Государевы люди. Особое мнение

— Прекрасно. Значит, мы потратили время не напрасно.

Жданов, сухощавый мужчина с узким лицом, раскрыл экземпляр заключения.

— В третьем разделе вы утверждаете, что проект допускает расширительное толкование компетенции.

— Да. Именно расширительное толкование я и считаю опасным.

— Но в тексте говорится о полномочиях, необходимых для исполнения государственных задач.

— Именно эта формулировка и вызывает возражения.

— Что именно вызывает возражения?

Воронцов подвинул к себе документ.

— Допустим, вам поручено охранять здание.

— Допустим.

— Для этого вы вправе установить пост у входа. Проверять пропуска. В предусмотренных случаях задерживать нарушителей.

— Да, это допустимо.

— А теперь представим, что вы решили снести соседний дом, потому что из его окон хорошо просматривается охраняемый объект. Это тоже необходимо для исполнения вашей задачи?

Жданов нахмурился.

— Вы доводите рассуждение до абсурда.

— Нет. Я показываю, к чему приводит отсутствие пределов. Абсурд обычно начинается позже, когда кто-нибудь пытается исполнить подобное постановление буквально.

Белов вмешался:

— Государственная безопасность требует оперативности. Нельзя на каждое действие испрашивать отдельное разрешение.

— Никто и не предлагает. Закон должен заранее определять допустимые действия и условия их применения.

— А чрезвычайные обстоятельства?

— Для них существует чрезвычайный порядок.

— Вы предлагаете связывать руки органам, защищающим революцию?

Воронцов задержал на нём взгляд.

— Я предлагаю написать документ, который можно будет исполнить, не нарушая его собственных положений.

Белов постучал пальцами по столу.

— Вы рассуждаете как дореволюционный чиновник.

— Ваша оценка моей биографии точна. Но она не отвечает на юридический вопрос.

Рогов поспешил вмешаться:

— Коллеги, мы пригласили Александра Николаевича не для обсуждения его прошлого.

Левицкая перелистнула заключение.

— Меня интересует шестая страница.

Воронцов взглянул на Софью Ильиничну.

— Что именно вас беспокоит на шестой странице?

— Вы предлагаете предусмотреть возможность обжалования решений.

— Да. Иначе право на обжалование останется только на бумаге.

— Но если речь идёт о закрытых материалах, каким образом заинтересованное лицо сможет ознакомиться с основаниями?

— Не всегда необходимо раскрывать все материалы. Можно установить особую процедуру проверки законности решения уполномоченным органом.

— То есть жалоба рассматривается без полного ознакомления заявителя с документами?

— При наличии предусмотренных законом оснований для сохранения тайны. Но сама возможность проверки должна существовать.

Левицкая задумалась.

— Это можно оформить отдельным пунктом.

— Можно.

— Однако тогда придётся определить, кто вправе проводить проверку.

— Именно поэтому полномочия проверяющего нужно определить заранее.

— И кому он подчиняется.

— Именно. Без этого нельзя понять, кто отвечает за проверку.

Белов раздражённо закрыл папку.

— Мы так никогда не закончим.

— Зато, возможно, не придётся начинать заново после первого серьёзного злоупотребления, — ответил Воронцов.

Рогов взглянул на часы.

— Сделаем перерыв.

Через десять минут Воронцов остался в комнате наедине с Левицкой.

Она подошла к окну.

— Вы понимаете, что они не примут ваш шестой раздел?

— Понимаю. Но без этого раздела обжаловать решение будет невозможно.

— Тогда зачем включили?

— Потому что меня попросили дать заключение.

— Вы могли ограничиться техническими замечаниями.

— Мог.

— И всё равно написали.

— Софья Ильинична, я достаточно стар, чтобы позволить себе некоторые профессиональные недостатки.

Она обернулась.

— Вы ошибаетесь в одном.

— В чём?

— Вы полагаете, что здесь спорят о юридической технике.

— А о чём?

Левицкая не сразу нашла слова.

— О том, кто будет вправе сказать «нет».

Воронцов внимательно посмотрел на неё.

— Я слушаю. Продолжайте.

— Если полномочия определены точно, кто-то должен проверять, не вышли ли за их пределы. Если существует порядок обжалования, кто-то должен принимать жалобы. Если предусмотрена ответственность за превышение власти, кто-то должен устанавливать нарушение.

— Всё верно.

— Но некоторые считают, что такой порядок создаёт дополнительные центры принятия решений.

— Проверка законности не равнозначна политическому руководству.

— Для вас — нет.

Она вернулась к столу.

— Мой совет: оставьте первый и второй разделы. Третий сократите. Шестой уберите полностью.

— Вы предлагаете мне отказаться от основных выводов?

— Я предлагаю сохранить возможность работать.

— А если я не соглашусь?

Левицкая взяла свою папку.

— Тогда заключение перепишут без вас.

Воронцов почувствовал неприятное напряжение.

— Вы полагаете, они пойдут на подлог?

— Я работаю здесь четвёртый год.

— И часто это происходит?

Она посмотрела на закрытую дверь.

— Достаточно часто, чтобы я перестала удивляться.

Совещание возобновилось через двадцать минут.

Рогов объявил, что заключение в целом признано полезным, но требует уточнения некоторых формулировок.

— Мы подготовили согласованную редакцию, — сказал он.

Перед Воронцовым положили три машинописные страницы.

Профессор прочитал первую.

Затем вторую.

На третьей странице он обнаружил собственную фамилию.

Заключение профессора А. Н. Воронцова.

Он перечитал текст ещё раз.

От первоначального документа остались вступление, несколько технических замечаний и заключительный вывод, которого он никогда не делал.

Предлагаемый порядок осуществления специальных полномочий соответствует общим принципам государственного управления и может быть принят без существенных изменений.

Воронцов положил листы на стол.

— Кто это написал?

Рогов ответил спокойно:

— Редакционная группа.

— В таком случае следует указать фамилии её участников.

— Документ подготовлен на основе вашего заключения.

— Нет. На основе моего заключения подготовлено другое заключение.

Жданов сделал вид, что не заметил разницы.

— Мы устранили излишне категоричные формулировки.

— Вы устранили выводы.

— Основная мысль сохранена.

— Моя основная мысль состояла в том, что проект нельзя принимать в предложенном виде.

Белов раздражённо произнёс:

— Профессор, не нужно цепляться к словам.

Воронцов повернулся к нему.

— Григорий Матвеевич, слова — единственное, за что здесь имеет смысл цепляться. Всё остальное вы уже решили.

Рогов заговорил примирительно:

— Александр Николаевич, никто не ставит под сомнение вашу компетентность. Нам необходимо согласовать окончательную редакцию.

— Я не могу её согласовать.

— Что мешает вам её согласовать?

— Потому что она противоречит моим выводам.

— Вы можете предложить поправки.

— Могу. Верните шестой раздел.

Рогов покачал головой.

— Это невозможно.

— Тогда укажите, что заключение подготовлено без моего участия.

В комнате наступила тишина.

Жданов медленно закрыл папку.

— Вы отказываетесь от сотрудничества?

— Я отказываюсь от авторства чужого текста.

— Это формальность.

— В таком случае вам будет нетрудно её соблюсти.

Белов поднялся.

— Я полагаю, обсуждение можно закончить.

Он направился к двери.

Жданов последовал за ним.

Рогов остался сидеть.

Левицкая неподвижно смотрела на стол.

— Александр Николаевич, — произнёс Рогов, когда дверь закрылась, — вы ставите нас в затруднительное положение.

— Я тоже нахожусь в затруднительном положении. Мне предлагают подписать заключение, с которым я не согласен.

— Есть вопросы государственной необходимости.

— Государственная необходимость не освобождает от обязанности точно указывать автора документа.

Рогов устало потёр переносицу.

— Вы не представляете, насколько далеко может зайти эта история.

— Пока она дошла до третьей страницы.

— Не шутите.

Воронцов замолчал.

Рогов некоторое время рассматривал лежавший перед ним лист.

— Скажите, если мы оставим ваше имя только в качестве консультанта, а окончательный текст оформим как заключение отдела, вы будете возражать?

— Если будет указано, что я не согласовал итоговые выводы, — нет.

— Вы хотите, чтобы это было зафиксировано письменно?

— Да. Отдельной записью, без двусмысленностей.

Рогов посмотрел на Левицкую.

— Софья Ильинична, подготовьте соответствующую отметку.

Она сразу принялась за отметку.

Через несколько минут перед Воронцовым лежал лист согласования.

Он прочитал текст.

Затем достал авторучку и в нижней части страницы написал:

С предложенной редакцией не согласен. Первоначальное заключение сохраняю в полном объёме. Считаю необходимым определить пределы специальных полномочий и порядок проверки законности принимаемых решений.

Ниже поставил дату и подпись.

Рогов взглянул на запись.

— Это что?

— Особое мнение.

— Здесь не судебное заседание.

— Я заметил. В суде хотя бы предусмотрен порядок заявления возражений.

Левицкая опустила глаза, скрывая улыбку.

Рогов несколько секунд молчал.

— Вы понимаете, что этот лист останется в деле?

— На это и рассчитываю.

На улице уже стемнело.

Воронцов вышел из здания и остановился у тротуара. Моросил мелкий октябрьский дождь. По мостовой проехал грузовик, обдав прохожих грязной водой.

Профессор поднял воротник пальто.

— Александр Николаевич.

Он обернулся.

Левицкая догнала его у ворот.

— Вы забыли перчатки.

Она протянула кожаные перчатки, хотя Воронцов прекрасно помнил, что оставил их на столе намеренно: хотел вернуться и получить копию листа согласования.

— Спасибо, — сказал Воронцов, принимая перчатки.

— Вы не получили свой экземпляр.

— Да, моего экземпляра мне так и не выдали.

Она достала из сумки сложенный вчетверо лист.

— Это машинописная копия. Оригинал останется в деле.

Воронцов развернул бумагу.

На ней была его запись об особом мнении.

— Вы рискуете, Софья Ильинична.

— Я всего лишь соблюдаю порядок делопроизводства.

— Опасное занятие.

Она впервые улыбнулась открыто.

— Вы сегодня произвели впечатление.

— Надеюсь, не слишком неприятное.

— Белов требовал немедленно исключить вас из списка консультантов.

— Разумное решение.

— Рогов возражал.

— Странно.

— Он сказал, что вы именно тот специалист, который им нужен.

На лице Воронцова появилась настороженность.

— После всего произошедшего?

— Особенно после этого.

Она приблизилась на шаг.

— Александр Николаевич, вы должны кое-что понимать. В аппарате есть люди, которым нужны не только согласные юристы. Иногда требуется специалист, способный заранее увидеть, где документ может создать проблемы.

— Чтобы исправить его?

Левицкая не ответила сразу.

— Чтобы знать, какие проблемы придётся решать.

— Разница существенная.

— Существенная. И её нельзя не учитывать.

Она оглянулась на ворота.

— Вам ещё предложат работу. И, вероятно, гораздо более серьёзную.

— Кто сообщил вам о новом предложении?

— Сегодня после совещания Рогов звонил в Кремль.

— С кем он говорил?

— Не слышала.

— Тогда почему вы уверены, что речь шла обо мне?

— Он сказал: «Профессор не подписал».

Воронцов не стал скрывать досады.

— Неприятное известие для заказчика.

— А потом добавил: «Зато теперь мы знаем, что он не подпишет ничего лишнего».

Профессор долго молчал.

— Любопытная характеристика.

— Здесь это редкость.

Она попрощалась и ушла.

Воронцов остался стоять под дождём.

Его беспокоило не то, что о нём сообщили неизвестному человеку в Кремле. За годы службы он привык к тому, что начальство всегда знает больше, чем считает нужным объяснить.

Его беспокоило другое.

Он впервые встретил людей, которые рассматривали отказ юриста поставить подпись не как препятствие, а как полезное свойство.

И никак не мог понять, зачем им понадобился человек с таким свойством.

Домой профессор вернулся после девяти.

Екатерина сидела на кухне и проверяла ученические тетради.

— Ну что? — спросила она.

— Кажется, я успешно испортил себе карьеру.

— Поздравляю.

— Ты даже не спросишь как?

— Если бы ты согласился со всем, что тебе предложили, ты бы пришёл довольный. А ты пришёл голодный.

Воронцов снял пальто.

— Наблюдательность — опасная черта для историка.

— Особенно в нашей стране.

Воронцов задержал взгляд на дочери.

— Катя.

— Я помню. Осторожнее.

За ужином они говорили о школе, о нехватке учебников, о соседях, снова поссорившихся из-за примуса.

Профессор почти успокоился.

Но около одиннадцати раздался телефонный звонок.

Телефон находился в коридоре. Его установили ещё до революции, и теперь им пользовались несколько семей.

Воронцов снял трубку.

— Слушаю.

— Александр Николаевич?

Голос был незнакомый. Мужской, негромкий.

— Да.

— Вы сегодня представили особое мнение по проекту постановления.

— С кем имею честь?

— Это несущественно.

— Для вас, возможно.

На другом конце провода помолчали.

— Ваше заключение прочитали.

— Рад, что оно не пропало.

— В нём есть одно интересное замечание.

— Их там несколько.

— Вы пишете, что государственный орган не вправе самостоятельно расширять пределы собственной компетенции.

— Это элементарное положение.

— А если расширение необходимо для защиты государства?

— Тогда компетенцию следует изменить в установленном порядке.

— Даже если обстоятельства требуют немедленных действий?

— В таком случае необходимо заранее определить чрезвычайный порядок. Иначе каждое должностное лицо сможет объявить чрезвычайными любые обстоятельства.

Снова молчание.

Потом голос произнёс:

— Значит, вы считаете, что закон должен предусматривать даже исключения из закона?

Брови Воронцова сошлись.

— Закон должен определять условия применения исключительных мер. Это не одно и то же.

— Хорошо сказано.

— Вы так и не представились.

— Не будем тратить время.

— Тогда позвольте мне закончить разговор.

— Подождите, профессор. Ещё один вопрос.

Воронцов задержался с ответом.

— Если вам поручат подготовить документ, с политическим содержанием которого вы не согласны, вы откажетесь?

Он посмотрел на дверь кухни. Екатерина продолжала проверять тетради.

— Зависит от документа.

— От чего именно?

— От того, могу ли я предложить правовую редакцию, не противоречащую закону.

— А если не можете?

— Тогда напишу, почему это невозможно.

— И поставите подпись?

— Под собственным заключением — непременно.

На другом конце провода негромко кашлянули.

— Благодарю, Александр Николаевич.

— С кем я разговаривал?

На другом конце провода молчали.

Послышались короткие гудки.

Профессор медленно повесил трубку.

Он не знал, кто звонил.

И не собирался строить догадки на основании одного разговора.

Но на следующий день в Управлении делами Рогов получил записку, состоявшую из двух предложений:

Профессора Воронцова оставить в списке привлекаемых специалистов. При необходимости запрашивать письменные заключения по вопросам правового оформления решений.

Подписи под запиской не было.

Только инициалы исполнителя, поставленные внизу.

Рогов прочитал документ дважды.

Затем вызвал секретаря.

— Подготовьте личное дело Воронцова.

— Для назначения?

— Решение пока не принято.

— Тогда для чего?

Рогов сложил записку.

— Для длительного наблюдения.

Секретарь вышел.

Рогов открыл папку с заключением профессора и ещё раз перечитал его особое мнение.

Он прекрасно понимал, что Воронцов не станет удобным сотрудником.

Но, возможно, именно неудобные сотрудники были особенно полезны там, где все остальные давно научились соглашаться.

Поздним вечером профессор снова открыл чёрную тетрадь.

Под записью от 14 октября он добавил:

18 октября 1924 года.

Моё заключение попытались заменить другим, сохранив мою фамилию. Отказался подписать. Возражения оформлены отдельно.

Ниже он написал:

Сегодня впервые возникло подозрение, что государству нужен не мой совет, а возможность ссылаться на моё имя.

Он отложил перо.

За окном шёл дождь.

Из соседней комнаты доносился голос Екатерины, читавшей вслух отрывок из школьного учебника. Профессор прислушался.

Она читала о законах древних государств, о царях, судьях и чиновниках.

Воронцов невольно улыбнулся.

За много веков люди научились строить железные дороги, передавать голос по проводам и создавать учреждения с названиями, которые не помещались на одной строке.

Но вопрос, занимавший его ещё в университетские годы, оставался прежним.

Что происходит с законом, когда его исполнение зависит от воли одного человека?

Он закрыл тетрадь и погасил лампу.

Ответ на этот вопрос ему предстояло искать почти тридцать лет.

А первая настоящая проверка наступит значительно раньше, чем он предполагал.

Потому что уже в ноябре 1924 года на его стол ляжет дело человека, которого государство собиралось лишить не свободы и даже не жизни.

Его собирались лишить собственного имени.

* * *

Москва. Ноябрь 1924 года.

Человека привели в кабинет профессора Воронцова в половине одиннадцатого утра.

Он был невысок, худощав, с аккуратно подстриженными усами и удивительно спокойным лицом. На нём сидел серый пиджак, слишком широкий в плечах, а из-под воротника рубашки выглядывал край старого шерстяного шарфа.

За ним вошли двое.

Первого Воронцов узнал сразу.

— Николай Семёнов, — произнёс профессор. — Вы начинаете становиться постоянным посетителем. Скоро придётся выделить вам отдельную вешалку.

Семёнов не улыбнулся.

— Александр Николаевич, у нас служебное поручение.

— Тогда тем более снимите пальто. Государственные поручения не освобождают от правил приличия.

Второй сопровождающий, высокий мужчина с широким лицом, закрыл дверь и остался у неё.

Семёнов положил на стол папку.

— Вам необходимо ознакомиться с материалами.

Воронцов перевёл взгляд на приведённого человека.

— А он кто?

— Гражданин, в отношении которого возник вопрос правового характера.

— Имя у гражданина имеется?

— Именно это и требуется установить.

Профессор снял очки.

— Любопытное начало.

Он обратился к незнакомцу:

— Как вас зовут?

Тот ответил без колебаний:

— Николай Павлович Крестов.

Семёнов открыл папку.

— По нашим данным, гражданин Крестов умер 17 сентября 1921 года.

Воронцов перевёл взгляд с папки на живого человека.

— Поздравляю вас, Николай Павлович. Вы выглядите значительно лучше, чем можно было ожидать.

Крестов едва заметно улыбнулся.

— Благодарю, профессор.

— Причина смерти?

Семёнов прочитал:

— Тиф.

— Свидетельство имеется?

— Имеется.

— А свидетельство о том, что гражданин перед нами жив, вы подготовили?

Семёнов нахмурился.

— Это очевидно.

— Очевидность, Николай, — ненадёжная вещь. Особенно когда ей противоречит государственная бумага.

Профессор протянул руку.

— Покажите документы.

В папке лежали три свидетельства.

Первое — о смерти Николая Павловича Крестова, бывшего служащего одного из московских учреждений.

Второе — удостоверение личности Павла Андреевича Миронова, выданное в 1922 году.

Третье — справка о том, что гражданин Миронов с августа 1924 года состоит на службе в государственном учреждении.

На фотографиях был один и тот же человек.

Воронцов положил документы рядом.

— Николай Павлович, а кто такой Павел Андреевич Миронов?

Крестов посмотрел на Семёнова.

Тот кивнул.

— Это я, — ответил мужчина.

— Прекрасно. Значит, вас двое.

— Нет, профессор. Один.

— Тогда объясните, почему один человек имеет две биографии, причём в одной из них он уже три года покойник.

Крестов опустил глаза.

— Мне выдали новые документы.

— Кто выдал?

— Мне запретили называть имена.

— Не знаете или не можете?

— Не имею права.

Воронцов откинулся в кресле.

— Замечательная ситуация. Гражданин не имеет права сообщить, кто лишил его собственного имени, но государство требует от меня объяснить, какое имя ему принадлежит.

Семёнов вмешался:

— Александр Николаевич, нас интересует не происхождение документов.

— А что?

— Возможность признания действительными действий, совершённых гражданином под новым именем.

— Каких действий?

— Служебных.

— Каких именно?

— Сведения ограниченного доступа.

— Тогда моё заключение будет таким же ограниченным.

Семёнов раздражённо выдохнул.

— Вы можете хотя бы ознакомиться с делом?

— С удовольствием. Но сначала объясните, зачем привели самого гражданина.

Высокий сопровождающий впервые заговорил:

— Чтобы вы удостоверились, что это один человек.

— Удостоверился. Теперь осталось понять, почему это обстоятельство потребовало консультации профессора права.

Крестов вдруг поднял голову.

— Потому что меня хотят судить.

Слышно было лишь, как за окном проехала машина.

Семёнов резко повернулся к нему.

— Вам не разрешали обсуждать это.

— Но ведь именно поэтому меня сюда привели.

Воронцов задержал взгляд на обоих сопровождающих.

— Господа, я предпочёл бы услышать объяснение от человека, которого собираются судить. У него, как ни странно, может оказаться собственное мнение.

Семёнов сомкнул обложки папки.

— Николай Павлович, вы будете отвечать только на вопросы профессора.

— Под каким именем? — спросил Крестов.

На вопрос Крестова никто не решился ответить.

История оказалась значительно сложнее, чем предполагал Воронцов.

До революции Николай Крестов служил в канцелярии московского судебного учреждения. В годы Гражданской войны он оказался на территории, переходившей из рук в руки, а затем вернулся в Москву.

В 1921 году его задержали по подозрению в связях с антисоветской организацией.

Следствие продолжалось несколько месяцев.

По словам Крестова, доказательств его участия в заговоре не обнаружили. Однако вместо освобождения ему предложили сотрудничество с органами государственной безопасности.

— Кто предложил? — спросил Воронцов.

— Следователь.

— Как фамилия следователя?

Крестов перевёл взгляд на Семёнова.

— Я не помню.

Профессор закрыл глаза.

— Удивительно, как часто люди забывают фамилии именно тех, кто определяет их судьбу.

— Александр Николаевич, — предупредил Семёнов.

— Продолжайте, Николай Павлович.

Крестов рассказал, что в сентябре 1921 года ему объявили о необходимости сменить имя и прекратить всякие связи с прежними знакомыми.

Его родственникам сообщили о смерти от тифа.

Самого Крестова перевели в другое учреждение, где он начал работать под именем Павла Миронова.

— Вы согласились добровольно? — спросил профессор.

Крестов долго молчал.

— Мне сказали, что иначе меня не выпустят.

— Вы согласились только из-за угрозы?

— Другого выбора у меня не было.

— Значит, согласие было получено под угрозой дальнейшего лишения свободы.

Семёнов вмешался:

— Вы делаете вывод, не располагая всеми обстоятельствами.

— Я уточняю правовую природу согласия.

— Он сотрудничал добровольно.

— Тогда почему не мог отказаться?

Семёнов не нашёлся с ответом.

Воронцов повернулся к Крестову.

— Что произошло теперь?

Мужчина сцепил пальцы.

— Мне поручили подготовить справку по одному делу. Я нашёл документы, которые не совпадали с материалами следствия.

— Какие документы?

— Переписку. Протоколы. Несколько распоряжений.

— И что вы сделали?

— Написал докладную.

— Кому адресовали докладную?

— Начальнику отдела.

— Что было дальше?

— Мне приказали переписать её.

— Что заставило их потребовать переписать запись?

— Я указал, что один из обвиняемых не мог находиться в Москве в день, когда якобы участвовал в совещании заговорщиков.