Государевы люди. Особое мнение

— Кто передал вам эти сведения?

— Источник мне не назвали.

— Что он собирается делать?

Семёнов не спешил с ответом.

— Сегодня утром направлен запрос о местонахождении Екатерины Александровны.

Воронцов медленно выпрямился.

— Для чего вас вызывали?

— Формально — для получения объяснений по материалам учителя Морозова.

— А фактически?

Молодой человек посмотрел на него.

— Я не знаю.

Профессор несколько секунд молчал.

Наконец он спросил:

— Морозов жив?

Семёнов подтвердил кивком.

— Да.

— Куда его перевели?

— Его перевели в Москву.

— По какому делу?

— О распространении сведений, признанных недостоверными.

Воронцов не отвёл взгляда.

— Значит, они хотят выяснить, кто сохранил записи Астахова.

Семёнов не подтвердил догадку и не опроверг её.

Но его молчание было достаточно выразительным.

Профессор медленно произнёс:

— Николай, мне необходимо срочно связаться с дочерью.

— Я понимаю.

— Вы можете помочь?

Семёнов огляделся, проверяя, не слышит ли их кто-нибудь.

— Не по службе.

— А как?

Молодой человек достал из кармана небольшой листок.

На нём был адрес.

— Здесь живёт человек, которому можно доверить письмо. Он отправит его без служебной почты.

Воронцов взял листок.

— Кто он?

— Мой старший брат.

Профессор посмотрел на Семёнова.

— Вы понимаете, что рискуете?

— Понимаю.

— Почему помогаете?

Молодой человек ответил после паузы:

— Потому что я слишком долго исполнял распоряжения, не спрашивая, что будет с людьми после исполнения.

Воронцов хотел что-то сказать, но Семёнов уже ушёл.

В тот вечер профессор впервые не смог сосредоточиться на работе.

Он сидел за столом, перед ним лежали проекты инструкций, записки и тетради.

Но мысли возвращались к Екатерине.

Он понимал, что её участие в переписывании исторических воспоминаний само по себе не доказывало никакого нарушения.

Однако теперь её имя могло появиться в материалах дела Морозова.

А значит, кто-то получал формальный повод вызвать её для объяснений.

Воронцов взял чистый лист.

Написал дочери короткое письмо.

«Катя, прошу тебя не предпринимать самостоятельных действий по материалам Морозова. Если тебя вызовут для объяснений, выясни, кто вызывает и по какому вопросу. Не уничтожай документы и не передавай их посторонним лицам. Немедленно сообщи мне. Я постараюсь приехать».

Он перечитал.

Приписал в конце:

«Не бойся говорить правду. Но не соглашайся с формулировками, которые не соответствуют тому, что тебе известно».

Потом написал ещё одну строку:

«Прости, что моя работа снова коснулась твоей жизни».

Воронцов долго смотрел на последнюю фразу.

Затем оставил её.

Запечатал письмо.

И впервые за всё время работы с государственными документами почувствовал, что цена его принципиальности стала совершенно конкретной.

Не служебное положение.

Не жалованье.

Не возможность участвовать в важных совещаниях.

А безопасность дочери.

На следующее утро он отправил письмо через человека, указанного Семёновым.

Затем вернулся домой и открыл вторую тетрадь.

Август 1925 года.

Предложен новый порядок предварительного согласования юридических заключений. Возразил. Ордынцев согласился рассмотреть альтернативу с сохранением самостоятельного особого мнения.

Ниже записал:

«Получены сведения о возможном интересе Грановского к Екатерине и материалам Морозова. Требуется проверка. Нельзя допускать, чтобы семейные обстоятельства использовались для воздействия на содержание заключений».

Он прервал запись.

Он задумался над последними словами.

И добавил:

«Но нельзя также делать вид, что семейных обстоятельств не существует».

Воронцов захлопнул тетрадь и отложил её.

За окном шёл дождь.

Он долго сидел неподвижно.

Потом достал из ящика фотографию Екатерины, сделанную ещё до её отъезда.

На снимке она улыбалась, стоя возле университетского здания.

Профессор посмотрел на фотографию и впервые всерьёз задумался о том, что однажды ему, возможно, придётся выбирать между правом и человеком.

Не между законом и беззаконием.

Не между службой и совестью.

А между двумя обязанностями, каждая из которых будет требовать от него поступить по-разному.

И никакое юридическое заключение не подскажет, какую из них следует исполнить первой.

* * *

Москва. Сентябрь 1925 года.

Письмо от Екатерины пришло в среду.

Воронцов узнал её почерк ещё до того, как разрезал конверт. Дочь всегда писала крупно, слегка наклоняя буквы вправо. В гимназии за такой почерк её хвалили, а преподаватель чистописания однажды заметил, что барышня Воронцова слишком уверенно ведёт перо.

Профессор тогда ответил, что уверенность в собственном почерке — не самый опасный недостаток молодого человека.

Теперь он смотрел на конверт и не торопился его открывать.

Последние две недели он ждал известий из Тверской губернии с тревогой, которую старательно скрывал даже от самого себя.

В письме было всего несколько строк.

«Папа, у меня всё в порядке. В школу приходили двое. Спрашивали о Морозове, его записях и о тебе. Я ответила только на то, что знала сама. Никаких бумаг не подписывала.

Директор говорит, что Алексея Дмитриевича скоро отпустят. Не знаю, можно ли ему верить.

Очень прошу тебя не приезжать. Здесь и без того слишком много внимания к нашей семье.

Катя».

Воронцов перечитал письмо.

Потом ещё раз.

Особенно его заинтересовали слова «и о тебе».

Он достал чистый лист и записал три вопроса.

Кто приходил?

Что именно спрашивали?

Откуда им стало известно о его участии в деле Морозова?

На первые два вопроса Екатерина могла ответить. На третий, вероятно, нет.

Профессор убрал письмо в ящик.

Затем взял телефонную трубку и попросил соединить его с Управлением делами.

— Михаила Аркадьевича Рогова, пожалуйста.

После долгого ожидания ему ответили, что Рогов отсутствует.

— Когда будет?

— Неизвестно.

— Он в командировке?

— Сведений нет.

Разговор закончился; Воронцов повесил трубку.

С Михаилом Аркадьевичем подобное происходило уже не впервые. После истории с Крестовым его то отправляли в командировку, то отстраняли от отдельных поручений, то снова привлекали к работе.

Но теперь профессор хотел поговорить именно с ним.

Не с Ордынцевым.

Не с Грановским.

И даже не с Левицкой.

Рогов слишком многое знал о первоначальном деле Крестова, чтобы считать нынешние события случайным совпадением.

В тот же день Воронцов получил служебное приглашение.

Ему предлагалось явиться на совещание по вопросу об ответственности должностных лиц за исполнение неправомерных распоряжений.

Профессор прочитал название дважды.

Тема была близка к его недавней работе.

Он как раз подготовил проект порядка оформления юридических разногласий. Согласно его предложению, государственное учреждение должно было сохранять первоначальное заключение консультанта даже в том случае, если руководитель принимал решение вопреки изложенным возражениям.

Но в приглашении говорилось о другом.

Об ответственности исполнителей.

Воронцов задержал взгляд на фамилию председательствующего.

Борис Леонидович Грановский.

— Вот как, — произнёс профессор.

Он положил приглашение на стол.

Потом достал проект своего заключения и внимательно перечитал раздел, посвящённый распределению ответственности между руководителем и подчинённым.

Там находилась фраза:

«Лицо, исполнившее распоряжение, не освобождается от ответственности за собственные противоправные действия исключительно вследствие подчинённого служебного положения».

Фраза была правильной.

Но профессор внезапно увидел, насколько опасной она могла стать, если её вырвать из общего текста.

Ведь несколькими строками ниже он писал, что ответственность исполнителя зависит от характера распоряжения, содержания его обязанностей, возможности установить неправомерность действий и обстоятельств исполнения.

Без этих условий первоначальное положение превращалось в удобный способ возлагать всю вину на нижестоящего служащего.

Карандаш оказался в руке Воронцова.

Обвёл оба абзаца.

На полях написал:

«Не разделять при цитировании».

Совещание состоялось в небольшом зале на втором этаже.

За столом сидели Грановский, Левицкая, несколько незнакомых сотрудников и молодой секретарь, который приготовился вести протокол.

Воронцов вошёл последним.

— Александр Николаевич, — приветствовал его Грановский, — рад, что вы нашли время.

— В приглашении было указано, что моё присутствие необходимо.

— И совершенно справедливо.

Профессор сел рядом с Левицкой.

Она тихо произнесла:

— Будьте внимательны к формулировкам.

— Обычно я этим и занимаюсь.

— Сегодня особенно.

Воронцов повернул голову в её сторону.

Но Грановский уже открыл совещание.

— Товарищи, перед нами возник вопрос практического значения. В ряде учреждений обнаружены нарушения порядка оформления документов. Некоторые распоряжения исполнялись с отступлением от установленных правил. Необходимо определить, кто несёт ответственность за подобные действия.

Он сделал паузу.

— В частности, возникает вопрос о служащих, которые ссылались на указания руководства.

Воронцов слушал молча.

Первые выступления были обычными.

Один сотрудник говорил о дисциплине.

Другой — о необходимости проверять полномочия лиц, отдающих распоряжения.

Третий утверждал, что служащий обязан выполнять поручение начальника, поскольку иначе государственный аппарат утратит управляемость.

Затем Грановский обратился к профессору.

— Александр Николаевич, в вашем заключении имеется положение о том, что исполнение приказа не всегда освобождает от ответственности.

— Имеется.

— Вы подтверждаете его?

— Подтверждаю.

— Даже если распоряжение поступило от вышестоящего органа?

— Необходимо знать обстоятельства.

— Предположим, распоряжение оказалось незаконным.

— Тогда прежде всего следует установить, кто его отдал, кто оформил и каким образом оно было исполнено.

Грановский кивнул.

— Но исполнитель тоже может отвечать?

— Может.

— Благодарю.

Он повернулся к секретарю.

— Прошу занести в протокол: профессор Воронцов подтвердил возможность привлечения исполнителей к ответственности за исполнение незаконных распоряжений.

— Одну минуту, — сказал профессор.

Секретарь остановился.

— Формулировка неполная.

Грановский посмотрел на него.

— В чём именно?

— Она не отражает условий, при которых возникает ответственность.

— Мы уточним их позднее.

— Тогда и мой вывод следует записать позднее.

Собеседники обменялись взглядами, но никто не возразил.

Грановский медленно положил карандаш.

— Александр Николаевич, вы оспариваете собственное заключение?

— Нет. Я возражаю против его сокращения.

— Разница невелика.

— В данном случае она определяет, кого вы собираетесь признать виновным.

Левицкая подняла глаза от бумаг.

Грановский несколько секунд смотрел на профессора.

— Хорошо. Изложите вашу позицию полностью.

Воронцов повернулся к секретарю.

— Запишите, пожалуйста. Ответственность исполнителя должна определяться с учётом содержания распоряжения, характера допущенного нарушения, служебных обязанностей лица и фактической возможности установить неправомерность предписанных действий. При этом ответственность исполнителя не устраняет необходимости проверки действий лица, отдавшего распоряжение.

Секретарь быстро записывал.

— Последнее предложение повторите.

Воронцов повторил.

Грановский откинулся на спинку кресла.

— Вы предлагаете привлекать к ответственности руководителей?

— Я предлагаю не исключать их из числа лиц, действия которых подлежат проверке.

— Даже если руководитель действовал в интересах государства?

— Интерес государства не определяется одним лишь утверждением руководителя о том, что он действовал в этих интересах.

На лице Грановского появилась улыбка.

— Вы снова возвращаетесь к старому спору.

— Возможно. Но вопрос сегодня поставили вы.

После перерыва участникам раздали материалы конкретного дела.

Фамилии были заменены инициалами.

Речь шла о сотруднике канцелярии, который внёс в служебный журнал сведения о распоряжении, фактически составленном позднее указанной даты.

Сотрудник утверждал, что действовал по указанию начальника.

Начальник отрицал, что давал такое поручение.

Подлинник распоряжения отсутствовал.

Сохранилась только копия.

Воронцов прочитал описание.

Затем перевернул страницу.

Номер регистрационной записи был знаком.

Он открыл свою записную книжку.

Сравнил цифры.

Совпали.

Это было дело о распоряжении, которым в сентябре 1921 года изменили личность Николая Крестова.

Профессор медленно поднял голову.

Грановский наблюдал за ним.

— Что-нибудь неясно, Александр Николаевич?

— Напротив. Некоторые обстоятельства стали понятнее.

— Прекрасно.

— Почему участникам совещания не сообщили, что речь идёт о деле, в котором я уже давал заключение?

Грановский развёл руками.

— Мы рассматриваем общий вопрос.

— Тогда зачем приложили конкретные материалы?

— Для наглядности.

— В таком случае наглядность получилась избирательной.

Профессор поднял лист.

— Здесь сказано, что служащий внёс запись задним числом. Но не указано, по чьему распоряжению составлялся сам документ. Не приведены сведения о полномочиях лица, подпись которого воспроизведена на копии. И совершенно отсутствует объяснение, почему потребовалось объявить живого гражданина умершим.

Один из сотрудников удивлённо поднял голову.

— О каком гражданине вы говорите?

Грановский одёрнул его:

— Александр Николаевич, прошу не выходить за пределы рассматриваемого вопроса.

— Я нахожусь точно в его пределах.

— Мы не обсуждаем обстоятельства специальной операции.

— Но вы предлагаете определить ответственность за оформление её документов.

Грановский посмотрел на секретаря.

— Сделаем перерыв.

— Прежде чем объявить перерыв, — сказал Воронцов, — прошу внести в протокол, что представленные материалы не позволяют установить распределение ответственности между составителем распоряжения, лицом, отдавшим указание, и служащим, внёсшим регистрационную запись.

Грановский сжал губы.

— Ваше замечание будет отражено.

— Дословно.

— Хорошо. Дословно.

В коридоре Левицкая догнала профессора.

— Александр Николаевич, вы узнали дело?

— Узнал.

— Я боялась, что узнаете.

Он осёкся.

— Софья Ильинична, кто подготовил материалы?

— Грановский.

— А кто распорядился провести совещание?

Она посмотрела по сторонам.

— Формально — его учреждение.

— А фактически?

— Не знаю.

Профессор выдержал паузу.

— Вы ведь понимаете, что происходит?

— Думаю, да.

— Они пытаются возложить ответственность за подложное распоряжение на служащего канцелярии.

Левицкая молча согласилась.

— Если это удастся, вопрос о том, кто приказал изменить документы Крестова, можно будет считать закрытым.

— А самого Крестова?

— Его положение останется прежним.

У Воронцова возникло нехорошее предчувствие.

— Он жив?

— По последним сведениям — да.

— Где находится?

— Этого мне не сообщили.

Воронцов остановился у окна.

На улице рабочие разгружали ящики с бумагой. Один из них уронил пачку, и листы рассыпались по мокрой мостовой.

— Софья Ильинична, — сказал профессор, — кто этот служащий?

Она не ответила.

— Тот, которого предлагают признать виновным.

Левицкая опустила взгляд.

— Его фамилия Зорин.

— Имя?

— Андрей Фёдорович.

— Андрей Фёдорович жив?

— Жив.

— На свободе?

— Пока.

Воронцов повернулся.

— Почему «пока»?

— Потому что заключение сегодняшнего совещания может стать основанием для дальнейших действий.

— Тогда мне необходимо поговорить с ним.

Левицкая ответила движением головы.

— Не думаю, что вам позволят.

— Я не спрашивал, позволят ли.

— Александр Николаевич, вы не можете бесконечно вмешиваться в каждое дело.

— В каждое — нет. Но в этом я уже участвую.

Она посмотрела на него с усталостью.

— Иногда мне кажется, что вы специально выбираете самые опасные вопросы.

— Нет. Я выбираю те, на которые мне предлагают отвечать.

После совещания профессор не вернулся домой.

Он отправился в старое здание одного из московских учреждений, где, согласно материалам дела, работал Андрей Зорин.

В канцелярии ему сообщили, что Зорин уволен.

— Когда его уволили?

— На прошлой неделе.

— За что именно?

— За нарушение служебной дисциплины.

— Можно ознакомиться с приказом?

Сотрудница за столом посмотрела на удостоверение профессора.

— У вас есть разрешение?

— Нет, разрешения у меня нет.

— Тогда не могу.

Воронцов убрал удостоверение.

— А личный адрес Зорина вы сообщить можете?

— Нет, личный адрес я сообщить не могу.

Он уже собирался уходить, когда женщина тихо произнесла:

— Александр Николаевич.

Профессор прервал шаг.

— Да?

Она посмотрела на дверь.

— Зорин приходил вчера.

— Что ему понадобилось?

— Просил выдать копию приказа об увольнении.

— Выдали?

— Нет. Сказали, что документ ещё не оформлен окончательно.

— Но вы только что сообщили, что он уволен.

Женщина покраснела.

— Я говорю то, что мне велено.

Воронцов некоторое время смотрел на неё.

— Понимаю. А вы знаете, где он живёт?

Она взяла лист бумаги.

Быстро написала адрес.

— Я ничего вам не сообщала.

Профессор сложил лист.

— Разумеется.

Андрей Фёдорович Зорин жил в комнате на окраине Москвы.

Ему было около сорока пяти лет. Невысокий, с редкими волосами и аккуратной бородкой, он производил впечатление человека, привыкшего выполнять поручения без лишних вопросов.

Когда Воронцов представился, Зорин побледнел.

— Вы из комиссии?

— Нет. Я профессор права.

— Тогда что вам здесь нужно?

— Хочу выяснить обстоятельства распоряжения, оформленного в сентябре 1921 года.

Зорин несколько секунд молчал.

Потом отступил от двери.

— Входите.

Комната была тесной.

У стены стояла железная кровать. На столе лежали бухгалтерские книги, пачка квитанций и детская деревянная игрушка.

Из-за занавески выглянула девочка лет семи.

— Папа, кто пришёл?

— Иди к маме, Таня.

Девочка исчезла.

Зорин предложил профессору стул.

— Я уже всё объяснял.

— Кому вы уже объясняли?

— Следователю. Начальству. Теперь ещё комиссии.

— Мне ничего объяснять не нужно, если вы не хотите.

Зорин удивился.

— Тогда зачем вы здесь?

— Потому что сегодня обсуждали вопрос о вашей ответственности. И я обнаружил, что в материалах отсутствуют важные обстоятельства.

Зорин опустился на кровать.

— Какие вопросы у вас остались?

— Кто приказал внести запись задним числом?

На его лице мелькнула усмешка.

— Я это уже говорил.

— Кому?

— Всем.

— И что отвечали?

— Что начальник такого распоряжения не давал.

— А давал?

Зорин посмотрел на дверь.

— Да.

— Вы слышали приказ лично?

— Нет, лично приказа я не слышал.

Лицо Воронцова помрачнело.

— Тогда откуда знаете?

— Мне передали бумагу с резолюцией.

— Кто передал?

— Заведующий канцелярией.

— Как фамилия заведующего?

Зорин замолчал.

— Андрей Фёдорович, — сказал профессор, — я не следователь. Но если вы утверждаете, что действовали по распоряжению, необходимо установить, существовало ли оно.

Зорин встал.

Подошёл к шкафу.

Достал коробку из-под обуви.

Внутри лежали старые служебные бумаги, квитанции и несколько конвертов.

Он вынул небольшой лист.

— Вот.

Воронцов взял его.

Это была записка, написанная карандашом.

«Зорину. Зарегистрировать распоряжение № 41/О числом 16 сентября. Основание — указание заведующего. Исполнить без задержки».

Подпись отсутствовала.

Но в верхнем углу стоял штамп канцелярии.

Профессор внимательно изучил лист.

— Откуда он у вас?

— Мне передали вместе с распоряжением.

— Почему сохранили?

Зорин посмотрел на него.

— Потому что дата была неправильная.

— Вы это понимали?

— Конечно. Документ принесли позже.

— Когда принесли?

— В октябре.

— Вы возражали?

— Сказал заведующему, что нельзя регистрировать октябрьскую бумагу сентябрём.

— Что он ответил?

Зорин усмехнулся без веселья.

— Спросил, давно ли я работаю в канцелярии.

— Что вы ответили?

— Я сказал, что с девятнадцатого года.

— А он?

— Ответил, что за шесть лет пора научиться исполнять поручения.

Воронцов положил записку на стол.

— Вы сделали запись?

— Сделал.

— Понимали, что она не соответствует действительной дате?

— Понимал.

Профессор помолчал.

Это было важное признание.

Зорин действительно совершил действие, которое не могло считаться правильным только потому, что ему приказали.

Но теперь следовало выяснить, почему именно его пытались сделать единственным виновным.

— Андрей Фёдорович, вы знали, что распоряжение касается изменения личности гражданина?

— Нет.

— Совсем?

— В документе было указано только, что требуется оформить перевод сотрудника на особое положение. Фамилия стояла сокращённо.

— Вы видели подпись?

— Подпись видел.

— Знали, что указанное лицо уже не занимало должность?

— Нет. Я работал в другой канцелярии. О переводах начальства меня не уведомляли.

— Когда узнали?

— Недавно. На допросе.

Профессор ещё раз прочёл записку.

— Вы передавали её следователю?

Зорин покачал головой.

— Нет.

— Почему вы так решили?

— Потому что он спрашивал только, признаю ли я, что внёс запись задним числом.

— А вы?

— Признал.

— И всё?

Зорин сжал руки.

— Он сказал, что остальные обстоятельства значения не имеют.

Профессор внимательно посмотрел на него.

— Имеют.

Зорин поднял голову.

— Вы можете это доказать?

— Я могу изложить, почему их необходимо проверить.

— А это поможет?

Воронцов не стал обещать.

— Не знаю.

Из-за занавески донёсся детский кашель.

Зорин обернулся.

— У меня жена и двое детей, Александр Николаевич. Я не пытаюсь сделать вид, что поступил правильно. Но я не придумывал этот документ. Не решал, кого объявлять умершим. Мне принесли бумагу и приказали поставить запись.

Профессор слушал, не перебивая.

— Я виноват, что согласился, — продолжил Зорин. — Но ведь не один я виноват?

Воронцов признал, что вина не ограничивалась одним Зориным.

— Именно это и требуется установить.

На следующий день профессор подготовил отдельное заключение.

В отличие от прежних документов, оно касалось не только права.

Он подробно изложил фактические обстоятельства, которые необходимо было проверить.

Существование записки с указанием зарегистрировать распоряжение задним числом.

Дату фактического поступления документа.

Полномочия лица, указанного в качестве подписавшего.

Содержание сведений, доступных Зорину в момент исполнения.

Роль заведующего канцелярией.

И наконец — происхождение самого распоряжения о смене личности Крестова.

Воронцов сознательно не предлагал освободить Зорина от всякой ответственности.

Тот признавал, что внёс заведомо неправильную дату.

Профессор не собирался отрицать этот факт.

Но и признать Зорина единственным виновным он не мог.

В заключении говорилось:

«Установление нарушения со стороны исполнителя не исключает необходимости проверки действий лиц, подготовивших распоряжение, определивших порядок его оформления и потребовавших внесения недостоверных сведений. Ограничение проверки действиями одного служащего при наличии указаний на участие других лиц не позволяет дать полную правовую оценку происшедшему».