Государевы люди. Особое мнение

Владислав Надточий

Государевы люди. Особое мнение

ГОСУДАРЕВЫ ЛЮДИ

ОСОБОЕ МНЕНИЕ

Историко-политический роман

Надточий В. Д.

Все события, персонажи, организации и обстоятельства, описанные в романе, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, событиями и обстоятельствами случайны.

Пролог

Подпись, которой не было

Москва. 6 марта 1953 года.

Профессор Александр Николаевич Воронцов узнал о смерти Сталина раньше, чем об этом сообщили по радио.

Впрочем, удивило его не само известие. Последние месяцы он получал достаточно документов, чтобы понимать: человек, которому подчинялась огромная страна, постепенно утрачивал власть над собственным телом. Удивило другое.

За ним прислали автомобиль.

Чёрный ЗИС остановился у подъезда в половине второго ночи. Воронцов наблюдал за ним из окна третьего этажа, стоя в халате поверх пижамы. Машина была без опознавательных знаков. Двигатель не глушили.

Через минуту раздался звонок.

На пороге стоял молодой человек в тёмном пальто. Он представился сотрудником Министерства государственной безопасности, но удостоверение лишь мелькнуло перед глазами профессора: прочитать фамилию тот не успел.

— Александр Николаевич, вам необходимо проехать с нами.

— Постановление об аресте покажете здесь или уже в автомобиле?

Молодой человек замялся.

— Речь не об аресте.

— Прекрасно. Тогда я могу отказаться.

— Боюсь, нет.

Воронцов поправил очки.

— Вы только что изложили устройство нашей правовой системы в трёх предложениях. Первое противоречит второму, а третье делает бессмысленными оба.

Посетитель не улыбнулся.

— Вас ждут в Кремле.

— Кто именно?

— Мне не сообщили.

— Тогда вы плохо подготовились. Человек моего возраста не должен ездить по ночам неизвестно к кому. Особенно теперь.

Молодой человек посмотрел на часы.

— Машина ждёт.

— Она государственная. Подождёт.

Воронцов закрыл дверь.

Он оделся неторопливо. Выбрал тёмный костюм, белую рубашку и галстук, который жена когда-то называла похоронным. Жены не было уже одиннадцать лет, а галстук сохранился.

Из верхнего ящика письменного стола он достал небольшую серую папку.

На обложке не было номера, названия учреждения или грифа секретности. Только три даты, написанные его рукой:

1936.

1937.

1953.

Внутри лежали копии трёх юридических заключений.

Первое касалось порядка изменения конституционных гарантий.

Второе — применения чрезвычайных мер к лицам, обвинённым в государственных преступлениях.

Третье было подготовлено всего две недели назад и относилось к полномочиям высших органов власти в случае внезапной смерти главы правительства.

Все три документа содержали его подпись.

Но только одну из этих подписей Воронцов поставил сам.

Он давно подозревал, что в государственном аппарате существует особая разновидность подлога: не подделывают сам документ, а меняют его смысл, оставляя на месте подлинную подпись. Однако теперь перед ним лежало нечто худшее.

Второе заключение он вообще никогда не писал.

Именно на него ссылались в материалах одного из дел 1937 года.

Именно оно позволило объявить допустимым то, против чего Воронцов возражал.

А главное — человек, передавший ему копию, был убит через четыре дня.

Профессор положил папку во внутренний карман пиджака.

Уже в прихожей он остановился перед зеркалом.

Из зеркала на него смотрел высокий, немного сутулый старик с седыми волосами и усталыми глазами. Когда-то его называли одним из самых способных молодых правоведов Петербурга. Позднее — полезным специалистом. Ещё позднее — незаменимым консультантом.

Ни одно из этих определений не означало, что ему доверяли.

В Кремле Воронцова провели через несколько коридоров в небольшой кабинет. За столом сидел человек, которого профессор знал больше двадцати лет.

Павел Сергеевич Мезенцев, заведовавший секретным делопроизводством одного из правительственных подразделений, выглядел измождённым: под глазами залегли тени, лицо осунулось.

— Александр Николаевич, благодарю, что приехали.

— Мне не оставили выбора. Это несколько снижает ценность вашей благодарности.

Мезенцев указал на кресло.

— Прошу садиться.

На столе лежала папка с красной полосой по верхнему краю.

Воронцов узнал её сразу.

Такие папки он видел редко. В них помещали документы, существование которых иногда отрицали даже учреждения, подготовившие их.

— Вам известно о смерти товарища Сталина? — спросил Мезенцев.

— Теперь известно.

— Возникают определённые вопросы правового характера.

— После смерти человека обычно возникают вопросы наследства. После смерти главы государства — вопросы полномочий. Вы какой предпочитаете?

— Второй.

— Тогда начнём с того, что товарищ Сталин не был монархом. Советская система не предусматривала наследования власти.

Мезенцев поморщился.

— Прошу вас, без лекций.

— Вы пригласили профессора права. Это профессиональный риск.

Мезенцев открыл папку.

— Нам необходимо установить юридическую силу одного документа.

Он протянул Воронцову несколько листов.

Профессор прочитал заголовок, затем дату.

27 февраля 1953 года.

Ниже находился текст проекта закрытого постановления, определявшего порядок передачи некоторых чрезвычайных полномочий в случае невозможности исполнения обязанностей председателем Совета министров.

Воронцов перевернул страницу, придерживая её за угол.

В конце документа стояла его подпись.

Под ней — резолюция, выполненная знакомым синим карандашом:

Согласен. И. Ст.

Профессор перечитал текст.

— Кто готовил окончательную редакцию?

— Вы.

— Нет.

— Александр Николаевич…

— Я подготовил заключение по другому проекту. В нём не было третьего пункта.

Мезенцев побледнел.

— Вы не сомневаетесь?

— Я ещё не настолько стар, чтобы забыть собственные возражения.

— Третий пункт был согласован дополнительно.

— Кто согласовал третий пункт?

— Я не уполномочен назвать его.

— Тогда у вас нет юридического заключения. Есть бумага с моей фамилией.

Мезенцев наклонился вперёд.

— Вы понимаете, что сейчас происходит?

— Лучше, чем вам хотелось бы.

— Страна осталась без руководителя.

— У страны имеются государственные органы, Конституция и установленный порядок принятия решений.

— Неужели вы думаете, что сейчас кто-нибудь станет обсуждать Конституцию?

Воронцов перевёл взгляд на собеседника.

— Павел Сергеевич, именно поэтому вы меня и вызвали.

Наступило молчание.

Из-за двери донеслись быстрые шаги, чей-то приглушённый голос и звонок телефона.

Мезенцев закрыл папку.

— Нам нужно ваше подтверждение.

— Чего именно?

— Что документ составлен с соблюдением действовавшего порядка.

— Он составлен с нарушением этого порядка.

— Но подписан вами.

— Подпись не превращает незаконное решение в законное.

Мезенцев несколько секунд разглядывал его.

— Вы прежде говорили иначе.

Воронцов почувствовал, как похолодели пальцы.

— Когда я это говорил?

Мезенцев достал из ящика ещё одну папку.

На её обложке стоял год.

1937.

— Вот здесь, Александр Николаевич.

Профессор не притронулся к документу.

Он знал эту папку.

Знал фамилии людей, которые проходили по связанным с ней делам.

Знал, сколько раз пытался доказать, что чрезвычайные полномочия не могут отменять саму обязанность устанавливать вину.

И знал, чем всё закончилось.

— Это не моё заключение, — сказал он.

Мезенцев устало откинулся в кресле.

— Вот в этом и проблема. Если вы откажетесь от подписи сегодня, нам придётся выяснить, какие ещё документы вы не подписывали.

— Давно пора.

— Вы не понимаете. Под сомнение попадут решения за многие годы.

— Не исключаю.

— Постановления. Приговоры. Назначения. Целые дела.

Воронцов не спешил с ответом.

Мезенцев понизил голос:

— И ваша собственная роль во всём этом.

Профессор снял очки и положил их на стол.

— Моя роль, Павел Сергеевич, давно заслуживает отдельного рассмотрения.

Он взял чистый лист бумаги.

— Дайте ручку.

Мезенцев подвинул чернильную авторучку.

— Вы подтвердите документ?

— Нет. Подтвердить его в таком виде я не могу.

— Тогда что вы собираетесь писать?

Воронцов вывел в верхней части листа два слова:

ОСОБОЕ МНЕНИЕ

Он остановился.

За двадцать девять лет работы на советскую власть профессор составил сотни заключений. Некоторые были приняты, другие отправлены в архив, третьи переписаны до неузнаваемости. Он научился прятать возражения в примечаниях, заменять категорические формулировки условными, оставлять в документах слова, которые когда-нибудь могли спасти человеческую жизнь.

Теперь он впервые решил написать то, что действительно думал.

Но прежде чем перо коснулось бумаги, Мезенцев произнёс:

— Александр Николаевич, вы ведь понимаете, что с этого момента никто не сможет гарантировать вашу безопасность?

Профессор поднял голову.

— Павел Сергеевич, за все годы нашей работы вы впервые сказали мне правду без предварительного согласования.

И начал писать.

Глава 1. Приглашение без права отказа

Москва. Октябрь 1924 года.

Александр Николаевич Воронцов не любил, когда к нему приходили без предварительной договорённости.

Особенно если посетители не снимали пальто.

Это была старая привычка, сохранившаяся со времён службы в Правительствующем сенате. В Петербурге незваный гость обычно означал либо неприятность, либо просьбу, которую невозможно удовлетворить законным способом. После революции оба обстоятельства стали встречаться значительно чаще.

В тот октябрьский день посетителей было двое.

Первый — невысокий мужчина лет сорока, в добротном сером костюме, с аккуратно подстриженными усами. Второй — молодой, широкоплечий, в кожаном пальто.

Первый представился:

— Михаил Аркадьевич Рогов. Управление делами Совета народных комиссаров.

Второй промолчал.

Профессор перевёл взгляд на второго.

— А ваш товарищ?

— Он меня сопровождает.

— Это я заметил. Меня интересует, как к нему обращаться, если он случайно наступит мне на ногу.

Молодой человек нахмурился.

— Семёнов.

— Имя?

— Николай.

— Очень приятно, Николай. Проходите. Но пальто всё-таки снимите. У меня не вокзал.

Рогов едва заметно улыбнулся.

Квартира профессора находилась в старом доме неподалёку от Пречистенки. Когда-то Воронцовы занимали весь второй этаж, теперь им оставили три комнаты. Остальные помещения были заселены семьями работников разных учреждений, которые постоянно спорили о пользовании кухней и порядке уборки коридора.

В кабинете стояли тяжёлый письменный стол, два книжных шкафа и диван с потёртой обивкой.

На стене висел портрет человека с седыми бакенбардами.

Рогов задержал на нём взгляд.

— Ваш отец?

— Нет. Сенатор Белозерский. Я служил у него помощником.

— До революции?

— После революции сенаторов у нас не осталось. Так что ответ очевиден.

Рогов сел.

— Александр Николаевич, мы знакомы с вашими работами.

— Сочувствую. Некоторые из них я теперь сам читаю с трудом.

— Вы занимались вопросами государственного управления, административных полномочий, судебного надзора.

— Занимался.

— И продолжаете преподавать.

— Пока студентам не запретили задавать вопросы.

— Вам известно, что государственный аппарат нуждается в квалифицированных специалистах?

— Это было известно ещё при Александре Третьем.

Рогов не отреагировал на замечание.

— Мы хотели бы предложить вам работу.

Воронцов взял со стола портсигар, но не открыл его.

— Какую именно?

— Консультационную.

— По каким вопросам?

— Государственно-правовым.

— Это название науки, Михаил Аркадьевич, а не описание должности.

Рогов вынул из портфеля папку.

— Нам необходимо заключение по одному проекту постановления.

— Почему не обратиться к вашим юристам?

— Обращались.

— Что вам ответили?

— Получили три разных ответа.

— Значит, у вас работают настоящие юристы.

Семёнов раздражённо переступил с ноги на ногу.

Рогов открыл папку и положил перед профессором машинописный документ.

Воронцов прочитал первые строки.

Речь шла о расширении полномочий одного из государственных органов при принятии решений в особом порядке. Формулировки были составлены небрежно: отдельные положения противоречили действующим нормам, другие позволяли толковать полномочия почти без ограничений.

Он перевернул страницу.

— Кто это писал?

— Документ подготовлен в установленном порядке.

— Я спрашивал не о порядке, а об авторе.

— Это имеет значение?

— Разумеется. Если автору десять лет, я поставлю ему удовлетворительно за старание. Если он занимает государственную должность, придётся поставить неудовлетворительно за последствия.

Рогов перестал улыбаться.

— Вы считаете проект неприемлемым?

— В таком виде — да.

— Что вас в этом не устраивает?

Воронцов указал карандашом на третий абзац.

— Здесь написано, что орган вправе принимать обязательные решения по всем вопросам, возникающим в связи с исполнением возложенных на него задач. Вы понимаете, что означает слово «всем»?

— Полноту полномочий.

— Отсутствие пределов полномочий. Это разные вещи.

Он подчеркнул фразу.

— Государственный орган должен действовать в пределах компетенции. Если пределы не определены, вы создаёте учреждение, которое само решает, что ему дозволено.

— Возможно, именно это и требуется.

Профессор поднял глаза.

— Тогда вам нужен не юрист, а человек, который умеет красиво перепечатывать решения.

После этих слов никто не заговорил.

Семёнов сделал шаг вперёд.

— Александр Николаевич, вы понимаете, с кем разговариваете?

— С Михаилом Аркадьевичем Роговым. Он представился. А вы Николай Семёнов, хотя я до сих пор не знаю, зачем вы стоите у двери.

Рогов поднял руку, останавливая сопровождающего.

— Профессор, нас интересует не только ваше мнение о недостатках проекта. Нам нужен способ их устранить.

— Тогда это другой разговор.

Воронцов взял чистый лист бумаги.

— Начнём с определения компетенции. Затем установим порядок принятия решений. Отдельно предусмотрим ответственность должностных лиц за превышение полномочий.

Рогов свёл брови.

— Последнее необязательно.

— Последнее обязательно.

— Чем вы это объясняете?

— Потому что полномочие без ответственности очень быстро становится личной привилегией.

— Вы говорите языком старого государства.

— Право не обязано менять смысл вместе с вывеской на здании.

Рогов долго смотрел на него.

Затем неожиданно спросил:

— А если политическое решение уже принято?

Воронцов отложил карандаш.

— Тогда следует выяснить, допускает ли его закон.

— А если не допускает?

— Изменить решение.

Рогов слегка наклонился вперёд.

— Александр Николаевич, вы давно не работали в государственных учреждениях.

— Заметно?

— Очень.

Он закрыл папку.

— Нам нужен специалист, который понимает разницу между теорией и практикой.

— А мне всегда казалось, что практика нужна для проверки теории, а не для её отмены.

Рогов встал из-за стола.

— Вы согласны подготовить заключение?

— При двух условиях.

— На каких условиях?

— Первое: я получу полный текст проекта со всеми приложениями. Второе: мои замечания не будут изъяты из заключения без моего согласия.

Семёнов тихо усмехнулся.

— Вы ещё потребуйте отдельный автомобиль.

— Автомобиль мне не нужен. А вот бумага хорошего качества пригодилась бы.

Рогов некоторое время размышлял.

— Первое условие принимается.

— Второе?

— Обсудим после того, как увидим вашу работу.

— Значит, вы предлагаете мне подписать документ, не зная, что в нём останется.

— Я предлагаю вам возможность вернуться к серьёзной государственной деятельности.

Воронцов задержал взгляд на портрет сенатора Белозерского.

Когда-то тот говорил ему: «Саша, государству нужны не те юристы, которые всегда согласны, а те, кто способен объяснить, почему соглашаться нельзя».

Сенатор умер в 1919 году.

Государство, которому он служил, исчезло ещё раньше.

А вопрос остался.

— Оставьте проект, — сказал профессор.

Рогов положил папку на стол.

— Срок — три дня.

— Пять.

— Четыре.

— Хорошо. Но если вы хотите получить заключение, а не поздравительную открытку, больше не торгуйтесь.

Посетители направились к выходу.

У двери Рогов обернулся.

— Александр Николаевич, один совет.

— Уже начинаю опасаться.

— Не пытайтесь выяснять, кто именно поручил подготовить этот документ.

— Почему мне не следует выяснять, от кого поступило поручение?

— Вам будет спокойнее.

Воронцов взглянул на него.

— Михаил Аркадьевич, я всю жизнь занимался вопросом о том, кто и на каком основании принимает государственные решения. Вы только что предложили мне отказаться от профессии.

Рогов оставил возражение без ответа.

Когда дверь закрылась, профессор вернулся в кабинет.

Он внимательно перечитал проект.

Внизу последней страницы обнаружилась едва заметная карандашная пометка, которую прежде скрывал загнутый угол листа.

Всего две буквы:

И. С.

Воронцов задержал на них взгляд.

Затем достал толстую тетрадь в чёрном переплёте и записал:

14 октября 1924 года.

Получен проект постановления с неопределёнными пределами компетенции. Представители заказчика не скрывают, что политическое решение предшествовало юридическому оформлению.

Он подумал и добавил:

Особенно опасно не то, что от юриста требуют согласия. Опасно, что несогласие заранее считают недостатком его квалификации.

Профессор закрыл тетрадь.

Он ещё не знал, что именно эта запись через тринадцать лет станет одним из доказательств против него.

И что человек, который сегодня оставил на его столе папку, однажды попросит уничтожить все её копии.

* * *

Москва. Октябрь 1924 года.

На третий день работы над проектом постановления профессор Воронцов обнаружил, что в документе отсутствует самое важное.

Не подпись. Не дата. Не ссылка на действующий закон.

Отсутствовал человек.

В тексте подробно перечислялись полномочия учреждения, порядок передачи материалов, сроки исполнения поручений и ответственность за разглашение сведений. Однако ни одна строка не объясняла, что должен делать гражданин, если государственный орган ошибся.

Воронцов перечитал четвёртую страницу и поставил на полях вопросительный знак.

Потом ещё один.

К вечеру вопросительных знаков оказалось одиннадцать.

— Александр Николаевич, — сказала вошедшая в кабинет дочь, — вы опять разговариваете с бумагами?

Екатерине Воронцовой исполнилось двадцать три года. Она преподавала историю в школе, носила коротко остриженные волосы и обладала неприятной для отца способностью замечать то, что он предпочитал скрывать.

— С бумагами разговаривать полезнее, чем с некоторыми людьми, — ответил профессор. — Бумаги хотя бы не перебивают.

Екатерина поставила на стол стакан чая.

— А почему вы сердитесь?

— Потому что составитель этого документа либо не знает права, либо знает его слишком хорошо.

— Второе разве плохо?

— Иногда хуже первого.

Она заглянула в испещрённые карандашными пометками листы.

— Это что-то секретное?

— Если бы я знал, что именно здесь секретного, мне было бы значительно спокойнее.

— Папа.

— Что?

— Тебя ведь снова приглашают на государственную службу?

Воронцов убрал карандаш в сторону.

— Предлагают консультацию.

— Это одно и то же.

— Нет. Консультация предполагает, что человек вправе высказать мнение. Служба предполагает, что он обязан выслушать чужое.

— А если твоё мнение им не понравится?

— Тогда, возможно, мне заплатят меньше.

Екатерина не улыбнулась.

— Ты понимаешь, о чём я.

Профессор понимал.

За последние семь лет он потерял кафедру в Петрограде, часть библиотеки, служебную квартиру и почти всех прежних знакомых. Некоторые эмигрировали. Другие умерли. О судьбе третьих он предпочитал не спрашивать.

Один из его университетских товарищей исчез после ареста в 1921 году. Воронцов написал три обращения, ссылаясь на отсутствие установленных законом оснований для дальнейшего содержания под стражей.

Ответ пришёл только на последнее.

Оснований для пересмотра принятого решения не имеется.

Профессор сохранил этот лист.

Не потому, что надеялся добиться пересмотра. Ему хотелось помнить, как выглядит документ, в котором решение существует, а его основания — нет.

— Катя, — сказал он, — государству всё равно нужны юристы.

— Государству или тем, кто им управляет?

Воронцов внимательно посмотрел на дочь.

— Осторожнее с такими вопросами.

— Значит, ты сам понимаешь разницу.

Она вышла, оставив его перед раскрытой папкой.

Воронцов взял чистый лист и написал заголовок:

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Ниже указал:

По проекту постановления о порядке осуществления специальных полномочий.

Он начал с того, что признавал необходимость чёткого регулирования деятельности государственных учреждений. Затем последовательно перечислил недостатки проекта.

К полуночи заключение занимало девять страниц.

Последний раздел профессор назвал:

О пределах государственного усмотрения.

Он долго искал формулировку, которая не превратила бы заключение в политическую декларацию, но сохранила его юридический смысл.

Наконец написал:

Предоставление государственному органу специальных полномочий не освобождает его от обязанности действовать в пределах установленной компетенции. Отсутствие прямого запрета не может само по себе рассматриваться как предоставление полномочия.

Воронцов перечитал фразу.

Она казалась ему совершенно очевидной.

Именно поэтому он подозревал, что она вызовет наибольшее раздражение.

На следующий день за заключением приехал не Рогов, а Семёнов.

Молодой человек появился около десяти утра, на этот раз без кожаного пальто. Под ним обнаружился обычный тёмный костюм, плохо сидевший в плечах.

— Документ готов? — спросил он.

— Доброе утро, Николай.

— Доброе утро.

— Теперь готов.

Воронцов протянул папку.

Семёнов открыл её, пересчитал страницы.

— Девять?

— Вы умеете считать. Это обнадёживает.

— Нам говорили, что будет краткое заключение.

— Краткое заключение я могу дать устно.

— Каково ваше заключение?

— Проект следует переработать.

Семёнов закрыл папку.

— Вас просят сегодня к четырём часам явиться в Управление делами.

— Зачем меня вызывают?

— Обсудить замечания.

— С кем?

— На месте узнаете.

— В таком случае передайте, что я приду с удовольствием, которого пока не испытываю.

Семёнов не сумел скрыть недоумения.

— Вы всегда так разговариваете?

— Нет. Иногда я бываю раздражён.

В Управлении делами профессора провели в просторную комнату с высокими окнами.

За длинным столом сидели четверо.

Рогов, два незнакомых чиновника и женщина лет тридцати пяти, с гладко зачёсанными волосами и внимательными серыми глазами.

Рогов поднялся навстречу профессору.

— Александр Николаевич, знакомьтесь. Софья Ильинична Левицкая, юридический отдел. Константин Петрович Жданов, секретариат. Григорий Матвеевич Белов, представитель заинтересованного ведомства.

Воронцов поклонился.

— Какого именно ведомства?

Белов ответил не сразу.

— Это не имеет отношения к существу обсуждения.

— Напротив. От этого зависит, какие полномочия вы собираетесь получить.

— Мы рассматриваем юридическую сторону.

— Вот я её и рассматриваю.

Левицкая едва заметно улыбнулась.

Рогов указал на свободное кресло.

— Присаживайтесь. Мы ознакомились с вашим заключением.

— Поздравляю.

— У нас возникли вопросы.