобное различие.

— Не всегда. Иногда оно стоило карьеры.

Ордынцев вернул книгу на место.

— Скажите, Александр Николаевич, вы верите, что право способно ограничить политическую власть?

Профессор перевёл на него взгляд.

— Способно, если существуют учреждения, которые вправе применять закон независимо от желания тех, чьи действия проверяют.

— А если власть не желает себя ограничивать?

— Тогда закон постепенно превращается в описание её желаний.

— Вы говорите так, будто это неизбежно плохо.

— Для самой власти тоже.

— Почему это важно для власти?

— Потому что человек, которому никто не возражает, со временем перестаёт получать достоверные сведения.

Ордынцев заинтересовался.

— Продолжайте, я вас слушаю.

— Если начальник наказывает за неприятную правду, подчинённые начинают сообщать ему приятную неправду. Если решение нельзя оспорить, ошибки скрывают. Если признание считается лучшим доказательством, следователи перестают искать другие доказательства.

— А государство?

— Государство начинает принимать решения на основании того, что ему хотят показать.

Ордынцев ответил неторопливым кивком.

— Любопытно.

— В этом нет ничего нового.

— Но вы предлагаете использовать право не только для ограничения власти, но и для защиты самой власти от ошибок?

— В том числе для этого.

Гость посмотрел на профессора с новым интересом.

— Вот теперь я понимаю, почему вас рекомендуют.

— Кто рекомендует?

По лицу Ордынцева скользнула улыбка.

— Люди, умеющие ценить полезные замечания.

— Их фамилии составляют государственную тайну?

— Не все.

— Тогда назовите хотя бы одну.

— Михаил Аркадьевич Рогов.

Лицо Воронцова стало серьёзнее.

— Как он?

— Работает.

— В каком подразделении?

— В другом подразделении.

— По собственному желанию?

Ордынцев оставил вопрос без ответа.

Профессор понял, что продолжать бесполезно.

Через три дня Воронцов получил дополнительные материалы.

Среди них находились обезличенные выдержки из нескольких дел.

В одном человек признавался в хранении запрещённой литературы.

В другом — в передаче сведений иностранному представителю.

В третьем — в участии в подпольной организации.

Профессор обратил внимание на необычную деталь.

Во всех трёх случаях признания были получены после обещания смягчить положение задержанного.

И во всех трёх текстах использовались почти одинаковые выражения.

«Осознавая ошибочность своих действий…»

«Желая искупить вину перед государством…»

«Добровольно сообщаю все известные мне обстоятельства…»

Воронцов разложил документы на столе.

Сходство было слишком заметным.

Он позвонил в Управление делами.

— Соедините с Софьей Ильиничной Левицкой.

Через несколько минут раздался её голос.

— Александр Николаевич?

— Софья Ильинична, мне прислали три выдержки из дел. Кто готовил тексты?

— Не удалось выяснить, кто их готовил.

— Они составлены по одному образцу.

— Возможно, использовались типовые формулировки.

— Типовые признания?

— Типовые протоколы.

— Это разные вещи.

Левицкая ответила не сразу.

— Вы обнаружили что-то существенное?

— Да. Во всех трёх случаях человек будто бы сам выбрал одинаковые слова для описания собственной вины.

— Вы полагаете, признания составлены заранее?

— Я пока ничего не полагаю. Но хочу проверить.

— С чего вы намерены начать проверку?

— Получить первоначальные записи допросов.

— Вам их не предоставят.

— Почему мне отказывают в этих материалах?

— Это материалы других учреждений.

— Тогда зачем прислали выдержки?

Левицкая ответила после паузы:

— Чтобы вы оценили уже подготовленный проект.

Воронцов вновь изучил лежавшие перед ним документы.

— Значит, от меня хотят заключения не о том, как следует получать признания, а о том, как обосновать уже полученные.

— Похоже на то.

— Софья Ильинична, кто дал поручение?

Она понизила голос:

— Ордынцев.

— А ему?

— Не знаю.

Профессор положил трубку.

Он начал понимать, что в этом деле его пригласили слишком поздно.

Вечером к нему пришёл Сергей Павлович Дёмин, молодой сотрудник прокуратуры, принимавший заявление о подделке подписи.

Воронцов не ожидал такого ответа.

— Сергей Павлович? Не ожидал.

— Простите, что без предупреждения.

— Проходите. У нас теперь принято появляться неожиданно. Но вы хотя бы не привели сопровождающих.

Дёмин не улыбнулся.

— Я по вашему заявлению.

Профессор сразу посерьёзнел.

— Есть результаты?

— Неофициально.

— Почему неофициально?

— Проверка ещё не закончена.

Они прошли в кабинет.

Дёмин сел на край стула и положил на колени портфель.

— Нам прислали копию заключения, которое вы считаете поддельным.

— Что сказано в сопроводительном письме?

— В сопроводительном письме указано, что документ подготовлен при вашем участии.

— Это неправда.

— Я знаю.

Удивление отразилось на лице Воронцова.

— Откуда?

Дёмин открыл портфель.

— Потому что получил ещё одну копию.

Он положил на стол два листа.

Профессор сравнил их.

На первом находилась фраза о допустимости окончательного решения без повторного заслушивания лица.

На втором — его подлинное замечание о невозможности дать такой вывод без материалов дела.

— Где вы нашли второй документ?

— В регистрационных материалах Управления делами.

— Значит, моё заключение сохранилось.

— Сохранилось. Во всяком случае, в регистрационных материалах.

— А подпись?

— На первой копии воспроизведена способом, который требует проверки.

Воронцов оторвался от бумаг.

— Вы хотите сказать, что её могли перенести с другого документа?

— Не исключено.

Профессор внимательно рассмотрел лист.

Подпись выглядела знакомой.

Даже слишком.

Он достал собственный экземпляр заключения по делу Крестова.

Положил рядом.

— Посмотрите.

Дёмин наклонился.

На обоих документах подпись имела одинаковый наклон, одинаковое расстояние между буквами и необычно длинный росчерк под фамилией.

— Похожа, — сказал прокурор.

— Не просто похожа. Она совпадает вплоть до случайного изгиба последней линии.

— Вы уверены, что это ваша подпись?

— Не как эксперт. Но как человек, который ставил эту подпись.

Дёмин достал карандаш.

— Я попрошу провести исследование.

Воронцов ответил коротким кивком.

— А кто представил изменённое заключение?

Молодой прокурор замялся.

— В сопроводительном письме указана фамилия Грановского.

— Он составил документ?

— Это ещё предстоит установить.

Профессор ненадолго отвлёкся от разговора, обдумывая услышанное.

— Сергей Павлович, а что с делом Крестова?

— По представленным сведениям, производство прекращено.

— Основание?

— Отсутствие события преступления.

— Местонахождение человека?

— Не установлено.

— Вы пытались выяснить?

Дёмин опустил глаза.

— Мне сообщили, что этот вопрос не относится к предмету проверки.

Воронцов усмехнулся без радости.

— Удивительно. Государство сумело установить отсутствие преступления, но не может установить, где находится человек, которого обвиняло.

Дёмин посмотрел на него.

— Александр Николаевич, я пришёл ещё по одной причине.

— Говорите, Дёмин.

— Вчера меня вызывали к начальству.

— Из-за вашего запроса?

— После моего запроса.

— Что сказали?

— Посоветовали не расширять проверку.

— Вы согласились?

Дёмин некоторое время молчал.

— Я сказал, что проверю только подлинность документа.

— Как они отреагировали?

— Мне ответили, что этого достаточно.

Профессор некоторое время изучал его лицо.

— А вы считаете?

Молодой прокурор медленно покачал головой.

— Нет.

На следующий день профессор начал готовить заключение по проекту о признательных показаниях.

Он решил не ограничиваться замечаниями на полях.

Вместо этого составил самостоятельный документ, разделив его на три части.

В первой рассмотрел различие между сообщением сведений, признанием фактических обстоятельств и признанием собственной вины.

Во второй — допустимость обещания смягчить ответственность при добровольном содействии.

В третьей — опасность превращения признания в единственное основание для решения.

Работа заняла четыре дня.

Особенно долго Воронцов трудился над последним разделом.

Он хотел найти формулировку, которая не позволяла бы объявить любое признание достаточным доказательством.

В итоге написал:

«Признание лица должно оцениваться в совокупности с иными обстоятельствами дела. Само по себе признание, особенно полученное после обещания освобождения или смягчения положения, не освобождает соответствующий орган от обязанности проверить достоверность сообщённых сведений».

Ниже добавил:

«Недопустимо заранее определять содержание признания либо связывать благоприятные последствия с подтверждением лицом обстоятельств, не установленных независимо от его объяснений».

Профессор перечитал заключение.

На этот раз он был удовлетворён.

Текст получился ясным.

Он не запрещал учитывать добровольное содействие.

Но не позволял превращать обещание свободы в средство получения удобной версии событий.

Воронцов поставил подпись под документом.

Сделал два экземпляра.

Один оставил в личном архиве.

Второй передал нарочному.

Через неделю его пригласили на закрытое обсуждение.

Совещание проходило в небольшом кабинете, где кроме Ордынцева присутствовали Грановский, Левицкая и ещё двое сотрудников.

Рогова не было.

Ордынцев начал без предисловий.

— Александр Николаевич, мы получили ваше заключение.

— Надеюсь, прочитали полностью.

— Прочитал.

— Тогда у вас должны возникнуть замечания.

— Возникли.

Ордынцев положил перед ним лист.

— Мы подготовили окончательную редакцию.

Воронцов взял документ.

В первом разделе его предложения были учтены почти дословно.

Во втором сохранились требования письменной фиксации обещаний.

Но третий раздел оказался изменён.

Вместо запрета связывать освобождение с признанием заранее заданных обстоятельств появилась формулировка:

«При наличии добровольного признания и иных данных, подтверждающих его достоверность, допускается применение предусмотренных законом благоприятных мер».

Воронцов обдумал предложение, прежде чем ответить.

— В целом это допустимо.

Грановский удовлетворённо улыбнулся.

— Рад, что мы наконец нашли общий язык.

— При одном условии.

Улыбка исчезла.

— Каком?

— Нужно определить, что понимается под иными данными.

Ордынцев повернулся к профессору.

— Разве это не очевидно?

— Нет. Если под иными данными будут понимать второй протокол, составленный на основании первого признания, проверка окажется мнимой.

Грановский раздражённо произнёс: