Государевы люди. Особое мнение

Если решение о смене личности подписано лицом, не имевшим соответствующих полномочий, то кто на самом деле распорядился объявить Крестова умершим?

И почему распоряжение оформили задним числом?

Воронцов подошёл к окну.

Во дворе стоял тот же чёрный автомобиль, который он заметил днём.

У машины курили двое мужчин.

Один посмотрел вверх.

Профессор отошёл от окна.

На письменном столе лежало особое мнение.

Он взял документ и перечитал последнюю страницу.

Затем добавил ещё один абзац:

«До установления подлинности документов, определяющих личность заинтересованного лица, а также полномочий лиц, принявших решения о её изменении, любое окончательное решение по делу считаю преждевременным».

Поставил подпись повторно.

Теперь у него было не только возражение против процедуры.

Появилось основание требовать проверки самого происхождения дела.

И впервые за всё время работы с материалами Крестова профессор почувствовал, что приблизился к чему-то гораздо более важному, чем судьба одного человека.

В половине второго ночи телефон зазвонил снова.

Воронцов взял телефонную трубку.

— Слушаю.

— Александр Николаевич?

Голос был незнакомый.

— Да.

— Вы подготовили особое мнение по делу № 41/О?

Профессор насторожился.

— С кем я разговариваю?

— Моё имя вам сейчас ничего не даст.

— Для меня имеет.

— Тогда считайте, что с человеком, который хочет предупредить вас.

— О чём вы хотите предупредить?

— Не отправляйте документ.

— Чем вызвана такая срочность?

— Потому что дело уже решено.

Пальцы Воронцова сильнее стиснули трубку.

— Кто принял решение?

— Это несущественно.

— Когда его приняли?

— Сегодня вечером.

— Но заседание должно было состояться завтра.

— Его перенесли.

Профессор почувствовал, как у него похолодели пальцы.

— Что с Крестовым?

Молчание.

— Крестов ещё жив?

— Пока.

Воронцов закрыл глаза.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы прекратили заниматься этим делом.

— Кто требует этого?

Голос ответил спокойно:

— На том основании, что иначе следующим делом станет ваше.

Профессор медленно произнёс:

— Угроза не является правовым основанием.

На другом конце провода послышался короткий смешок.

— Именно поэтому вас и не любят, Александр Николаевич.

В трубке раздались короткие гудки.

Воронцов опустил трубку на рычаг.

Он долго стоял в тёмном коридоре.

Потом вернулся в кабинет, включил лампу и достал вторую тетрадь.

Записал время звонка.

Содержание разговора.

И последнюю фразу неизвестного.

Затем открыл ящик стола, вынул три экземпляра особого мнения и разложил их перед собой.

Один следовало отправить в Управление делами.

Второй — в прокуратуру.

Третий — сохранить.

Он понимал, что теперь обычный порядок действий может оказаться бесполезным.

Но не собирался отказываться от него только потому, что кому-то удалось ускорить заседание.

Воронцов взял четвёртый лист.

Озаглавил заявление:

«Заявление о возможной подделке служебных документов».

И впервые в жизни указал в качестве основания для проверки не только нарушение процедуры, но и возможное использование его собственной подписи без согласия.

Он ещё не знал, что это заявление станет причиной его первого настоящего столкновения с теми, кто распоряжался государственными тайнами.

И что уже через несколько дней ему предложат сделку.

Отказаться от дела Крестова.

Взамен получить возможность участвовать в подготовке документов, которые будут определять жизнь всей страны.

Глава 2. Цена молчания

Москва. Март 1925 года.

В семь часов утра профессор Воронцов обнаружил, что за ним наблюдают плохо.

Это было даже обидно.

Молодой человек в серой кепке стоял напротив подъезда, делая вид, что изучает объявление о продаже подержанной мебели. Объявление висело там с прошлого лета, а мебель, судя по всему, давно превратилась в дрова.

Второй наблюдатель расположился у газетного киоска. Он трижды покупал одну и ту же газету, каждый раз расплачиваясь мелочью.

Воронцов остановился у окна и задумался.

Если эти люди действительно следили за ним, их подготовка оставляла желать лучшего. Если же они намеренно показывали своё присутствие, значит, кто-то решил, что профессор нуждается в дополнительном воспитании.

Вторая возможность казалась более вероятной.

— Папа, — сказала Екатерина, входя с чайником, — ты уже полчаса смотришь на улицу.

— Изучаю состояние государственной службы.

— И как оно?

— Один сотрудник совершенно не умеет притворяться прохожим. Второй слишком любит периодическую печать.

Екатерина подошла к окну.

— Это те, кто вчера стоял у машины?

— Не исключено.

— Ты собираешься что-нибудь делать?

— Да. Позавтракаю.

— Я серьёзно.

Воронцов обернулся к дочери.

— И я. Человек не должен позволять угрозам нарушать установленный порядок питания.

Она поставила чайник.

— Ты не спал всю ночь.

— Работал.

— Над чем?

— Над документом, который очень не понравится некоторым людям.

— Тогда не отправляй его.

Профессор сел.

— Катя, если я начну определять содержание юридических заключений по тому, кому они понравятся, мне придётся сменить профессию.

— Возможно, это было бы разумно.

Теперь он всмотрелся в её лицо.

— Ты испугалась?

— Испугалась.

Ответ прозвучал так просто, что Воронцов не нашёл привычной шутки.

Екатерина заняла стул напротив.

— Я не боюсь твоих старых книг, твоих лекций и даже того, что ты споришь с каждым чиновником, который приходит в дом. Но вчера ночью тебе угрожали. Сегодня за квартирой следят. А ты ведёшь себя так, будто всё это можно исправить замечанием на полях.

— Я не считаю, что всё можно исправить.

— Тогда почему продолжаешь?

Он опустил взгляд на собственные руки.

— Потому что однажды я уже промолчал.

Екатерина удивилась.

— Когда ты промолчал?

С ответом он помедлил.

— В 1916 году. Одного человека собирались привлечь к ответственности по делу о поставках для армии. Я видел, что часть документов составлена задним числом. Доложил об этом сенатору Белозерскому, но официального возражения не подал.

— Что вас остановило?

— Боялся повредить службе. Решил, что старшие разберутся.

— И что случилось?

— Человека осудили. Позднее выяснилось, что он был невиновен.

— Его освободили?

— Да. Через два года. После революции.

Екатерина помолчала.

— Значит, ты пытаешься исправить старую ошибку?

— Нет. Её уже нельзя исправить. Я пытаюсь не совершить такую же.

Он взял чашку.

Чай успел остыть.

В десять утра Воронцов отправился в прокуратуру.

Он не стал брать автомобиль, который ему иногда предоставляли для служебных поездок. Пошёл пешком, затем сел в трамвай.

Человек в серой кепке последовал за ним.

Профессор заметил его отражение в окне вагона.

Наблюдатель держался у задней площадки и старательно не смотрел в сторону Воронцова.

На третьей остановке профессор вышел.

Молодой человек тоже.

Воронцов подошёл к газетному киоску.

— Будьте добры, «Известия».

Продавец протянул газету.

Профессор расплатился, развернулся и неожиданно обратился к наблюдателю:

— Молодой человек, вам тоже газету?

Тот растерялся.

— Что?

— Вы уже двадцать минут следуете за мной. Решил, что у нас общие интересы.

— Вы ошиблись.

— Возможно. Тогда вам не составит труда пойти в другую сторону.

Молодой человек посмотрел на него с раздражением.

— Гражданин, не задерживайте проход.

— Я уже ухожу.

Воронцов отошёл.

Наблюдатель остался у киоска.

Через минуту профессор заметил, что за ним идёт другой человек.

Этот был значительно опытнее.

Он не смотрел на Воронцова, не повторял его остановок и несколько раз менял сторону улицы.

Профессор понял, что первый наблюдатель был нужен лишь для того, чтобы отвлечь внимание от второго.

Это открытие ему не понравилось.

В прокуратуре его приняли не сразу.

Сначала секретарь долго изучал удостоверение консультанта.

Затем попросил изложить цель обращения.

— Заявление о возможной подделке служебного документа.

— Какого документа?

— Юридического заключения.

— Кто заявитель?

— Я.

— А потерпевший?

Воронцов задумался.

— Сначала нужно установить, что с ним произошло.

Секретарь поднял глаза.

— Как это?

— Моя подпись могла быть использована для обоснования решения по делу другого человека. Не исключено, что именно этот человек пострадает от подлога.

— Чья подпись?

— Установить не удалось.

Секретарь отложил ручку.

— Александр Николаевич, вы хотите заявить о подделке документа, которого у вас нет, в отношении человека, чья личность неизвестна?

— Примерно так.

— И на каком основании?

— На основании того, что документ мне предъявляли, а подпись под ним была не моя.

— Вы можете это подтвердить?

— Собственными экземплярами заключения, журналом поручений и показаниями лиц, присутствовавших при обсуждении.

Секретарь вздохнул.

— Подождите.

Через двадцать минут Воронцова пригласили в кабинет помощника прокурора.

За столом сидел молодой мужчина с аккуратным пробором и усталым лицом.

— Сергей Павлович Дёмин, — представился он. — Проходите.

Профессор сел.

Дёмин прочитал заявление.

— Вы утверждаете, что ваш документ изменён без согласия?

— Утверждаю. Я не давал согласия на исправления.

— Где находится подлинник?

— У должностных лиц, которые предъявляли мне изменённый текст.

— Фамилии?

— Грановский и Рогов.

Дёмин записал.

— Кто из них составил документ?

— Не удалось установить составителя.

— Кто поставил подпись?

— Подписавшего тоже не установили.

— А почему вы уверены, что подпись поддельная?

Воронцов повернулся к собеседнику.

— Потому что я её не ставил.

— Понимаю. Но потребуется исследование.

— Для этого и прошу провести проверку.

Дёмин ещё раз прочитал заявление.

— Вы ссылаетесь на дело № 41/О. Что это за дело?

— Материалы, связанные с установлением личности гражданина, которому были выданы документы под другим именем.

— По решению какого органа?

— Мне не сообщили.

Дёмин поднял голову.

— Александр Николаевич, вы понимаете, что речь может идти о секретных материалах?

— Разумеется. Секретность не отменяет установленного порядка.

— Тогда проверка должна проводиться с соблюдением установленного порядка.

— Я именно этого и прошу.

Дёмин задумался.

— Вы раньше работали следователем?

— Нет. Помощником сенатора, затем преподавателем права.

— У вас манера говорить как у человека, привыкшего допрашивать.

— А у вас — как у человека, который заранее знает, почему заявление будет трудно рассмотреть.

Молодой прокурор неожиданно улыбнулся.

— Вы не ошиблись.

Воронцов тоже улыбнулся.

— Тогда, возможно, мы сумеем договориться.

Дёмин закрыл папку.

— Я зарегистрирую заявление. Но должен предупредить: материалы могут передать по принадлежности.

— Куда могут направить материалы?

— В учреждение, где находится документ.

Профессор перестал улыбаться.

— То есть проверять подлинность заключения будут люди, которые им воспользовались?

— Не обязательно те же самые.

— Но из того же учреждения.

— Возможно.

Воронцов помедлил с ответом.

— Сергей Павлович, представьте, что я жалуюсь на подделку документа в вашей прокуратуре. Вы направляете заявление человеку, которого подозревают в подделке, и просите его сообщить, всё ли в порядке.

Дёмин покраснел.

— Вы упрощаете процедуру.

— Я показываю её возможный результат.

Молодой прокурор некоторое время молчал.

Затем взял чистый лист.

— Я направлю запрос о предоставлении заверенной копии документа. Отдельно попрошу сведения о порядке его составления.

— Буду признателен за запрос.

— Но ничего не обещаю.

— Это первое разумное обещание, которое я сегодня услышал.

Когда профессор вышел на улицу, его ожидал Семёнов.

Он стоял возле чёрного автомобиля.

— Александр Николаевич, вас просят проехать.

— Кто просит?

— Михаил Аркадьевич.

— Он вернулся из командировки?

— Вернулся.

— Удивительно быстро. Вчера мне говорили, что его местонахождение неизвестно.

Семёнов открыл дверцу.

— Прошу вас.

Воронцов перевёл взгляд на автомобиль.

— Николай, это приглашение или задержание?

— Приглашение.

— Тогда почему вы выглядите так, будто получили приказ не выпускать меня из виду?

Молодой человек ответил тихо:

— Потому что мне действительно приказали.

Профессор сел в машину.

Рогов находился не в своём обычном кабинете.

Его разместили в небольшой комнате на втором этаже старого здания, где прежде, судя по мебели, находилась канцелярия.

На столе стояли телефон, графин воды и одна папка.

Рогов выглядел постаревшим.

— Александр Николаевич, садитесь.

— Вы в командировке или под домашним арестом?

— Ни то ни другое.

— Тогда почему вас переселили?

— Служебная необходимость.

Воронцов задержал взгляд на пустые шкафы.

— Она здесь явно победила.

Рогов не отреагировал.

— Вы подали заявление в прокуратуру.

— Подал. Другого законного способа потребовать проверки у меня не было.

— Почему вы сочли это необходимым?

— Потому что мою подпись использовали без согласия.

— Вы понимаете, какие последствия это может вызвать?

— Надеюсь, проверку.

— Боюсь, одной проверкой дело не ограничится.

Рогов открыл папку.

— Мне поручено предложить вам урегулировать вопрос без дальнейшей переписки.

Воронцов сразу уловил в этих словах подвох.

— Что именно вы предлагаете?

— Вы отзываете заявление.

— Чем обоснован отзыв?

— Взамен вам предоставят возможность ознакомиться с материалами, подтверждающими, что заключение использовано надлежащим образом.

— Почему нельзя сначала показать материалы?

— Таков порядок.

— Чей?

— Не имеет значения.

Профессор поднялся из-за стола.

— Тогда разговор окончен.

— Подождите.

Рогов тоже поднялся.

— Александр Николаевич, вы не понимаете, насколько серьёзно положение.

— Какие последствия вы имеете в виду?

— Ваше заявление затрагивает не только дело Крестова.

— А какие ещё дела?

Рогов посмотрел на дверь.

— Существует несколько документов, оформленных по аналогичной процедуре.

— Сколько?

— Точного числа мне не назвали.

— Десятки?

Молчание.

— Сотни?

Рогов опустил глаза.

Воронцов снова сел.

— Господи, Михаил Аркадьевич…

— Не делайте выводов.

— Тогда дайте факты.

Рогов открыл папку и вынул один лист.

— Это проект соглашения о дальнейшем сотрудничестве.

Воронцов прочитал заголовок.

«О привлечении профессора А. Н. Воронцова к подготовке правовых заключений по вопросам особой государственной важности».

Ниже перечислялись условия.

Постоянное консультирование.

Доступ к документам ограниченного характера.

Дополнительное вознаграждение.

Возможность участия в закрытых совещаниях.

И отдельный пункт:

«Консультант обязуется не предпринимать самостоятельных действий по проверке обстоятельств, ставших ему известными в связи с исполнением служебных поручений, без предварительного согласования с уполномоченным руководителем».

Воронцов положил лист на стол.

— Нет.

Рогов устало произнёс:

— Вы даже не дочитали.

— Прочитал достаточно.

— Это обычное условие.

— Оно лишает меня возможности сообщить о нарушении без разрешения человека, который может быть причастен к нарушению.

— Речь о служебной дисциплине.

— Нет. Речь о молчании.

Рогов закрыл глаза.

— Александр Николаевич, вы слишком буквально понимаете документы.

— А вы предлагаете мне подписывать их, не понимая буквально?

— Я предлагаю вам возможность работать над важными государственными решениями.

— В обмен на отказ от права возражать?

— В обмен на соблюдение установленного порядка.

Воронцов указал на последний пункт.

— Здесь не установлен порядок подачи возражений. Здесь установлен порядок их предварительного разрешения.

Рогов выдержал короткую паузу.

— Вы хотите изменить формулировку?

— Я хочу её исключить.

— Это невозможно.

— Тогда соглашения не будет.

Профессор поднялся.

Рогов вдруг произнёс:

— Крестов жив.

Воронцов задержал шаг.

— Куда его отправили?

— Его перевели.

— В какое учреждение?

— В другое учреждение.

— А под каким именем он числится теперь?

— Этого я не могу сообщить.

— Вы видели его?

— Нет, лично я его не видел.

— Тогда откуда знаете, что он жив?

Рогов вынул из папки небольшую карточку.

— Получено подтверждение.

Воронцов протянул руку.

— Дайте взглянуть на подтверждение.

Рогов не отдал карточку.

— Сначала договоримся.

Профессор медленно опустил руку.

— Значит, вот ваша цена.

— Я пытаюсь спасти ситуацию.

— Чью?

— Вашу. И его.

Воронцов смотрел на него несколько секунд.

— Михаил Аркадьевич, если человек жив, это не предмет торга.

— Здесь всё гораздо сложнее.

— Нет. Вы предлагаете мне отозвать заявление, отказаться от проверки и подписать обязательство молчать. Взамен обещаете сообщить, что человек, судьба которого зависит от вашего учреждения, пока не умер.

Рогов побледнел.

— Вы несправедливы.

— Возможно. Тогда докажите.

Рогов долго молчал.

Затем положил карточку на стол.

— Читайте.

На ней было напечатано:

«Лицо, ранее проходившее по материалам № 41/О, находится в распоряжении уполномоченного учреждения. Состояние удовлетворительное. Дополнительные сведения предоставлению не подлежат».

Воронцов прочитал.

— Дата?

— Вчерашняя.

— Чья подпись стоит под записью?

— Дежурного сотрудника.

— Фамилия дежурного?

— Не указана.

Профессор положил карточку.

— Это не подтверждение того, что Крестов жив.

— А что?

— Это подтверждение того, что кто-то вчера составил карточку.

Рогов ударил ладонью по столу.

— Да поймите же вы наконец! Я не могу сделать больше!

Воронцов не ожидал вспышки.

В Рогове он впервые разглядел не чиновника, привыкшего распоряжаться документами, а человека, который боялся.

— Михаил Аркадьевич, — произнёс профессор спокойнее, — кто заставляет вас заниматься этим делом?

Рогов отвернулся.

— Не спрашивайте.

— Вам угрожают?

— Не спрашивайте.

— Вы сами подписывали какие-либо документы по Крестову?

Рогов медленно повернулся.

— Один.

— Какой вопрос?

— О передаче материалов.

— Куда передали материалы?

— В специальное производство.

— Когда передали?

— В ноябре прошлого года.

Воронцов помрачнел.

— Но тогда вы говорили, что дело урегулировано.

— Я так считал.

— Что изменилось?

Рогов опустился в кресло.

— В январе обнаружили расхождения в документах. Кто-то начал проверку старых распоряжений. Потом исчезли два сотрудника архива.

— Их арестовали?

— Сведений об аресте у меня нет.

— А Грановский?

— Он получил поручение завершить дело.

— Какое именно?

Рогов посмотрел на профессора.

— Чтобы вопрос больше не возникал.

Собеседник оставил вопрос без ответа.

Воронцов произнёс с расстановкой:

— Вы хотите сказать, что дело Крестова закрывают не потому, что установили истину, а потому, что оно стало неудобным?

Рогов оставил вопрос без ответа.

Профессор вышел из здания через час.

Соглашение он не подписал.

Заявление из прокуратуры не отозвал.

Но впервые за всё время знакомства с Роговым почувствовал не удовлетворение от собственной твёрдости, а тяжёлое сомнение.

Если Михаил Аркадьевич действительно пытался удержать дело от окончательного решения, отказ от сделки мог лишить его последней возможности помочь Крестову.

С другой стороны, согласие означало бы признание права учреждения запрещать юристу сообщать о нарушениях.

Воронцов шёл по улице, не замечая прохожих.

На перекрёстке его догнала Левицкая.

— Александр Николаевич.

Он обернулся.

— Софья Ильинична?

— Я искала вас.

— Что произошло?

Она протянула сложенный лист.

— Это копия документа, который сегодня утром передали Грановскому.

Профессор развернул бумагу.

В верхней части стоял гриф:

СЕКРЕТНО

Ниже — заголовок:

«Справка о юридических основаниях завершения производства по материалам № 41/О».

Воронцов начал читать.

На второй странице обнаружил ссылку на своё заключение.

«Согласно правовому мнению профессора А. Н. Воронцова, при наличии ранее полученных письменных объяснений допускается принятие окончательного решения без повторного заслушивания лица».

Он замер на месте.

— Я этого не писал.

— Я вижу, что здесь нет моего текста.

— Но здесь нет даже оговорок.

— Их убрали.

Профессор перевернул лист.

Внизу находилась ещё одна фраза:

«Возражения консультанта по вопросам процедуры не затрагивают существа предлагаемого решения».

Профессор оторвался от бумаг.

— Они использовали моё особое мнение как доказательство того, что я согласен с существом решения.

Левицкая ответила кивком.

— Да.

— Кто подготовил справку?

— Грановский.

— Кто согласовал?

— Мне ещё не удалось это выяснить.

Воронцов сложил лист.

— Мне необходимо получить заверенную копию.

— Вам её не дадут.

— Тогда я укажу, что видел документ.

Левицкая повернулась к нему.

— Вы собираетесь снова писать?

— Собираюсь. Оставить это без возражений нельзя.

— Александр Николаевич, вы ведь понимаете, что на этот раз речь идёт уже не только о Крестове?

— Понимаю. Екатерина тоже может оказаться под ударом.

— Тогда подумайте о Екатерине.

При упоминании дочери Воронцов резко поднял голову.

— При чём здесь моя дочь?

Левицкая отвела взгляд вниз.

— Сегодня утром мне показали её личное дело.

Воронцов почувствовал, как у него сжалось горло.

— Кто именно?

— Человек из другого учреждения.

— Что ему было нужно?

— Спросил, продолжает ли она преподавать и с кем поддерживает отношения.

— Что вы ответили?

— Что не располагаю сведениями.

— Вы ведь знаете её.

— Поэтому и ответила так.

Воронцов долго молчал.

Левицкая добавила:

— Я не знаю, что они собираются делать. Но теперь вы должны понимать, что ваши решения затрагивают не только вас.

Профессор посмотрел на бумагу в своей руке.

— Софья Ильинична, вы рискуете не меньше.

— Я понимаю.

— Почему помогаете?

Она ответила не сразу.

— Потому что в ноябре вы настояли на том, чтобы в деле осталась ваша запись о несогласии.

— И что вы теперь об этом думаете?

— Я тогда подумала, что это бессмысленно. А теперь именно благодаря этой записи можно доказать, что позднейшее заключение вам не принадлежит.

Впервые за весь разговор Воронцов почувствовал облегчение.

— Значит, особое мнение всё-таки пригодилось.

— Пригодилось.

Она задумалась.

— Только теперь его хотят уничтожить.

Дома профессор застал Екатерину за необычным занятием.

Она собирала книги в дорожный чемодан.

— Ты куда-то уезжаешь? — спросил он.

— В школу попросили привезти несколько учебников.

— В чемодане?

— Они тяжёлые.

Воронцов подошёл ближе.

Среди учебников лежали фотографии, письма и небольшой свёрток с личными вещами.

Взгляд его остановился на дочери.

— Катя.

Она перестала складывать книги.

— Что?

— Ты собираешься уехать.

Екатерина села на край дивана.

— Мне предложили место в школе под Тверью.

— Когда предложили?

— На прошлой неделе.

— Почему не сказала?

— Не хотела тебя расстраивать.

Воронцов сел рядом.

— Ты решила из-за меня?

— Не только.