Государевы люди. Особое мнение

Кто-то за столом тихо усмехнулся.

Артамонов поднял голову.

— Изложите вашу мысль до конца.

— Если государство намерено предусмотреть исключение из общего правила, оно должно установить основания исключения. Иначе исключение со временем вытеснит правило.

— Вы считаете, что это неизбежно? — спросил мужчина у окна.

Воронцов обернулся на голос.

Незнакомец был невысок, с внимательным лицом и усталым взглядом. На столе перед ним лежал только блокнот.

— Не неизбежно, — ответил профессор. — Но весьма вероятно, если применение исключения не требует объяснения.

— А если объяснение мешает работе?

— Тогда следует выяснить, почему работа не выдерживает объяснения.

Артамонов постучал карандашом.

— Мы обсуждаем практический документ, товарищи.

— Именно поэтому, — сказал Воронцов, — я предлагаю практическое решение.

Он вынул лист.

— Первый пункт: исчерпывающие основания применения особого порядка. Второй: письменное решение уполномоченного лица. Третий: ограниченный срок. Четвёртый: обязательная регистрация. Пятый: проверка законности.

Белов раздражённо произнёс:

— При таком количестве условий оперативность исчезнет.

— Зато появится возможность установить, кто и за что отвечает.

— Вы не доверяете работникам государства?

— Я предлагаю порядок, который не требует доверия к каждому работнику лично.

Артамонов нахмурился.

— Поясните.

— Хороший закон должен действовать независимо от того, добросовестен ли конкретный исполнитель. Если порядок работает только при честном начальнике, это не порядок, а надежда.

За столом стало тихо.

Незнакомец у окна сделал запись в блокноте.

— А что вы предлагаете делать, — спросил он, — когда закон мешает необходимому решению?

Воронцов ответил не сразу.

— Сначала убедиться, что решение действительно необходимо.

— Допустим, убедились.

— Тогда проверить, допускает ли действующее право его принятие.

— А если не допускает?

— Изменить закон в установленном порядке либо отказаться от решения.

— Вы всё время возвращаетесь к процедуре.

— Потому что процедура отличает полномочие от произвольного распоряжения.

Незнакомец закрыл блокнот.

— Но ведь закон принимают люди.

— И те же люди способны переписать его под свои нужды.

— И меняют тоже люди.

— Верно. Но воля не должна подменять закон.

— Значит, решающим всё равно остаётся человеческая воля?

Воронцов почувствовал, что вопрос задан не из праздного любопытства.

— Воля необходима для принятия решения. Но закон нужен именно для того, чтобы воля одного человека не становилась единственным основанием действий государства.

Незнакомец внимательно посмотрел на профессора.

— Даже если этот человек лучше других понимает государственную необходимость?

— Особенно тогда.

Белов откашлялся.

Артамонов поспешно вмешался:

— Предлагаю перейти к конкретным поправкам.

Обсуждение продолжалось ещё час.

Из пяти предложений Воронцова приняли два.

В проект включили обязательную письменную фиксацию решения и указание на должностное лицо, ответственное за его принятие.

Предложение о проверке законности отклонили.

Срок применения особого порядка оставили неопределённым.

А перечень оснований заменили формулой, допускавшей дополнительные случаи по решению уполномоченного органа.

Воронцов записал результаты.

Он понимал, что добился немногого.

Но и эти два пункта могли однажды оказаться важными.

Если существует письменное решение, остаётся след.

Если указан ответственный, появляется человек, которому можно задать вопрос.

Профессор ещё верил, что след и вопрос способны что-нибудь изменить.

После совещания Артамонов попросил его задержаться.

В кабинете остались Рогов и незнакомец, задававший вопросы у окна.

Артамонов представил его:

— Виктор Сергеевич Ордынцев. Работает по вопросам организационного обеспечения.

Ордынцев пожал Воронцову руку.

— Интересное выступление, Александр Николаевич.

— Надеюсь, полезное.

— Вы говорили, что исключительный порядок опасен, если не имеет пределов.

— Я по-прежнему так считаю.

— А если пределы установлены слишком узко?

— Их можно пересмотреть.

— Вы предлагаете пересматривать закон каждый раз, когда меняются обстоятельства?

— Нет. Я предлагаю заранее определить условия, при которых допускаются исключения.

Ордынцев прошёлся по комнате.

— У вас есть опыт работы в старом государственном аппарате.

— Есть.

— Вы видели, как там принимались решения?

— Достаточно, чтобы не идеализировать прежние порядки.

— И всё же считаете старую юридическую школу полезной?

— Я считаю полезным всё, что позволяет государству принимать решения без необходимости впоследствии скрывать, как они были приняты.

Ордынцев остановился.

— Хорошая формулировка.

Рогов взглянул на него.

— Александр Николаевич подготовит письменные предложения к следующей редакции.

— Не нужно, — ответил Ордынцев.

Воронцов не сразу нашёлся с ответом.

— Чем вас не устраивает продолжение работы?

— Ваши предложения уже понятны.

— Тогда зачем меня задержали?

Ордынцев перевёл взгляд на Артамонова.

Тот молча поднялся.

Рогов последовал его примеру.

Через несколько секунд профессор остался с Ордынцевым один.

— Александр Николаевич, — произнёс тот, — вы умеете видеть слабые места документа.

— Это моя профессия.

— Но не всегда предлагаете, как сделать документ пригодным.

— Пригодным для чего?

— Для исполнения принятого решения.

— Если решение незаконно, его нельзя исправить одной редакцией.

— А если решение политически необходимо?

— Тогда юридическая работа начинается с вопроса о полномочиях.

Ордынцев улыбнулся краем рта.

— Вы очень последовательны.

— Меня часто упрекают в этом.

— Напрасно. Последовательность полезна.

Он вернулся к столу.

— Скажите, вы согласились бы готовить заключения по документам, которые не подлежат опубликованию?

— При условии, что мне предоставят необходимые материалы.

— Даже если вы не будете знать конечного назначения документа?

— Нет. Без конечного назначения документа — не стану.

— Отчего это зависит?

— Потому что юридическое значение формулировки зависит от того, для какого решения она предназначена.

Ордынцев задумался.

— А если вам сообщат только общую цель?

— Тогда заключение будет ограничено известными мне обстоятельствами.

— И вы это укажете?

— Непременно.

— Даже если попросят не указывать?

Воронцов выдержал его взгляд.

— Особенно тогда.

Ордынцев принял ответ без возражений.

— Благодарю. Больше вопросов нет.

В коридоре профессора догнал Рогов.

— Как разговор?

— Познавательно.

— Ордынцев вам понравился?

— Он задаёт хорошие вопросы.

— Это ценное качество.

— Но ни разу не ответил на мой.

— На какой вопрос?

— Зачем я ему понадобился.

Рогов едва заметно улыбнулся.

— Вы слишком торопитесь получать ответы.

— В моём возрасте откладывать их надолго неразумно.

Они дошли до выхода.

— Александр Николаевич, — сказал Рогов, — я хотел бы дать вам один совет.

— Сегодня у вас день щедрости.

— Не записывайте в личную тетрадь всё, что происходит на службе.

Воронцов застыл с карандашом в руке.

— Откуда вы знаете о моей тетради?

Рогов тоже остановился.

На его лице впервые появилось выражение, похожее на досаду.

— Сути дела это не меняет.

— Для меня имеет.

— Вы ведёте записи о поручениях, встречах и документах.

— Вы считаете, что такие записи нельзя хранить?

— Некоторые сведения не предназначены для личного хранения.

— В моих записях нет секретных материалов.

— Дело не только в секретности.

— А в чём?

Рогов посмотрел по сторонам.

— Иногда опаснее всего оказывается не то, что человек узнал, а то, что он сумел правильно понять.

Воронцов некоторое время молчал.

— Михаил Аркадьевич, вы сейчас предупреждаете меня или угрожаете?

— Предупреждаю.

— От чьего имени?

— От собственного.

Рогов протянул руку.

— До свидания, Александр Николаевич.

Профессор не сразу ответил на рукопожатие.

— До свидания.

Вернувшись домой, Воронцов обнаружил, что дверь его кабинета открыта.

Он точно помнил, что утром запер её.

В комнате всё выглядело как обычно.

Книги стояли на местах. Бумаги лежали ровными стопками. Письменный стол был закрыт.

Но небольшая бронзовая фигурка Фемиды, подаренная когда-то сенатором Белозерским, оказалась повёрнута лицом к окну.

Воронцов всегда ставил её иначе.

Он подошёл к столу.

Открыл верхний ящик.

Чёрная тетрадь лежала на месте.

Профессор вынул её и пролистал.

Страницы не были вырваны.

Чернила не размазались.

Но между листами за октябрь 1924 года обнаружилась тонкая полоска бумаги, которой прежде не было.

На ней карандашом написали:

«Не всё, что записано, должно быть сохранено».

Воронцов опустился на стул.

Он не испугался сразу.

Сначала испытал профессиональное раздражение.

Кто-то вошёл в его кабинет, открыл запертый ящик, прочитал личные записи и оставил предупреждение.

Причём сделал это с такой уверенностью, будто не считал необходимым скрывать сам факт проникновения.

Профессор перечитал записку.

Потом взял чистый лист и записал время обнаружения, положение предметов и содержание сообщения.

Он собирался обратиться с жалобой.

Но прежде хотел поговорить с дочерью.

Екатерина вернулась около семи.

— Катя, кто-нибудь приходил сегодня?

— Нет, сегодня никто не приходил.

— Совсем никто?

— Соседка заходила за солью. А что?

— В кабинет кто-то входил.

Она побледнела.

— Ты уверен?

— Уверен. Я проверил дважды.

— Что пропало?

— Ничего.

— Тогда откуда знаешь?

Воронцов показал записку.

Екатерина прочитала.

— Папа, это угроза.

— Похоже на то.

— Нужно сообщить в милицию.

— Собираюсь.

Она посмотрела на него.

— Ты ведь понимаешь, кто мог это сделать?

— Нет. И пока не собираюсь подменять доказательства догадками.

— Но ты работаешь с секретными документами.

— Именно поэтому я обязан быть особенно осторожным в выводах.

Екатерина опустилась на стул напротив отца.

— Откажись от этой работы.

Воронцов оставил вопрос без ответа.

— Папа, ты слышишь?

— Слышу.

— Тогда почему молчишь?

Взгляд его остановился на бронзовой Фемиде.

— Потому что не уверен, что отказ что-нибудь изменит.

— Что это значит?

— Если они уже читают мои записи, значит, вопрос не в том, работаю я у них или нет.

— А в чём?

— В том, что я знаю.

Екатерина долго молчала.

— И что ты знаешь?

Воронцов подумал о Крестове, которому выдали третье имя.

О заключении, переписанном без его согласия.

О совещании, где обсуждали исключения из правил, не желая определять их пределы.

— Пока слишком мало, — ответил он.

На следующий день профессор обратился в милицию.

Дежурный выслушал его, записал обстоятельства и спросил:

— Что именно похищено?

— Ничего.

— Следы взлома есть?

— Нет, следов взлома не обнаружили.

— Свидетели?

— Нет, свидетелей пока не нашли.

— Тогда на каком основании вы считаете, что в квартире побывал посторонний?

Воронцов протянул записку собеседнику.

Дежурный прочитал её.

— Может, кто-то из домашних пошутил?

— У меня живёт взрослая дочь. Она не имеет привычки проникать в запертый кабинет и оставлять угрозы.

— А ключ у неё есть?

— Нет, ключа у неё нет.

— Значит, кто-то открыл замок?

— Иначе объяснить открытый замок трудно.

Дежурный задумался.

— А вы где работаете?

— Преподаю. Иногда консультирую государственные учреждения.

— Какие?

— Разные.

Дежурный посмотрел на него внимательнее.

— Секретные?

— Некоторые поручения имеют ограниченный характер.

Милиционер положил карандаш.

— Тогда, возможно, вам следует обратиться по месту работы.

— Я сообщаю о проникновении в жилище.

— Вы говорите о незаконном проникновении. Продолжайте.

— И прошу зарегистрировать заявление.

Дежурный вздохнул.

— Хорошо. Пишите.

Воронцов написал заявление в двух экземплярах.

На втором попросил поставить отметку о принятии.

Дежурный удивился.

— Зачем вам?

— Чтобы впоследствии не возникло сомнений, что я обращался.

Милиционер поставил дату.

Профессор поблагодарил его и вышел.

В тот же вечер ему позвонил Рогов.

— Александр Николаевич, зачем вы ходили в милицию?

Воронцов крепче сжал трубку.

— Откуда вам известно?

— Ваше заявление передали для выяснения обстоятельств.

— В какое подразделение?

— В соответствующее подразделение.

— Значит, милиция не будет заниматься делом?

— Не думаю, что в этом есть необходимость.

— А кто будет?

Рогов не сразу ответил.

— Вам больше не следует беспокоиться.

— Михаил Аркадьевич, я начну беспокоиться значительно сильнее, если вы не объясните, почему о моём заявлении узнали быстрее, чем успели опросить соседей.

— Александр Николаевич…

— И ещё один вопрос.

— Что вы хотите спросить?

— Вы предупреждали меня о тетради до того, как я обнаружил записку. Это совпадение?

Рогов отвёл глаза, не ответив на вопрос.

Профессор продолжил:

— Если кто-то считает мои записи опасными, он вправе потребовать объяснений в установленном порядке. Но проникновение в квартиру и угрозы не становятся законными оттого, что совершены ради государственных интересов.

На другом конце провода послышался тяжёлый вздох.

— Вы действительно ничего не понимаете.

— Тогда объясните.

— Иногда человека предупреждают именно для того, чтобы не пришлось применять к нему другие меры.

— Кто предупреждает?

— Те, кто отвечает за безопасность.

— Мою?

Рогов снова замолчал.

Воронцов выговорил, тщательно подбирая слова:

— Вот теперь я начинаю понимать.

Он положил трубку.

Через неделю в Управлении делами состоялось ещё одно совещание.

Профессора на него не пригласили.

Но Софья Левицкая передала ему копию окончательного постановления.

Документ был принят с двумя поправками Воронцова.

Обязательная письменная фиксация решений сохранилась.

Ответственное должностное лицо также должно было указываться.

Однако в последнем пункте появилась новая формулировка:

«В исключительных случаях допускается отступление от предусмотренного порядка по решению компетентного органа».

Воронцов прочитал её несколько раз.

Затем посмотрел на Левицкую.

— Это сводит на нет почти все ограничения.

— Практически все. От ограничений почти ничего не осталось.

— Кто предложил поправку?

— Не знаю, кто её предложил.

— Вы видели протокол?

— Нет, самого протокола я не видел.

— А кто согласовал окончательную редакцию?

Левицкая покачала головой.

— Александр Николаевич, не спрашивайте.

Он положил документ на стол.

— Вы понимаете, что теперь любой порядок можно объявить необязательным?

— Понимаю, к чему это приведёт.

— И всё-таки постановление принято.

— Да.

Воронцов долго смотрел на лист.

— Тогда зачем вообще понадобилось наше обсуждение?

Левицкая ответила тихо:

— Чтобы в деле осталось заключение о том, что проект прошёл юридическую проверку.

Профессор оторвал взгляд от листа.

— Моё заключение?

— В том числе.

— Но я возражал.

— Ваши замечания приложены.

— А выводы?

Она не сразу нашла слова.

— В сопроводительной справке написано, что основные предложения юридических консультантов учтены.

Воронцов почувствовал, как у него сжались пальцы.

— Основные?

— Именно так.

— Кто определил, какие из них основные?

Левицкая не ответила.

Он встал и подошёл к окну.

За стеклом виднелся заснеженный двор.

Впервые профессор ясно увидел механизм, который прежде представлялся ему лишь опасной возможностью.

Его не заставляли подписывать ложь.

Его не просили отказаться от возражений.

Напротив, ему позволяли писать всё, что он считал необходимым.

А затем из этих возражений выбирали две безопасные поправки и объявляли, что документ прошёл юридическую проверку.

Несогласие не уничтожали.

Его превращали в доказательство согласования.

— Софья Ильинична, — сказал он, не оборачиваясь, — мне понадобится полный комплект материалов.

— Что вы хотите выяснить?

— Чтобы установить, каким образом мои выводы использовали при принятии постановления.

— Вам не дадут.

— Тогда я направлю письменный запрос.

— И получите отказ.

— Значит, отказ тоже останется в деле.

Левицкая подошла ближе.

— Вы думаете, это что-нибудь изменит?

Воронцов повернулся.

— Не знаю.

— Тогда зачем?

Он ответил после паузы:

— Потому что однажды кто-нибудь откроет эту папку и спросит, почему никто не возражал.

— А если папку уничтожат?

— Тогда придётся сохранить другую.

Вечером профессор начал вести вторую тетрадь.

Первую он оставил в письменном столе.

Вторую спрятал в старом томе «Свода законов Российской империи», из которого давно выпали несколько страниц.

На первой странице новой тетради написал:

Для памяти. Не для служебного использования.

Затем составил перечень документов, к подготовке которых привлекался.

Рядом с каждым указал три обстоятельства:

Что предлагалось первоначально.

Какие замечания были сделаны.

Что оказалось в окончательной редакции.

Работа заняла почти всю ночь.

К утру он обнаружил закономерность.

Чем серьёзнее были его возражения против расширения государственных полномочий, тем чаще в итоговых документах появлялись формулы о необходимости исключений.

Иногда они были короткими.

Иногда скрывались в приложениях.

Но смысл оставался одним.

Правило устанавливалось для обычных случаев.

А решение о том, какой случай считать необычным, оставалось за теми, кто должен был соблюдать правило.

Воронцов подчеркнул последнюю запись.

Опасность особого порядка состоит не в его существовании, а в отсутствии обязанности доказать необходимость исключения.

Он закрыл тетрадь.

За окном рассветало.

Из кухни донёсся стук посуды.

Екатерина собиралась на работу.

Профессор посмотрел на часы и впервые за много лет решил не идти на утреннюю лекцию.

Он устал.

Но ещё сильнее его мучила мысль, от которой не удавалось избавиться.

Он хотел ограничить произвол точными юридическими формулировками.

А государственный аппарат учился использовать его точность для создания более совершенных способов обходить ограничения.

В конце февраля Воронцов получил новое поручение.

На этот раз в конверте лежала не папка с проектом постановления, а короткая служебная записка.

Профессору А. Н. Воронцову.

Просим подготовить заключение о допустимости использования ранее полученных письменных объяснений в качестве основания для принятия решения без повторного заслушивания соответствующего лица.

Ниже стоял срок исполнения.

Три дня.

Профессор ещё раз пробежал глазами записку.

С первого взгляда вопрос казался техническим.

Можно ли использовать уже имеющиеся объяснения, не вызывая человека повторно?

Разумеется, иногда можно.

Но всё зависело от того, для какого решения их собирались использовать, при каких обстоятельствах объяснения получены и имел ли человек возможность оспорить их содержание.

Воронцов взял карандаш.

На полях написал:

«О каком решении идёт речь?»

Через час он получил ответ.

Всего одну строку:

«О решении, имеющем окончательный характер».

Профессор почувствовал неприятный холод.

Он снова посмотрел на записку.

В ней не говорилось ни о суде, ни об обвиняемом, ни о наказании.

Но словосочетание «окончательный характер» в сочетании с отсутствием повторного заслушивания имело слишком определённый смысл.

Он вызвал посыльного.

— Передайте, что мне нужны материалы дела.

— Какие именно?

— Все.

— Мне поручено доставить только ответ.

— Тогда передайте ещё и вопрос.

Посыльный ушёл.

К вечеру пришла новая записка.

«Материалы дела предоставлены быть не могут. Требуется заключение по общему правовому вопросу».

Воронцов долго смотрел на бумагу.

Затем сел за стол и начал писать.

Первую страницу он посвятил общим условиям допустимости использования ранее полученных объяснений.

На второй указал, что объяснения должны быть получены без принуждения и надлежащим образом зафиксированы.

На третьей — что заинтересованному лицу должна быть предоставлена возможность сообщить дополнительные обстоятельства, если решение затрагивает его права.

На четвёртой написал:

«При отсутствии сведений о характере предполагаемого решения и обстоятельствах получения объяснений невозможно сделать вывод о допустимости их использования в конкретном деле».

Он поставил точку.

И уже собирался подписать документ, когда заметил в нижнем углу служебной записки едва различимый номер.

Дело № 41/О.

Воронцов открыл свой журнал поручений.

Перелистал несколько страниц.

Нашёл запись за ноябрь прошлого года.

Дело Николая Крестова.

Внутренний номер материалов, доставленных Семёновым, был тем же.

41/О.

Профессор несколько секунд сидел неподвижно.

Потом достал письмо человека, которому выдали третье имя.

«Прошу больше не искать меня. Это опасно не только для меня».

Теперь кто-то снова обращался к Воронцову.

Не сообщая фамилии.

Не показывая материалов.

Не объясняя, какое решение готовится.

И просил юридически обосновать возможность вынести окончательное решение без повторного заслушивания человека.

Воронцов закрыл папку и задержал на ней ладонь.

Он понял, что случайностей стало слишком много.

И что на этот раз одного особого мнения может оказаться недостаточно.

Профессор взял чистый лист и написал Рогову короткое письмо:

«Прошу немедленно предоставить сведения о процессуальном положении лица, материалы которого зарегистрированы под № 41/О. До получения указанных сведений считаю невозможным подготовку заключения, допускающего принятие окончательного решения без заслушивания этого лица».

Он подписал письмо.

Затем добавил от руки:

«В случае если речь идёт о Николае Павловиче Крестове, прошу сообщить, под каким именем он проходит по делу в настоящее время».

Письмо он отправил с нарочным.

А вечером впервые за долгие годы достал из шкафа старый револьвер, оставшийся у него с дореволюционных времён.

Оружие было неисправно.

Профессор знал это.

Он подержал револьвер в руке, затем убрал обратно.

Защищаться с его помощью было бы нелепо.

Но само существование оружия напомнило ему о времени, когда он ещё верил, что опасность можно распознать по человеку, который входит в комнату с пистолетом.

Теперь опасность приходила в виде правильно оформленного запроса.

И требовала заключения в трёх экземплярах.

* * *

Москва. Март 1925 года.

В понедельник утром профессор Воронцов обнаружил, что его письмо исчезло.

Не из письменного стола и не из почтового ящика. Письмо исчезло из официального делопроизводства.

Нарочный, которому он передал конверт в пятницу, уверял, что доставил его в Управление делами. Дежурный расписался в получении. В журнале отправлений сохранился номер.

Однако в понедельник секретарь Михаила Аркадьевича Рогова сообщила, что никакого письма не поступало.

— Возможно, произошла ошибка, — сказала она по телефону.

— Несомненно, — ответил Воронцов. — Осталось установить, чья.

— Вы могли бы направить письмо повторно?

— Мог бы. Но тогда первое продолжит существовать без моего ведома.

— Не понимаю.

— Представьте, что вы потеряли ключ от квартиры. Вы ведь не станете считать, что ключ перестал существовать?

— Нет.

— Вот и я не считаю.

Секретарь помолчала.

— Михаил Аркадьевич сегодня очень занят.