Государевы люди. Особое мнение

Воронцов поставил подпись.

Затем приложил копию записки, полученной от Зорина.

Подлинник оставил у самого служащего, посоветовав хранить его отдельно от прочих бумаг.

После этого отправился к Ордынцеву.

Ордынцев принял его не сразу.

Профессору пришлось ждать почти час.

Наконец дверь открылась.

— Александр Николаевич, проходите.

На столе лежали несколько папок.

Ордынцев выглядел усталым.

— Мне сообщили о вашем вчерашнем визите к Зорину.

— Быстро сообщили.

— Вы ведь не думали, что это останется незамеченным?

— Надеялся, что заметят содержание моего заключения.

Ордынцев протянул руку.

— Покажите.

Он читал внимательно.

На середине документа остановился.

— Вы подтверждаете, что Зорин сознательно внёс неправильную дату?

— Подтверждаю.

— Тогда в чём разногласие?

— В том, что его предлагают сделать единственным виновным.

Ордынцев перелистнул страницу.

— А вы считаете, что виновны другие?

— Я считаю, что их действия не проверены.

— Назовите конкретно.

— Заведующий канцелярией, передавший распоряжение. Лицо, поручившее оформить его задним числом. Составитель документа. И тот, кто распорядился изменить сведения о личности Крестова.

Ордынцев задержал взгляд на профессоре.

— Последний вопрос выходит далеко за пределы дела Зорина.

— Именно поэтому его и пытаются исключить.

— Вы обвиняете Грановского?

— Я указываю на неполноту материалов, подготовленных под его руководством.

Ордынцев убрал документы в папку.

— Александр Николаевич, вы понимаете, что дело может затронуть несколько учреждений?

— Понимаю.

— И людей, которые сейчас занимают ответственные должности?

— И это тоже.

— И что проверка документов четырёхлетней давности способна вызвать серьёзные последствия?

— Поэтому она должна быть тщательной.

Ордынцев не сразу ответил.

Ордынцев задал встречный вопрос:

— А если выяснится, что распоряжение действительно было дано по государственной необходимости?

Профессор повернул к нему голову.

— Тогда следует установить, кем, на каком основании и в каких пределах.

— Вы всё сводите к полномочиям.

— Потому что без них государственная необходимость превращается в личное усмотрение.

Ордынцев вздохнул.

— Вы знаете, что Грановский предлагает?

— Нет.

— Закончить проверку на Зорине. Признать нарушение порядка регистрации, применить к нему соответствующие меры и закрыть вопрос.

— А Крестов?

— Отдельное дело.

— А подложная подпись?

— Отдельный вопрос.

— А приказ об изменении личности?

— Тоже отдельный.

Воронцов медленно покачал головой.

— Виктор Сергеевич, это не четыре отдельных вопроса. Это последовательные действия, связанные одним документом.

Ордынцев встал и подошёл к окну.

— Иногда удобнее разделить вопросы.

— Для кого?

— Для учреждения.

— Но не для установления обстоятельств.

Ордынцев обернулся.

— Вы предлагаете начать проверку всей цепочки?

— Предлагаю проверить всю цепочку.

— И готовы подписать такое предложение?

— Уже подписал.

Профессор указал на последнюю страницу.

Ордынцев посмотрел на неё.

Потом неожиданно спросил:

— А если проверка установит, что вы сами допустили ошибку в одном из прежних заключений?

Воронцов ответил без колебаний:

— Тогда её следует исправить.

— Даже если это поставит под сомнение ваши предыдущие выводы?

— Именно для этого и существует проверка.

Ордынцев долго молчал.

Наконец вернулся к столу.

— Хорошо. Я распоряжусь не завершать дело Зорина до изучения дополнительных материалов.

Воронцов почувствовал облегчение.

— Благодарю.

— Но у меня будет условие.

— Какое именно условие?

— Вы больше не станете самостоятельно разыскивать участников этого дела.

Лицо профессора стало суровее.

— Что изменилось?

— Потому что ваши действия уже привлекли слишком много внимания.

— Чьего?

— Не заставляйте меня повторять очевидное.

— Виктор Сергеевич…

— Александр Николаевич, — перебил Ордынцев, — я сейчас пытаюсь добиться того, чтобы документы проверили, а не спрятали окончательно. Если вы будете ходить по квартирам и собирать свидетельства, некоторые решат, что вы ведёте собственное расследование против государственных органов.

— Я выясняю обстоятельства, необходимые для заключения.

— Я понимаю. Но не все захотят понимать.

Профессор обдумал возражение собеседника.

— Вы предлагаете прекратить всякую работу?

— Нет. Передайте материалы официально. Сохраните копии. И дайте нам время.

Воронцов повернулся к собеседнику.

— Сколько?

— Две недели.

— После этого?

— Я сообщу результат.

Профессор медленно кивнул.

— Жду вашего сообщения.

Он не был уверен, что поступает правильно.

Но понимал: продолжая действовать в одиночку, он мог поставить под угрозу не только себя, но и Зорина, Левицкую, Семёнова и Екатерину.

Вечером Воронцов получил неожиданного посетителя.

Это был Рогов.

Он вошёл без обычной уверенности, снял пальто и долго стоял посреди кабинета.

— Михаил Аркадьевич, — сказал профессор, — я уже начал думать, что вы исчезли окончательно.

— Не окончательно.

— Чай?

— Нет, благодарю.

Рогов сел.

Некоторое время молчал.

Потом произнёс:

— Вы были у Зорина.

— Был.

— И у Ордынцева.

— И к Ордынцеву заходил.

— Вы не представляете, насколько опасную историю затронули.

Профессор внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы говорили это и раньше.

— Раньше я не знал всего.

— А теперь знаете?

Рогов выдержал паузу.

— Больше, чем хотел бы.

Профессор подался вперёд.

— Тогда расскажите.

Рогов бросил взгляд на дверь.

— Крестов в двадцать первом году работал не только под чужим именем.

Воронцов поднял голову от бумаг.

— Что вы имеете в виду?

— Он участвовал в подготовке материалов по одному старому делу. Там были документы, которые не должны были попасть в обычное делопроизводство.

— Какие это были документы?

— Сведения о распоряжениях, отданных в годы Гражданской войны.

— Кто отдавал эти распоряжения?

Рогов отрицательно качнул головой.

— Я не могу назвать фамилии.

— Зачем же вы пришли, если не можете назвать имён?

— Предупредить.

Воронцов устало откинулся в кресле.

— Михаил Аркадьевич, меня предупреждают уже почти год. Но всякий раз оказывается, что предупреждение не содержит главного.

Рогов повернулся к нему.

— Главное состоит в том, что Крестова объявили умершим не только для того, чтобы скрыть его дальнейшую работу.

Профессор не перебивал.

— Его смерть позволяла исключить из официального учёта человека, который знал происхождение определённых документов.

— То есть его хотели скрыть от возможных проверок?

— Именно от проверок.

— Но он продолжал работать.

— Под другим именем.

— И затем обнаружил документы, противоречащие материалам следствия.

Рогов подтвердил кивком.

— Противоречия оказались существенными.

Воронцов некоторое время размышлял.

— Получается, Крестов оказался опасен дважды.

— В каком смысле?

— Сначала потому, что знал происхождение старых документов. Затем потому, что начал проверять новые.

Рогов посмотрел на профессора с усталой печалью.

— Вы очень быстро понимаете то, чего лучше бы не понимать.

— Михаил Аркадьевич, кто распорядился объявить его умершим?

Рогов опустил глаза.

— Я не знаю точно.

— Но предполагаете?

— Да.

— И?

— Если назову фамилию, вы захотите проверить.

— Разумеется.

— А я пришёл не для того, чтобы отправить вас на смерть.

Воронцов долго смотрел на него.

— Значит, вы предлагаете оставить всё как есть?

— Я предлагаю сохранить людей, которых ещё можно сохранить.

— Кого именно?

— Зорина. Семёнова. Вашу дочь.

При упоминании Екатерины профессор выпрямился.

— Что с ней?

— Пока ничего.

— Что значит «пока»?

Рогов задумался.

— Грановский хотел получить её объяснения по материалам Морозова. Ордынцев распорядился не предпринимать никаких действий без дополнительного согласования.

Воронцов почувствовал, как напряжение немного ослабло.

— Значит, Виктор Сергеевич вмешался?

— Вмешался.

— Что заставило его вмешаться?

— Потому что не считает допустимым использовать родственников консультанта для воздействия на его работу.

Профессор посмотрел на Рогова.

— Вы действительно можете это гарантировать?

— В данном случае — да.

Рогов встал, давая понять, что беседа подходит к концу.

— Александр Николаевич, вы можете продолжать писать заключения. Можете добиваться проверки документов. Но не пытайтесь в одиночку выяснить всё, что произошло в двадцать первом году.

— Чем опасна такая проверка?

Рогов остановился у двери.

— Потому что тогда придётся проверять не только распоряжение о Крестове.

— А что ещё?

Рогов долго молчал.

Потом ответил:

— То, как вообще оформлялись некоторые решения того времени.

И вышел.

После его ухода Воронцов долго сидел за столом.

Теперь дело Крестова выглядело иначе.

Он начинал с вопроса о личности человека.

Потом обнаружил подложные документы.

Затем выяснил, что ответственность за их оформление пытаются возложить на одного служащего.

А теперь оказалось, что само распоряжение могло быть частью более широкой истории, связанной с документами времён Гражданской войны.

Профессор достал тетрадь.

Он отметил:

«Сентябрь 1925 года. Дело Зорина показывает опасность искусственного ограничения проверки действиями одного исполнителя. Установленное нарушение не должно использоваться для освобождения от проверки лиц, определивших содержание распоряжения».

Он отложил перо.

Потом добавил:

«Необходимо различать ответственность за собственное действие и ответственность за решение, которое это действие вызвало. Первая не заменяет вторую».

Воронцов перечитал запись.

И впервые за долгое время почувствовал, что сформулировал не только юридическое положение, но и ответ на вопрос, который мучил его с начала работы.

Государственный аппарат состоял из людей, каждый из которых выполнял определённую часть общего решения.

Один составлял проект.

Другой согласовывал.

Третий подписывал.

Четвёртый регистрировал.

Пятый исполнял.

И если результат оказывался незаконным, каждый мог указать на другого.

Но это не означало, что ответственность исчезала.

Она лишь распределялась между действиями, которые необходимо было установить.

Профессор сомкнул обложки тетради.

На столе лежало письмо Екатерины.

Он взял его и перечитал.

Затем достал чистый лист.

Написал дочери:

«Катя, я получил твоё письмо. Рад, что ты в порядке. Пока не приезжай в Москву без необходимости. По делу Морозова предпринимаются меры, но окончательного результата ещё нет.

Ты спрашивала, почему я продолжаю эту работу. Сегодня я, кажется, понял ответ немного лучше.

Когда решение причиняет вред, недостаточно найти одного человека, который поставил последнюю подпись. Нужно выяснить, кто принял решение, кто придал ему форму и кто мог предотвратить последствия.

Это трудно. Иногда почти невозможно. Но иначе мы будем бесконечно наказывать тех, кто оказался ближе всего к бумаге, и оставлять без ответа вопрос о тех, кто её написал».

Он отложил перо, перечитал написанное.

Потом дописал:

«Береги себя. Я очень тебя люблю».

Через двенадцать дней Ордынцев выполнил обещание.

Воронцов получил официальное уведомление.

Проверка действий Зорина продолжалась.

Материалы о происхождении распоряжения № 41/О выделили для дополнительного изучения.

Вопрос о привлечении Зорина к ответственности до завершения проверки не решался.

Профессор прочитал уведомление с осторожным удовлетворением.

Это ещё не означало, что истина будет установлена.

Но по крайней мере дело не закрыли на первом удобном виновном.

Он положил документ в папку.

Затем заметил приложенный лист.

На нём стояла короткая служебная отметка:

«При дополнительной проверке установлено, что распоряжение № 41/О связано с материалами, ранее изъятыми из обычного делопроизводства. Дальнейшее рассмотрение поручено специальной комиссии».

Ниже была дата.

И подпись председателя комиссии.

Воронцов внимательно прочитал фамилию.

Б. Л. Грановский.

Профессор не спеша отложил лист.

Он добился проверки всей цепочки документов.

Но возглавить её поручили человеку, который ещё недавно предлагал ограничить ответственность одним Зориным.

Воронцов взял телефонную трубку.

Попросил соединить с Ордынцевым.

Когда тот ответил, профессор произнёс:

— Виктор Сергеевич, благодарю за уведомление. У меня один вопрос.

— Я вас слушаю, Александр Николаевич.

— Почему проверку происхождения распоряжения поручили Грановскому?

На другом конце провода наступила пауза.

Затем Ордынцев ответил:

— Потому что именно его учреждение располагает необходимыми материалами.

— Но он уже высказывал позицию по этому делу.

— Мне известно, что он уже участвовал в этом деле.

— И вы не считаете это препятствием?

Ордынцев дал собеседнику время обдумать сказанное.

— Александр Николаевич, я добился того, чтобы проверка вообще состоялась.

— Я ценю, что вам удалось добиться проверки.

— Теперь нам придётся следить за тем, как она будет проведена.

Профессор посмотрел на лежавшее перед ним уведомление.

— Кто будет следить?

— В том числе вы.

Воронцов медленно выпрямился.

— Какую роль мне отвели?

— Независимого юридического консультанта комиссии.

— Грановский согласился?

Ордынцев ответил не сразу.

— Его согласия не спрашивали.

Профессор посмотрел на окно.

За стеклом ветер гнал по двору жёлтые листья.

— Когда первое заседание?

— В понедельник.

— Какие материалы мне предоставят?

— Все, которые комиссия сочтёт относящимися к вопросу.

— Этого недостаточно.

Ордынцев устало вздохнул.

— Александр Николаевич…

— Мне необходим перечень всех материалов, включая те, доступ к которым будет ограничен. Иначе невозможно установить, что именно осталось за пределами проверки.

На другом конце провода послышался короткий смешок.

— Я так и знал, что вы начнёте с этого.

— С чего же ещё?

— Хорошо. Подготовьте письменное требование.

— Подготовлю сегодня.

Воронцов опустил трубку на рычаг.

Он ещё не знал, что в перечне материалов комиссии обнаружится документ, составленный за несколько месяцев до официального появления распоряжения № 41/О.

И что в этом документе будет стоять фамилия человека, которого профессор считал погибшим в годы Гражданской войны.

Человека, чья подпись когда-то встречалась ему в бумагах сенатора Белозерского.

Глава 3. Старое дело

Москва. Октябрь 1925 года.

В первый день работы комиссии Воронцов обнаружил, что в описи отсутствует один документ.

Это не было случайной ошибкой переписчика. Между листами сорок восьмым и пятидесятым стояла аккуратная запись: «Материал изъят по распоряжению председателя комиссии». Ни даты изъятия, ни номера распоряжения не указывалось.

Профессор отложил опись.

— Прошу предоставить документ, значившийся под номером сорок девять.

Секретарь комиссии, молодой человек в круглых очках, посмотрел на Грановского.

— Этот материал не относится к предмету проверки, — ответил председатель.

— Тогда почему он включён в первоначальную опись?

— Потому что опись составляли до определения предмета проверки.

— Кто определил предмет?

— Комиссия.

— Мы ещё не начали заседание.

Грановский медленно снял очки.

— Александр Николаевич, вы намерены оспаривать каждое организационное решение?

— Только те, которые принимаются от имени комиссии до того, как она успела собраться.

За столом сидели ещё четверо: представитель архивного управления, сотрудник юридического отдела, делопроизводитель и приглашённый специалист по служебным документам. Никто не вмешивался.

Грановский некоторое время изучал профессора.

— Хорошо. Секретарь, отметьте требование консультанта. Вопрос о доступе рассмотрим отдельно.

— Прошу также записать, что до разрешения этого вопроса я не могу подтвердить полноту представленных материалов.

Секретарь заскрипел пером.

Грановский ответил улыбкой.

— Вы превращаете заседание в урок делопроизводства.

— В данном деле именно с делопроизводства всё и началось.

Документ под номером сорок девять предоставили после обеда.

Он оказался не приказом, не протоколом и даже не служебной запиской. Это была машинописная справка на трёх страницах, датированная апрелем 1921 года.

Справка касалась группы бывших чиновников, которые во время Гражданской войны выполняли поручения различных учреждений. Некоторые переходили из одного ведомства в другое, часть работала под условными фамилиями, а сведения об их деятельности хранились раздельно.

Воронцов читал медленно.

На второй странице упоминался Николай Крестов. Его характеризовали как человека, знакомого с прежним порядком ведения секретной переписки и способного восстановить происхождение отдельных документов.

На третьей странице находилась резолюция:

«Сохранить возможность использования Н. П. Крестова для проверки архивных сведений. Открытое оформление его участия признать нежелательным».

Подпись была неразборчивой.

Но ниже, в графе «Согласовано», стояла фамилия, которую Воронцов не видел почти восемь лет.

Алексей Сергеевич Вяземский.

Профессор перестал читать.

Вяземский служил в канцелярии сенатора Белозерского. В 1916 году он помогал разбирать материалы о военных поставках — те самые, при рассмотрении которых Воронцов однажды промолчал, хотя заметил несоответствие в документах.

Летом 1918 года до профессора дошло известие, что Вяземский погиб во время вооружённого столкновения на юге России.

Никакого официального подтверждения он не видел.

Тогда это казалось обычным для тех лет обстоятельством. Люди исчезали, уезжали, меняли имена, и известия о смерти нередко приходили через третьи руки.

Но в апреле 1921 года человек, считавшийся погибшим, согласовывал секретную справку.

— Александр Николаевич? — окликнул Грановский.

Профессор выпрямился и взглянул на собеседника.

— Вы знакомы с этой фамилией?

— Знаком.

— Откуда?

— По прежней службе.

— Это имеет отношение к проверке?

Воронцов развернул документ к свету.

— Связь ещё предстоит установить.

Он не собирался сообщать больше, чем мог подтвердить.

Вечером профессор отправился в архив, где хранились уцелевшие материалы канцелярии Белозерского.

Здание было холодным, плохо освещённым. В читальном помещении пахло пылью и влажной бумагой.

Архивистка, женщина с усталым лицом, выслушала просьбу.

— Документы за шестнадцатый год сохранились не полностью.

— Меня интересует переписка по делу о военных поставках.

Она внимательно посмотрела на него.

— Вы уже запрашивали эти материалы?

— Очень давно.

— Тогда вам придётся оформить новое требование.

Воронцов заполнил бланк.

Через сорок минут ему принесли две папки.

В первой находились копии договоров, ведомости и служебные письма.

Во второй — материалы внутренней проверки.

Профессор узнал собственный почерк на полях одного из документов.

«Уточнить дату получения товара».

Рядом стояла помета Вяземского:

«По указанию руководства вопрос снят».

Воронцов долго смотрел на эту строку.

В 1916 году он не придал ей должного значения.

Теперь понимал, что Вяземский мог знать, кто распорядился прекратить проверку.

На последнем листе папки обнаружилось письмо, адресованное сенатору Белозерскому.

Оно было написано Вяземским за несколько дней до увольнения.

«Считаю необходимым сообщить, что представленные сведения о фактическом исполнении поставок не соответствуют первоначальным регистрационным записям. Прошу разрешить приобщить подлинные журналы к материалам проверки».

Внизу находилась короткая резолюция Белозерского:

«Журналы истребовать. Доклад представить лично».

Брови профессора сошлись.

Он помнил окончание дела.

Помнил обвинённого служащего.

Помнил собственное молчание.

Но не помнил, чтобы ему показывали эти журналы.

Он попросил архивистку найти приложения.

Та вернулась через несколько минут.

— В описи указаны три журнала, но в фонде их нет.

— Куда переданы?

— Отметки отсутствуют.

Профессор отложил папку.

Впервые у него возникло подозрение, что старое дело не просто закончилось ошибочным обвинением.

Возможно, кто-то сознательно убрал документы, способные установить действительных участников злоупотреблений.

И Вяземский мог попытаться сохранить их.

На следующий день профессор разыскал бывшего сотрудника сенатской канцелярии Николая Григорьевича Оболенского.

Тот жил в коммунальной квартире на Арбате, занимая комнату с высоким потолком и печью, которую давно следовало переложить.

Оболенский встретил гостя настороженно.

— Александр Николаевич? Не ожидал.

— Простите за внезапный визит.

— Ничего. Проходите. Только не удивляйтесь обстановке. От прежнего кабинета у меня остались стол и привычка складывать бумаги по порядку.

Воронцов сел.

— Я пришёл спросить о Вяземском.

Оболенский перестал улыбаться.

— Алексее Сергеевиче?

— Да.

— Почему вы вспомнили о нём?

— Мне встретилась его фамилия в документах двадцать первого года.

Оболенский долго молчал.

— Значит, всё-таки выжил.

— Вы тоже считали его погибшим?

— Мне так сказали.

— Кто вам сказал?

— Сам Вяземский.

Воронцов не ожидал такого ответа.

— Как он дал о себе знать?

Оболенский подошёл к шкафу и достал старый конверт.

— В девятнадцатом году я получил от него письмо. Без обратного адреса. Он просил никому не сообщать, что жив.

— Зачем ему понадобилось скрываться?

— Писал, что его имя связано с бумагами, из-за которых уже пострадали люди.

Воронцов протянул руку.

— Можно прочитать?

Оболенский помедлил, затем передал письмо.

Почерк был знакомый: мелкий, с длинными нижними выносными элементами.

«Николай Григорьевич, если кто-либо станет спрашивать обо мне, прошу повторять прежнее известие. Дело не в моём удобстве. Некоторые документы оказались у людей, которые готовы приписать их составление тем, кто никогда их не видел. Я пытаюсь установить происхождение подлинников. Не ищите меня».

Дата — ноябрь 1919 года.

Воронцов перечитал письмо.

— Вы никому не рассказывали?

— Нет.

— Даже Белозерскому?

Оболенский отрицательно качнул головой.

— К тому времени мы потеряли связь.

Профессор положил письмо.

— Вяземский упоминал регистрационные журналы по делу о поставках?

Оболенский поднял глаза.

— Так вы из-за них пришли?

— Возможно.

— Тогда вам следует знать одну вещь.

Он придвинул стул.

— Алексей Сергеевич не верил, что журналы уничтожены. Он считал, что их изъяли ещё до окончательного рассмотрения дела.

— Кто изъял журналы?

— Не говорил. Но однажды назвал фамилию человека, который распорядился подготовить новые выписки вместо подлинников.

— Какую?

Оболенский ответил движением головы.

— Я не помню.

— Николай Григорьевич…

— Не помню, Александр Николаевич. Прошло девять лет. Тогда я не представлял, что это понадобится.

Профессор не стал настаивать.

Оболенский долго смотрел на него.

— Вы ведь снова занимаетесь государственными бумагами?

— Снова занимаюсь.

— Тогда позвольте совет. Не ищите в них только подписи. Смотрите, кому документ был выгоден и кто получил возможность убрать предыдущий.

Профессор подтвердил это кивком.

Этому правилу он уже начинал учиться.

Вернувшись домой, профессор разложил на столе выписки.

Апрель 1921 года: Вяземский согласовывает использование Крестова для архивной проверки.