Государевы люди. Особое мнение

— Передайте, что я тоже. Особенно после того, как моё обращение научилось исчезать.

Он положил трубку.

Через двадцать минут телефон зазвонил снова.

На этот раз говорил сам Рогов.

— Александр Николаевич, зачем вы беспокоите моих сотрудников?

— Ищу письмо.

— Какое письмо?

— То, которое ваши сотрудники не получали.

— Я ознакомился с вашим обращением.

Взгляд Воронцова остановился на телефонной трубке.

— Значит, оно нашлось?

— Оно никуда не исчезало.

— Тогда почему секретарь утверждает обратное?

— Документ передали непосредственно мне.

— Минуя регистрацию?

— Не вижу здесь проблемы.

— А я вижу. У письма имеется входящий номер?

Рогов тяжело вздохнул.

— Вы всегда начинаете с формальностей.

— Потому что после формальностей обычно выясняется существо дела.

— Ваш запрос касается материалов, доступ к которым ограничен.

— Я не просил раскрывать содержание секретной операции. Я спросил, жив ли человек, в отношении которого от меня требуют юридическое заключение.

На другом конце провода стало тихо.

— Кто сказал вам, что речь идёт о Крестове?

— Номер дела.

— Вы ошибаетесь.

— Возможно. Тогда сообщите правильные сведения.

— Не могу.

— Значит, я пока не ошибся.

Рогов понизил голос:

— Александр Николаевич, не пытайтесь самостоятельно разбираться в обстоятельствах этого дела.

— Мне поручили дать заключение.

— По общему вопросу.

— Тогда пусть общий вопрос рассматривается без ссылки на конкретное дело.

— Вы отказываетесь?

— Я уже изложил условия.

— Хорошо. Сегодня в четыре часа приезжайте ко мне.

— С материалами?

— С вашим заключением.

— Оно ещё не подписано.

— Тем более приезжайте.

В трубке щёлкнуло, затем пошли гудки.

Воронцов некоторое время держал трубку у уха.

Потом записал разговор в тетрадь.

Он всё чаще замечал, что чиновники, уверенно распоряжавшиеся судьбами других людей, удивительно неохотно называли номера документов, даты и фамилии ответственных.

В Управлении делами его встретил Семёнов.

За четыре месяца знакомства молодой сотрудник заметно изменился. Теперь он реже раздражался на замечания профессора и почти всегда заранее снимал пальто.

— Александр Николаевич, Михаил Аркадьевич просил вас подождать.

— Долго?

— Не знаю.

— Тогда вы начинаете говорить как настоящий служащий центрального аппарата.

Семёнов не стал возражать.

Профессор сел у окна.

На подоконнике стоял фикус с пожелтевшими листьями. Рядом лежала свежая газета.

Воронцов развернул её.

На первой странице обсуждались вопросы хозяйственного строительства, международного положения и дальнейшего развития советского государства. Профессор прочитал несколько абзацев, но вскоре отложил газету.

Его занимало другое.

Если дело Крестова действительно продолжалось, зачем понадобилось заключение о возможности принять решение без повторного заслушивания?

Само по себе использование ранее полученных объяснений не было чем-то необычным. Но требование признать допустимым окончательное решение при отсутствии лица, которого оно касалось, выглядело иначе.

Воронцов уже видел подобные попытки в дореволюционной практике. Обычно за ними скрывалось желание устранить препятствие, которое мешало заранее намеченному исходу.

— Николай, — обратился он к Семёнову, — вы помните человека, которого приводили ко мне в ноябре?

Семёнов взглянул на дверь.

— Какого человека?

— Крестова.

— Не помню.

— У вас хорошая память на мои замечания и удивительно плохая на людей.

— Александр Николаевич, я не могу обсуждать служебные вопросы.

— А я спрашиваю не о служебном вопросе.

— Тогда о чём?

— О человеке.

Семёнов отвёл глаза.

— Не следует вам его вспоминать.

Воронцов сложил газету.

— Он жив?

Семёнов молчал.

— Николай, я не прошу нарушать служебную тайну. Ответьте хотя бы так: вам известно о его смерти?

Молодой человек сжал челюсти.

— Мне ничего не известно.

Профессор внимательно посмотрел на него.

— Вы стали гораздо осторожнее.

— Здесь быстро учатся.

— Главное — не забыть, чему учились прежде.

Семёнов предпочёл промолчать.

Через несколько минут дверь кабинета Рогова открылась.

— Александр Николаевич, прошу.

Рогов сидел за столом не один.

Рядом с ним находился незнакомый мужчина лет пятидесяти, с высоким лбом, редкими волосами и узкими губами.

— Борис Леонидович Грановский, — представил его Рогов. — Юридический консультант одного из заинтересованных учреждений.

Грановский поднялся.

— Наслышан о вас, профессор.

— Надеюсь, из юридических источников.

— В основном из служебных.

— Это хуже.

Они сели.

Рогов положил на стол заключение Воронцова.

— Мы ознакомились с вашими предварительными выводами.

— Тогда вам известно, почему я не могу дать окончательный ответ.

Грановский сложил руки.

— Александр Николаевич, вы несколько усложняете вопрос.

— Мне уже говорили.

— От вас требуется оценить допустимость использования письменных объяснений.

— Для какого решения?

— Для решения компетентного органа.

— Какой именно орган вы имеете в виду?

Грановский улыбнулся.

— Вы любите точность.

— В юриспруденции это полезная привычка.

— Тогда сформулируем иначе. Допустимо ли при наличии письменного признания лица принять решение по делу без его дополнительного опроса?

Воронцов встретился с ним взглядом.

— Что именно признало лицо?

— Обстоятельства, имеющие значение для дела.

— При каких условиях получено признание?

— В установленном порядке.

— Имеются ли сведения о принуждении?

— Не имеются.

— Может ли лицо подтвердить признание?

Грановский сделал паузу.

— Это не представляется возможным.

— Что препятствует?

— В силу обстоятельств дела.

— Какие обстоятельства?

— Не имею права сообщить.

Воронцов устало откинулся назад.

— Тогда вы просите меня признать достаточным доказательство, происхождение и достоверность которого я не могу проверить.

— Мы просим дать общую оценку.

— Общая оценка такова: признание не освобождает от необходимости проверить обстоятельства дела.

Грановский слегка наклонился вперёд.

— Даже если лицо признало всё?

— Особенно если признало всё.

Рогов удивлённо поднял глаза.

— Почему особенно?

— Потому что полное признание иногда заставляет следствие перестать искать доказательства. Между тем человек может оговорить себя, ошибаться или принимать на себя ответственность за чужие действия.

Грановский постучал пальцем по столу.

— Но если признание подтверждено другими материалами?

— Тогда следует изучить эти материалы.

— Вы снова возвращаетесь к конкретному делу.

— Потому что окончательное решение принимается не по отвлечённому вопросу, а в отношении конкретного человека.

Рогов вмешался:

— Александр Николаевич, допустим, необходимые обстоятельства уже установлены.

— Какой именно орган установил эти обстоятельства?

— Компетентным органом.

— В таком случае моё заключение не требуется.

— Почему вы так считаете?

— Потому что вы уже считаете вопрос решённым.

Грановский перестал улыбаться.

— Профессор, государство не может каждый раз начинать расследование заново.

— И не должно. Но оно обязано различать проверку доказательств и повторение уже проведённых действий.

— Вы хотите сказать, что письменное признание вообще ничего не стоит?

— Напротив. Оно может иметь значение. Но его доказательственная сила зависит от обстоятельств получения и подтверждения другими сведениями.

Рогов взял карандаш.

— А если лицо отсутствует?

— Почему отсутствует?

— Не может быть доставлено.

— Болезнь? Побег? Смерть?

Грановский быстро посмотрел на Рогова.

Воронцов заметил этот взгляд.

— Вот мы и подошли к существу вопроса, — произнёс он.

— Не понимаю, — сказал Грановский.

— Вы хотите получить заключение о допустимости окончательного решения в отношении человека, которого невозможно заслушать. При этом отказываетесь объяснить, почему его нельзя заслушать.

— Это служебные обстоятельства.

— Тогда решение должно приниматься без ссылки на моё заключение.

Грановский открыл портфель.

— Возможно, вам поможет один документ.

Он достал лист бумаги.

— Прошу ознакомиться.

Воронцов взял его.

Это был протокол письменных объяснений.

Фамилия лица была закрыта плотной полоской бумаги, прикреплённой к листу.

Профессор прочитал текст.

Объяснения касались передачи служебных документов посторонним лицам. Изложение было коротким, почти без подробностей. Несколько раз повторялась фраза: «С предъявленными обстоятельствами согласен».

В конце стояла подпись.

Воронцов задержал на ней взгляд.

Потом медленно положил документ на стол.

— Кто составлял протокол?

— Следователь.

— Фамилия следователя?

— Не имеет значения.

— Имеет. Почерк в основной части отличается от почерка в последнем абзаце.

Грановский нахмурился.

— Документ печатный.

— Подпись и заверительные записи сделаны от руки. Последний абзац добавлен другим лицом.

Рогов придвинул лист.

— Вы проверили запись?

— Я не эксперт по почерку. Но вижу, что чернила отличаются, а запись сделана после подписи.

Грановский перебил его:

— Это техническая особенность оформления.

— Возможно. Тогда её следует объяснить.

Профессор указал на нижнюю часть листа.

— Кроме того, здесь нет даты окончания опроса.

— Есть дата составления.

— Дата составления не подтверждает, когда опрос завершился.

Грановский протянул руку.

— Благодарю, профессор. Документ можно вернуть.

Воронцов не отпустил лист.

— Ещё один вопрос.

— Что именно вас интересует?

— Почему закрыта фамилия?

— В целях секретности.

— Тогда закройте и подпись.

Грановский замер.

Воронцов поднял документ ближе к свету.

— Вы закрыли фамилию, но оставили подпись человека, которого я видел собственными глазами.

Рогов побледнел.

— Александр Николаевич…

— Это подпись Крестова.

Грановский выхватил лист.

— Вы ошибаетесь.

— Возможно. Но в таком случае покажите мне подлинник.

— Совещание окончено, — резко сказал Рогов.

Профессор не встал.

— Михаил Аркадьевич, вы должны объяснить, что происходит.

— Не сейчас.

— Мне предлагают заключение, которое может быть использовано для принятия окончательного решения по делу человека, уже однажды лишённого собственной личности.

Грановский убрал документ в портфель.

— Профессор, вы выходите за пределы поручения.

Профессор повернулся к нему.

— Именно поэтому я ещё могу отличить поручение от соучастия.

В коридоре его догнал Рогов.

— Александр Николаевич, остановитесь.

Профессор повернулся.

— Вы намерены снова объяснить, что я неправильно понял задачу?

— Нет.

Рогов выглядел усталым.

— Я хочу попросить вас не предпринимать никаких действий до завтра.

— Что случилось?

— Потому что дело сложнее, чем кажется.

— Это я уже понял.

— И потому что не все участники действуют по собственной инициативе.

Воронцов внимательно посмотрел на него.

— Вы хотите сказать, что Грановский исполняет чужое поручение?

— Я ничего такого не говорил.

— Но и не опровергли.

Рогов оглянулся.

— Послушайте. Мне удалось добиться отсрочки.

— Какой отсрочки?

— Рассмотрения материалов.

— На сколько?

— На два дня.

— Значит, решение ещё не принято?

— Нет, окончательного решения ещё нет.

Воронцов почувствовал облегчение.

— Тогда необходимо немедленно установить местонахождение Крестова.

— Этого я сделать не могу.

— Что вам мешает?

Рогов посмотрел ему в глаза.

— Потому что никто из тех, с кем я разговаривал, не знает, где он находится.

— Он сбежал?

— Не могу утверждать, что он сбежал.

— Его перевели?

— Этого я пока не выяснил.

— А кто знает?

Рогов молчал.

Воронцов заговорил не сразу:

— Михаил Аркадьевич, вы ведь понимаете, что нельзя рассматривать дело человека, местонахождение которого неизвестно, и одновременно ссылаться на его признание, не проверив обстоятельства получения?

— Понимаю. Признание без проверки обстоятельств его получения ничего не доказывает.

— Тогда почему вы участвуете в этом?

Рогов отвернулся.

— Потому что иногда человек должен оставаться внутри учреждения, чтобы иметь возможность остановить хотя бы часть происходящего.

Профессор не ожидал такого ответа.

— И многое вам удалось остановить?

Рогов задержал на нём взгляд.

— Меньше, чем хотелось бы.

Они стояли посреди коридора.

Мимо проходили сотрудники с папками. Никто не обращал на них внимания.

— Завтра утром, — сказал Рогов, — я сообщу вам, что удалось выяснить.

— А если не сообщите?

— Тогда считайте, что мне не удалось ничего.

На следующий день Рогов не позвонил.

Не позвонил и через день.

Воронцов попытался связаться с ним через секретаря.

Ему сообщили, что Михаил Аркадьевич находится в командировке.

— Куда направлен? — спросил профессор.

— Не располагаю сведениями.

— Когда вернётся?

— Неизвестно.

— Кто его замещает?

— Уточните вопрос письменно.

Воронцов положил трубку.

К полудню он составил обращение на имя руководителя Управления делами.

В письме изложил обстоятельства поручения, указал на отсутствие необходимых материалов и отдельно отметил, что представленное ему письменное объяснение не может считаться достаточным основанием для окончательного решения без проверки.

В конце добавил:

«До устранения указанных недостатков использование моего имени в качестве лица, подтвердившего правовую допустимость предполагаемого решения, считаю недопустимым».

Он подписал письмо.

Затем приготовил второй экземпляр.

На этот раз решил доставить документ лично.

У входа в Управление делами его остановил незнакомый дежурный.

— К кому?

— К руководителю канцелярии.

— По какому вопросу?

— Письменное обращение.

— Оставьте у секретаря.

— Мне необходима отметка о получении.

Дежурный посмотрел на него с раздражением.

— Все документы принимаются в установленном порядке.

— Именно поэтому я здесь.

После десятиминутного ожидания профессор добился регистрации письма.

Секретарь поставила входящий номер и дату.

Воронцов проверил запись.

— Благодарю.

Он уже собирался уходить, когда услышал знакомый голос.

— Александр Николаевич.

У двери стояла Софья Левицкая.

Она выглядела встревоженной.

— Вы можете уделить мне несколько минут?

— Разумеется.

— Лучше поговорить не здесь.

Они вышли во двор.

Левицкая быстро пошла к воротам.

— Что произошло? — спросил Воронцов.

— Вы не должны были сегодня приходить.

— Что произошло?

— Рогова отстранили.

Профессор остановился.

— От должности?

— Пока от исполнения обязанностей.

— За что?

— Формально — за нарушение порядка работы с документами.

— А фактически?

Левицкая подняла на него глаза.

— За то, что он задержал рассмотрение одного дела.

Воронцов почувствовал, как у него похолодели руки.

— Крестова?

Она не ответила.

— Софья Ильинична.

— Да.

Они некоторое время молчали.

— Где Рогов?

— Мне неизвестно, где он сейчас.

— Его арестовали?

— Мне ничего не сообщили.

— Кто теперь ведёт дело?

— Грановский.

Профессор медленно выдохнул.

— Значит, отсрочка закончилась.

— Сегодня вечером состоится заседание.

— Какое заседание?

— Закрытое рассмотрение материалов.

— Где оно состоится?

— Я не могу сказать.

— Крестов будет присутствовать?

Левицкая опустила глаза.

— Нет.

— Что с ним случилось?

— Его нет.

— Что значит «нет»?

Она долго молчала.

Потом произнесла:

— Александр Николаевич, вчера я видела документ, согласно которому Николай Крестов умер в 1921 году.

— Это старое свидетельство.

— Нет. Новый документ.

Воронцов не сразу понял.

— Какой именно?

— Справка, подтверждающая, что лицо с таким именем не состоит на учёте и не может быть привлечено к участию в производстве.

— Но ведь он жив.

— В документе этого не указано.

— А Миронов?

— По имеющимся сведениям, Павел Миронов также не существует.

Воронцов переспросил, стараясь понять смысл услышанного.

— Значит, они собираются принять решение в отношении человека, которого официально нет?

Левицкая подтвердила его догадку.

— И хотят использовать ваше заключение, чтобы объяснить, почему его нельзя заслушать.

Воронцов вернулся домой и впервые за долгое время не стал записывать разговор в тетрадь.

Он сел за стол и долго смотрел на пустой лист.

Теперь ему была ясна цель поручения.

Необходимо было создать юридическое объяснение отсутствия обвиняемого.

Если человека не существует в документах, его невозможно вызвать.

Если его невозможно вызвать, можно сослаться на ранее полученные объяснения.

Если объяснения признаны достаточными, можно принять решение без участия лица.

А если затем кто-нибудь спросит, почему решение вынесено таким образом, в деле окажется заключение профессора Воронцова.

Он взял перо.

Вывел заголовок:

ОСОБОЕ МНЕНИЕ

Ниже поставил дату.

Затем начал:

«В связи с представленными мне материалами считаю необходимым указать, что отсутствие достоверных сведений о личности и местонахождении лица не может рассматриваться как самостоятельное основание для ограничения его права участвовать в рассмотрении вопроса, затрагивающего его свободу и ответственность».

На этом Воронцов прервал запись.

Перечитал.

Зачеркнул последние слова.

Написал проще:

«Нельзя лишить человека возможности защищаться только потому, что государственный орган не способен установить, под каким именем этот человек существует».

Профессор почувствовал, что впервые за несколько месяцев написал именно то, что хотел сказать.

Он продолжил.

«Считаю недопустимым использование моего ранее подготовленного заключения для обоснования решения по делу № 41/О. Заключение носило общий характер, было составлено без ознакомления с материалами и не содержит вывода о законности рассмотрения дела в отсутствие заинтересованного лица».

Ниже он приписал:

«Прошу приобщить настоящее особое мнение к материалам дела до принятия окончательного решения».

Воронцов подписал документ.

Сделал три копии.

Одну оставил себе.

Вторую вложил в конверт для Управления делами.

Третью адресовал в прокуратуру.

Он понимал, что ни одна из этих бумаг не гарантирует спасения Крестова.

Но если решение будет принято, у него останется доказательство того, что он возражал.

И, возможно, у кого-то появится основание пересмотреть дело.

Вечером в дверь позвонили.

Екатерина открыла.

На пороге стоял Семёнов.

Без пальто, без портфеля, в расстёгнутом пиджаке.

Он выглядел так, словно долго бежал.

— Александр Николаевич дома?

Профессор вышел в прихожую.

— Николай? Что случилось?

— Мне нужно поговорить с вами.

— Проходите.

— В доме говорить нельзя.

Воронцов повернулся к дочери.

— Катя, принеси мне пальто.

Они вышли на лестничную площадку.

Семёнов быстро заговорил:

— Ваше заключение уже включили в материалы.

— В каком виде его включили?

— Предварительное.

— Но я его не подписывал.

— Там есть подпись.

Профессор застыл, не сводя глаз с Семёнова.

— Чья?

— Ваша.

— Это невозможно.

— Я видел документ.

— Вы видели его собственными глазами?

— Видел. Держал документ в руках.

— Что именно написано?

Семёнов оглянулся на лестницу.

— Что при наличии письменного признания допускается принятие окончательного решения без повторного заслушивания лица.

Воронцов почувствовал неприятную пустоту в груди.

— Я такого не писал.

— Мне известно, что подпись подделана.

— Как вы об этом узнали?

— Я видел ваш первоначальный текст.

Профессор посмотрел на него.

— Николай, почему вы пришли?

Молодой человек молчал.

— Вы ведь рискуете.

— Рискую.

— Тогда зачем?

Семёнов сжал кулаки.

— Потому что они собираются использовать мою подпись тоже.

— Под чем?

— Под справкой о том, что Крестов отказался явиться.

— Он отказался?

— Нет, об отказе он не говорил.

— Где его держат?

Семёнов посмотрел профессору прямо в глаза.

— Его держат в здании на окраине Москвы.

— Под какой фамилией его там зарегистрировали?

— Под третьим.

— Каким?

Молодой человек произнёс почти шёпотом:

— Сергей Михайлович Лавров.

Воронцов запомнил фамилию.

— Вы можете подтвердить это письменно?

Семёнов побледнел.

— Если я подпишу такую бумагу, меня арестуют.

— Тогда почему вы сообщили мне?

— Потому что завтра его уже не будет.

— Что значит «не будет»?

Семёнов отвернулся.

— Я не знаю, что с ним собираются сделать. Но сегодня ночью его переводят.

— Куда его переводят?

— Не сказали.

Воронцов не спешил отвечать.

Наконец профессор задал вопрос:

— Николай, вы понимаете, что только что сообщили мне сведения, которые могут спасти человеку жизнь?

— Понимаю. Поэтому и пришёл к вам.

— Тогда нужно действовать немедленно.

Семёнов схватил его за рукав.

— Нет. Вы не понимаете. Они ждут именно этого.

— Чего?

— Что вы попытаетесь вмешаться.

Профессор нахмурился.

— Кто ждёт?

— Грановский.

— Зачем?

Семёнов отвёл взгляд к лестничному окну.

— Чтобы получить основание отстранить вас от всех документов.

— Почему им так важно моё отстранение?

Молодой человек ответил не сразу.

— Потому что вы нашли ошибку, которую они не могут исправить.

— Какую ошибку?

— В старых материалах.

— Каких именно?

Семёнов сделал шаг назад.

— Мне пора.

— Николай!

Но молодой человек уже спускался по лестнице.

Воронцов последовал за ним.

— Что за ошибка?

Семёнов остановился на пролёте ниже.

— Посмотрите дату на справке о смерти Крестова.

— Семнадцатое сентября 1921 года.

— А теперь посмотрите, когда было принято решение о выдаче ему нового имени.

— Я не видел этого решения.

— Оно датировано шестнадцатым сентября.

Воронцов перестал перелистывать бумаги.

Семёнов продолжил:

— И подписано человеком, который в тот день уже не занимал соответствующей должности.

— Чья подпись стоит под документом?

— Это вы должны установить.

Он быстро спустился вниз и исчез за дверью подъезда.

Воронцов вернулся в кабинет.

Достал все сохранившиеся материалы дела Крестова.

Перечитал свои записи.

Свидетельство о смерти — 17 сентября 1921 года.

Новое удостоверение выдано в 1922 году.

Но решение о смене личности, по словам Семёнова, датировалось 16 сентября 1921 года.

И было подписано должностным лицом, уже утратившим полномочия.

Профессор взял календарь за 1921 год, сохранившийся среди старых бумаг.

Затем открыл справочник государственных учреждений.

Он не знал фамилии подписавшего распоряжение.

Но знал, где искать.

В сентябре 1921 года произошли несколько кадровых изменений в органах государственной безопасности.

Если установить, кто именно выбыл из должности до шестнадцатого сентября, можно будет сузить круг возможных подписантов.

Воронцов начал выписывать фамилии.

Через час у него было четыре.

Через два — две.

Одна из них принадлежала человеку, умершему в августе 1921 года.

Вторая — чиновнику, переведённому в другое учреждение в начале сентября.

Профессор положил карандаш на стол.

Он ещё не мог сделать вывод.

Не было подлинника распоряжения, а сведения Семёнова требовали проверки.

Но возникал вопрос, который менял всё дело.