Государевы люди. Особое мнение

— Чем вы это подтвердили?

— Командировочным удостоверением и регистрационной записью.

Воронцов заинтересовался.

— Подлинники?

— Подлинники. Не копии?

— И что с ними стало?

Крестов посмотрел на свои руки.

— Удостоверение исчезло из дела. А запись в журнале исправили.

— Кто исправил запись?

— Не могу назвать.

— Вы сообщили об этом?

— Сообщил, как только обнаружил.

— После чего?

— Мне предъявили обвинение.

— В чём?

Крестов поднял голову.

— В подделке служебных документов.

Воронцов несколько секунд молчал.

— Какую фамилию указали в деле?

— Павла Миронова.

— Но документы, которые вы якобы подделали, были составлены ещё до появления Павла Миронова?

— Именно. Они появились раньше, чем он.

Профессор посмотрел на Семёнова.

— Вы понимаете, что здесь происходит?

— Именно поэтому мы и обратились к вам.

— Нет, Николай. Вы обратились ко мне потому, что ваши коллеги создали юридическую нелепость, а теперь хотят получить объяснение, почему она законна.

После полудня сопровождающие увели Крестова в соседнюю комнату.

Воронцов остался с Семёновым.

— Кто распорядился обратиться ко мне?

— Михаил Аркадьевич Рогов.

— А кто поручил ему?

— Мне не сказали, кто дал поручение.

— Вы удивительно мало знаете для человека, который постоянно приносит секретные документы.

Семёнов проигнорировал замечание.

— Нам нужно заключение по одному вопросу.

— Формулируйте.

— Может ли лицо, получившее новую личность по решению государственного органа, нести ответственность за действия, совершённые под прежним именем?

Профессор посмотрел собеседнику в лицо.

— Да, я слушаю.

Семёнов оживился.

— Значит, вы признаёте законность привлечения Крестова?

— Я признаю, что изменение имени не уничтожает человека и не освобождает его от ответственности за собственные действия. Но это не означает, что обвинение обоснованно.

— А действия под новым именем?

— Они также принадлежат ему. Если полномочия были предоставлены надлежащим образом, их осуществление может иметь правовые последствия.

— Даже если прежняя личность официально умерла?

— Юридическая ошибка в записи о смерти не превращает живого человека в покойника.

Семёнов задумался.

— А если решение о смене личности было секретным?

— Секретность решения не делает его законным автоматически.

— Но оно принято государственным органом.

— Но достаточно ли этого?

— Государственный орган обладает соответствующими полномочиями.

— Какими именно?

Семёнов замолчал.

Воронцов подвинул к нему чистый лист.

— Напишите норму, предоставляющую органу право объявлять живого гражданина умершим.

— Я не уполномочен раскрывать такие сведения.

— Тогда я не уполномочен признавать законность неизвестного мне основания.

— Александр Николаевич, вы усложняете вопрос.

— Нет. Я пытаюсь не позволить вам упростить его до бессмыслицы.

Семёнов некоторое время разглядывал стол.

— Допустим, мы признаем свидетельство о смерти ошибочным.

— Тогда потребуется его исправить.

— А документы Миронова?

— Установить порядок их выдачи и юридическую силу.

— Но тогда станет известно, что он работал под другим именем.

— Такой риск есть.

— Это недопустимо.

Воронцов снял очки.

— Значит, вы хотите сохранить обе личности, но судить только одну.

— Нам необходимо обеспечить государственные интересы.

— Государственные интересы не существуют отдельно от конкретных действий государства. Если учреждение создало незаконное положение, нельзя исправлять его исключительно за счёт человека, которого в это положение поставили.

Семёнов поднялся.

— Вы отказываетесь дать заключение?

— Напротив. Я уже знаю, что напишу.

— Какой вывод вы намерены изложить?

— Что установление личности обвиняемого является необходимым условием рассмотрения вопроса о его ответственности. Что государственные документы, содержащие противоречащие друг другу сведения, должны быть проверены. И что никто не может нести ответственность за ошибки, допущенные государственным органом, лишь потому, что этому органу неудобно их признавать.

— Это не то, что нам нужно.

— Тогда вы снова ошиблись адресом.

К вечеру профессор подготовил заключение.

Оно состояло из семи страниц.

Воронцов намеренно не касался политических обстоятельств дела. Он рассматривал только вопросы установления личности, действительности документов и пределов ответственности.

Но в последнем разделе сделал вывод, который, как он понимал, вызовет недовольство:

Использование государственным органом документов, содержащих заведомо недостоверные сведения о личности гражданина, не может само по себе служить основанием для возложения на этого гражданина ответственности за последствия, возникшие вследствие исполнения соответствующего распоряжения.

Он перечитал написанное.

Фраза была тяжёлой.

Воронцов зачеркнул её и написал проще:

Гражданин не должен отвечать за незаконные последствия исполнения распоряжения о смене личности, если такие последствия вызваны действиями самого государственного органа.

Теперь мысль была ясной.

Профессор поставил подпись.

Через час приехал Рогов.

Он вошёл один.

— Александр Николаевич, как продвигается работа?

— Закончена.

— Быстро.

— Сложные вопросы иногда требуют коротких ответов. Особенно когда ответ неприятен.

Рогов прочитал заключение.

На последней странице задержался.

— Вы предлагаете прекратить дело?

— Я предлагаю сначала установить факты и правовые основания. Если обвинение связано исключительно с исполнением незаконного распоряжения, преследование по этому основанию недопустимо.

— Вы понимаете, что это может создать прецедент?

— В нашей системе судебный прецедент не является самостоятельным источником права в том смысле, в каком он действует в английской традиции.

— Я не об этом.

— Тогда о чём?

Рогов закрыл папку.

— О других людях.

Воронцов насторожился.

— Каких других?

— Таких, как Крестов.

— Их много?

Рогов промолчал.

Профессор медленно положил руки на стол.

— Михаил Аркадьевич, сколько человек получили новые имена таким способом?

— Я не располагаю этими сведениями.

— Но знаете, что Крестов не единственный.

Рогов поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Мне необходимо передать заключение.

— Вы не ответили.

— И не отвечу.

Воронцов тоже встал.

— Тогда передайте ещё одно замечание.

— Какое замечание?

— Если государство создаёт людей с двумя биографиями, однажды оно столкнётся с вопросом, кто из них должен отвечать за преступления.

Рогов посмотрел на него.

— Возможно, именно поэтому вас и привлекли.

На следующий день Воронцов получил записку.

Её передали через Семёнова.

Заключение принято к сведению. Дополнительные разъяснения не требуются.

Ни подписи, ни печати.

Профессор прочитал записку и положил в ящик стола.

Крестова больше не приводили.

Через неделю Воронцов попытался выяснить, что произошло с его делом.

Рогов ответил уклончиво:

— Вопрос урегулирован.

— Кто и на каком основании его урегулировал?

— В установленном порядке.

— Он освобождён?

— Сведений об освобождении у меня нет.

— Осуждён?

— И об этом мне не сообщили.

— Жив?

Рогов взглянул на собеседника.

— Александр Николаевич, не задавайте вопросов, ответы на которые вам не нужны для работы.

Профессор впервые за всё время знакомства не нашёлся с ответом.

В декабре 1924 года произошло событие, заставившее его снова вспомнить о Крестове.

Воронцов получил письмо.

Конверт был без обратного адреса. Буквы на нём сбивались и налезали друг на друга; письмо, вероятно, составляли второпях.

Внутри находился небольшой лист бумаги.

Уважаемый Александр Николаевич.

Вы спрашивали, какое имя мне принадлежит.

Теперь я знаю ответ.

Никакое.

Крестов умер по документам. Миронов больше не существует по распоряжению. Мне выдали третье имя.

Я благодарен вам за то, что вы пытались разобраться. Но прошу больше не искать меня. Это опасно не только для меня.

Н. К.

Профессор прочитал письмо дважды.

Потом подошёл к окну.

Во дворе дети лепили снеговика. Один мальчик старательно прикреплял ему нос из моркови, другой пытался удержать на голове старое ведро.

Воронцов смотрел на них и думал о человеке, которого государство сначала объявило умершим, затем заставило жить под чужим именем, а теперь лишило и этого имени.

Он вернулся к столу.

Открыл чёрную тетрадь.

Декабрь 1924 года.

Дело Крестова — Миронова.

Государственная власть может изменить имя человека в документах, но не способна уничтожить его прошлое. Опасность начинается тогда, когда власть убеждает себя в обратном.

Он помолчал и добавил:

Необходимо установить, кто санкционирует подобные действия и на каком основании.

Эта запись стала началом его собственного расследования.

Пока ещё осторожного.

Пока ещё почти невинного.

Профессор не подозревал, что дело Крестова было лишь малой частью гораздо более сложной системы.

И что некоторые люди в государственном аппарате уже обсуждали возможность использовать его юридические заключения для придания этой системе устойчивой правовой формы.

За несколько дней до Нового года Воронцова снова пригласили в Управление делами.

На этот раз Рогов встретил его необычно приветливо.

— Александр Николаевич, есть хорошие новости.

— Надеюсь, не о повышении жалованья. Обычно после этого требуют вдвое больше работы.

— Вам предлагают постоянное сотрудничество.

— С каким учреждением?

— Пока с нашим аппаратом.

— А затем?

Рогов улыбнулся.

— Посмотрим.

Он положил перед профессором проект соглашения.

Воронцов прочитал первые два пункта.

Затем третий.

На четвёртом остановился.

— Здесь сказано, что я обязан соблюдать конфиденциальность всех поручений.

— Именно так.

— Даже если они противоречат закону?

Рогов устало выдохнул.

— Мы снова начинаем?

— Мы ещё не закончили.

Профессор взял карандаш.

— Я предлагаю уточнение: обязанность сохранять служебную тайну не препятствует сообщению о выявленных нарушениях в установленном порядке уполномоченным должностным лицам.

Рогов посмотрел на написанное.

— Вы хотите оставить себе право жаловаться?

— Я хочу оставить возможность исполнять обязанности юриста.

— Кому вы собираетесь жаловаться?

— Надеюсь, никому.

— Тогда зачем пункт?

— Потому что однажды он может понадобиться.

Рогов долго рассматривал поправку.

После долгой паузы Рогов согласился.

— Хорошо. Оставим.

Воронцов удивился.

— Без возражений?

— Не привыкайте.

Он подписал соглашение.

Рогов убрал документы в папку.

— Поздравляю, Александр Николаевич. Теперь вы официально привлечённый консультант.

— Звучит почти как обвинение.

— Возможно, со временем вы измените мнение.

— Возможно. Но для этого потребуется немало доказательств.

Рогов проводил его до двери.

Уже на пороге профессор обернулся.

— Михаил Аркадьевич, последний вопрос.

— Спрашивайте, Александр Николаевич.

— Кто принимал решение о моём привлечении?

На лице Рогова появилась улыбка.

— Человек, который очень не любит неподготовленных документов.

— Назовите его фамилию.

— Вы её знаете.

Воронцов ничего не сказал.

Рогов добавил:

— И ещё, Александр Николаевич. Не пытайтесь выяснить судьбу Крестова.

— Чем это объясняется?

— Потому что у вас теперь будут дела значительно важнее.

Профессор вышел.

Рогов вернулся за стол и открыл отдельную папку.

На её обложке стояла фамилия:

ВОРОНЦОВ А. Н.

Ниже — краткая характеристика:

Высокая квалификация в области государственного права. Политически неустойчив. Склонен к самостоятельным суждениям. Отказывается удостоверять выводы, которые считает юридически необоснованными.

Рогов перечитал последнюю строку.

Затем приписал от руки:

Использовать при подготовке документов особой важности. Замечания сохранять.

Он ещё не знал, что через двенадцать лет эта рекомендация приведёт профессора в комиссию по подготовке новой Конституции.

И что в 1937 году кто-то воспользуется его фамилией, чтобы обосновать решения, против которых Воронцов выступал с самого начала.

Но пока был только декабрь 1924 года.

Впереди лежали почти три десятилетия.

И профессор Александр Николаевич Воронцов всё ещё верил, что правильно составленный закон способен удержать власть от произвола.

* * *

Москва. Февраль 1925 года.

Профессор Александр Николаевич Воронцов впервые увидел выражение «особый порядок» в документе, где не было ни одного указания на то, чем этот порядок отличается от обычного.

Он обнаружил его на второй странице проекта постановления, доставленного из Управления делами.

«В случаях особой государственной необходимости допускается применение особого порядка рассмотрения соответствующих материалов».

Воронцов подчеркнул слово «особый» дважды.

Затем написал на полях:

«Какого именно?»

На следующей странице встретилось ещё одно замечательное положение:

«Решение, принятое в особом порядке, подлежит исполнению независимо от иных установленных процедур».

Профессор отложил карандаш.

— Превосходно, — произнёс он. — Осталось определить, что делать, если особый порядок противоречит самому себе.

За окном февральская Москва медленно освобождалась от ночного снега. Дворник с явным неудовольствием расчищал дорожку к подъезду. С крыши капало, хотя мороз ещё держался.

Воронцов работал над документом второй час.

В отличие от предыдущих поручений, этот проект был составлен профессионально. Формулировки выглядели аккуратными, ссылки на действующие нормы были точными, а последовательность положений — почти безупречной.

Именно это настораживало.

Небрежный документ выдавал ошибки составителя. Хорошо подготовленный мог скрывать намерение.

Профессор снова перечитал второй пункт.

Если принять его буквально, государственный орган получал право не соблюдать установленный порядок рассмотрения дела всякий раз, когда сам признавал обстоятельства особыми.

Никакого внешнего контроля не предусматривалось.

Никаких сроков.

Никакого перечня оснований.

И главное — не указывалось, кто вправе признать ситуацию исключительной.

Воронцов перевернул страницу.

В приложении находился список дел, к которым предполагалось применять новый порядок.

Среди них были дела о государственных преступлениях, нарушениях режима секретности и злоупотреблениях должностных лиц.

Последняя категория заставила его остановиться.

Злоупотребления должностных лиц.

Получалось, что учреждение, чьи сотрудники могли совершить нарушение, получало возможность самостоятельно определить порядок его рассмотрения.

Профессор закрыл папку.

— Это уже не исключение из закона, — сказал он вслух. — Это способ исключить закон из дела.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появилась Екатерина.

— Папа, к тебе опять пришли.

— Кто на этот раз?

— Мужчина в хорошем пальто. На этот раз без сопровождающих.

— Тогда, возможно, он действительно пришёл по делу.

В кабинет вошёл Михаил Аркадьевич Рогов.

— Доброе утро, Александр Николаевич.

— Для вас, вероятно. Вы ещё не читали того, что принесли мне вчера.

Рогов снял пальто и аккуратно повесил его на спинку стула.

— Уже ознакомились?

— Ознакомился.

— И каково ваше мнение?

— Вы хотите короткое или пригодное для служебного использования?

— Начнём с короткого.

— Нельзя.

Рогов отвёл глаза.

— А теперь пригодное.

— Садитесь.

Профессор раскрыл проект.

— Михаил Аркадьевич, кто подготовил этот документ?

— Специалисты заинтересованных учреждений.

— У них хорошая юридическая подготовка.

— Рад слышать.

— Не торопитесь радоваться. Это делает документ опаснее.

Рогов нахмурил брови.

— В чём опасность этой процедуры?

— Его составители прекрасно понимают разницу между полномочием и произволом. Поэтому нигде не предлагают прямо разрешить произвол. Они предлагают такую процедуру, при которой невозможно установить, где полномочие заканчивается.

Рогов взял проект.

— Вы преувеличиваете.

— Тогда назовите лицо, которое вправе признать дело подлежащим рассмотрению в особом порядке.

— Руководитель соответствующего органа.

— Где это написано?

Рогов просмотрел страницу.

— Предполагается.

— Право не должно строиться на предположениях о том, кто вправе ограничивать чужую свободу.

— Но нельзя предусмотреть каждую ситуацию.

— Каждую — нет. Основные условия — необходимо.

Рогов некоторое время молчал.

— Какие ограничения вы считаете необходимыми?

— Установить исчерпывающий перечень оснований. Определить уполномоченных должностных лиц. Предусмотреть письменное мотивированное решение. Ограничить срок действия исключительных мер.

— И всё?

— Нет. Обеспечить проверку законности.

Рогов усмехнулся.

— Последний пункт я уже слышал.

— И будете слышать всякий раз, когда мне предложат документ без него.

— Александр Николаевич, вы не учитываете политическую обстановку.

— Я учитываю, что политическая обстановка меняется чаще, чем последствия неправомерных решений.

— В стране продолжается борьба с противниками советской власти.

— Тогда особенно важно отличать противника от человека, которого кто-то назвал противником.

Рогов посмотрел на него с неожиданной серьёзностью.

— Вы полагаете, что государственные органы не способны отличить одно от другого?

— Полагаю, что способность ошибаться не исчезает вместе с получением служебного удостоверения.

Рогов приехал не только ради обсуждения проекта.

Это выяснилось после того, как профессор изложил основные замечания.

— Александр Николаевич, — сказал он, закрывая папку, — мне поручено предложить вам участие в одном совещании.

— По этому документу?

— Отчасти.

— Где именно?

— В Кремле.

Воронцов взглянул на собеседника поверх очков.

— Вы произнесли это так, словно предлагаете мне поездку на курорт.

— Разница действительно существует.

— На курорте обычно заранее сообщают условия проживания.

Рогов не улыбнулся.

— Совещание назначено на завтра. В одиннадцать часов.

— Кто будет присутствовать?

— Представители нескольких учреждений.

— Фамилии?

— Пока не располагаю окончательным списком.

— А кто председательствует?

— Узнаете на месте.

Профессор прислонился к спинке кресла.

— Михаил Аркадьевич, вы удивительно последовательно предлагаете мне принимать решения, не сообщая необходимых обстоятельств.

— Вы согласны?

— Сначала скажите, для чего я нужен.

Рогов не торопился с ответом.

— Есть разногласия между ведомствами. Одни считают, что особый порядок должен быть максимально широким. Другие опасаются, что это создаст трудности при последующем оформлении решений.

— И кому понадобился я?

— Тем, кто опасается трудностей.

— Значит, не для предотвращения нарушений, а для их правильного оформления?

— Вы опять приписываете людям намерения.

— Я всего лишь пытаюсь понять поручение.

Рогов поднялся из-за стола.

— Завтра в одиннадцать. Машина будет у подъезда в десять пятнадцать.

— Вы даже не дождались моего согласия.

— Вы ведь приедете?

Воронцов перелистнул проект и задержался на последнем пункте.

— Приеду. Но исключительно потому, что хочу узнать, кто придумал эту конструкцию.

— Надеюсь, вы не станете задавать этот вопрос на совещании.

— Тогда лучше предупредите составителя заранее.

Утром следующего дня профессор надел свой лучший костюм.

Екатерина встретила его в прихожей.

— Куда собрался?

— На совещание.

— В Кремль?

Воронцов остановился.

— Откуда ты знаешь?

— Вчера после ухода твоего посетителя звонили. Спрашивали, какой размер пропуска оформлять.

— Пропуска не имеют размера.

— Вот и я удивилась.

— Что ты ответила?

— Что у тебя достаточно большое самомнение, но на пропуск оно вряд ли поместится.

Профессор рассмеялся.

— Прекрасно. Теперь меня наверняка не пустят.

Екатерина поправила ему воротник.

— Папа, будь осторожен.

— Я еду обсуждать постановление.

— Именно поэтому.

Он хотел ответить шуткой, но передумал.

— Вернусь к обеду.

— Ты всегда так говоришь.

— И иногда даже выполняю.

Кремль встретил его не торжественностью, а порядком.

Проверка документов, пропуск, коридор, ожидание.

Воронцов давно заметил, что власть проявляется не столько в больших кабинетах, сколько в способности заставить человека ждать, не объясняя причины.

Его провели в небольшую приёмную.

Там уже находились трое мужчин.

Один читал газету. Второй просматривал бумаги. Третий стоял у окна и курил.

Через несколько минут вошла Софья Левицкая.

— Александр Николаевич.

— Софья Ильинична. Рад видеть знакомое лицо. Особенно в учреждении, где никто не считает нужным представляться.

Она улыбнулась.

— Сегодня будет непростое обсуждение.

— Мне уже сказали.

— Кто вам сказал?

— Никто конкретно. В этом здании, кажется, такая традиция.

Левицкая понизила голос:

— Вас пригласили по настоянию одного из участников.

— Кого?

— Этого мне не сообщили.

— Вы начинаете говорить как Рогов.

— Здесь это полезный навык.

Воронцов заметил у неё в руках папку.

— Вы тоже готовили замечания?

— Готовила. И замечаний оказалось немало.

— И каковы выводы?

— Проект следует ограничить.

— Значит, нас уже двое.

— В черновике — да. В окончательном тексте я не решилась.

— В чём разница?

— Я написала это в черновике. В окончательной редакции осталось: «Требуется дополнительное уточнение отдельных положений».

Профессор поднял глаза от документа.

— Вы сами изменили текст?

— Мне предложили.

— И вы согласились?

Левицкая не отвела взгляда.

— У меня двое детей, Александр Николаевич.

Воронцов не нашёл слов для ответа.

Она добавила:

— Я не оправдываюсь. Просто объясняю.

— Понимаю.

И действительно понимал.

Ему самому было пятьдесят два года. За плечами — прежняя служба, утраченная кафедра, жизнь в коммунальной квартире и дочь, которая зависела от его заработка значительно меньше, чем он хотел бы признавать.

Смелость не становилась дешевле оттого, что человек привык говорить о ней уверенно.

Дверь открылась.

— Товарищи, прошу.

Совещание проходило за длинным столом.

Председательствовал заместитель руководителя одного из правительственных подразделений — плотный мужчина по фамилии Артамонов. Рядом сидели представители заинтересованных ведомств.

Воронцов узнал Белова.

Тот заметил профессора и недовольно поджал губы.

Рогов расположился ближе к концу стола.

Артамонов открыл заседание без вступительных речей.

— Переходим к вопросу об особом порядке рассмотрения материалов. Проект разослан. Замечания получены. Необходимо определить окончательную редакцию.

Белов заговорил первым.

— Предлагаем принять документ в представленном виде. Дополнительные ограничения затруднят оперативную работу.

Один из участников спросил:

— А как быть с ведомственными разногласиями?

— Разрешать в рабочем порядке.

— Кто будет разрешать?

— Руководители соответствующих органов.

— А если они не договорятся?

Белов не счёл это препятствием.

— Вынесем вопрос выше.

Воронцов записал несколько слов.

Артамонов заметил это.

— Александр Николаевич, у вас имеются замечания?

— Имеются. Прежде всего к порядку утверждения.

— Излагайте.

Профессор открыл папку.

— Прежде всего необходимо определить, что именно предполагается считать особым порядком.

Белов нетерпеливо произнёс:

— Это указано в проекте.

— Нет. В проекте указано, что особый порядок применяется в особых обстоятельствах по особым основаниям. Но содержание всех трёх понятий оставлено на усмотрение исполнителя.