Государевы люди. Особое мнение

«Исключить».

Под этой строкой появилось ещё одно замечание:

«Необходимость срочного решения не устраняет обязанности учитывать его последствия. В чрезвычайных обстоятельствах допускается сокращённая предварительная оценка с обязательной последующей проверкой».

Он перечитал формулировку.

На этот раз она показалась ему достаточно точной.

Но прежде чем подписать заключение, профессор вспомнил разговор с Грановским.

«Однажды вам придётся признать…»

Воронцов отложил перо.

Он понял, что Грановский не просто спорит с ним.

Тот последовательно проверяет, насколько далеко профессор готов зайти в защите собственных принципов.

И каждый раз выбирает вопрос, в котором правовое решение сталкивается с государственной необходимостью.

Сначала — особый порядок.

Потом — признание вины.

Затем — исполнение законного решения с несправедливыми последствиями.

Теперь — возможность вообще отказаться от предварительной проверки.

Воронцов открыл вторую тетрадь.

Он сделал запись:

«Грановский последовательно добивается признания исключений из общих требований. Необходимо установить, действует ли он по собственной инициативе или выполняет поручение».

Он перечитал запись.

Сделал необходимую оговорку:

«Пока доказательств недостаточно».

Эту оговорку профессор счёл необходимой.

Он не хотел превращаться в человека, который строит обвинения на подозрениях.

В конце августа Воронцов получил телеграмму от Екатерины.

«Папа, приезжай, если можешь. Нужно поговорить. Катя».

Профессор встревожился.

Он немедленно позвонил в школу, где она работала.

Екатерину к телефону не пригласили.

Сообщили, что она отсутствует.

Воронцов спросил, не заболела ли дочь.

Ему ответили, что сведений нет.

На следующий день он выехал поездом.

Екатерина встретила его на станции.

Она выглядела усталой.

— Папа!

Воронцов обнял её.

— Что-нибудь произошло?

— Давай поговорим у меня.

Они прошли по улице к небольшому дому, где Екатерина снимала комнату.

Только там она заговорила.

— У нас в школе пропал учитель.

Профессор почувствовал неладное.

— Как пропал?

— Три дня назад его вызвали в районный отдел. С тех пор никто не видел.

— Как зовут пропавшего?

— Алексей Дмитриевич Морозов.

— Что преподавал?

— Историю.

— Почему вызвали?

— Не знаю точно. Говорят, из-за старых записей.

— Что за записи?

Екатерина достала из шкафа тетрадь.

— Он собирал воспоминания жителей о событиях революции и Гражданской войны. Записывал рассказы, иногда очень разные.

Воронцов открыл тетрадь.

На страницах находились свидетельства бывших солдат, рабочих, крестьян и служащих.

Некоторые рассказы противоречили друг другу.

В отдельных записях упоминались действия местных вооружённых отрядов в годы Гражданской войны.

Профессор перелистал несколько страниц.

— Это исторические материалы.

— Материалы исторические.

— Почему они вызвали интерес?

— Один из рассказчиков пожаловался, что Морозов записал его слова неправильно.

— Что произошло после жалобы?

— Потом кто-то сообщил, будто учитель собирает сведения против советской власти.

Воронцов сомкнул обложки тетради.

— Есть документы о задержании?

— Нет, документов о задержании не представили.

— Кто-нибудь обращался с запросом?

— Директор школы. Ему ответили, что Морозов временно отсутствует.

— А где он сейчас?

— Не сказали.

Профессор посмотрел на дочь.

— Катя, почему ты не написала сразу?

— Я боялась.

— Чего?

— Что письма читают.

Воронцов медленно положил тетрадь.

— Ты участвовала в сборе воспоминаний?

Екатерина кивнула.

— Иногда помогала записывать.

— Твоё имя есть в материалах?

— Есть.

Профессор некоторое время молчал.

Теперь он понял причину телеграммы.

Екатерина боялась не только за коллегу.

Она понимала, что сама могла оказаться связанной с его работой.

— Катя, — сказал Воронцов, — расскажи всё по порядку.

Она села напротив.

— Две недели назад Морозов попросил меня переписать несколько страниц. Он хотел отправить материалы знакомому в Москву.

— Кому Морозов собирался их отправить?

— Кому именно — не знаю.

— Ты переписала?

— Переписала.

— Где копии?

— Одну он забрал. Вторая осталась у меня.

— Покажи.

Екатерина достала из ящика сложенные листы.

Воронцов начал читать.

На первой странице находился рассказ бывшего служащего о событиях 1919 года.

На второй — воспоминания крестьянина.

На третьей профессор остановился.

В тексте упоминался человек по фамилии Крестов.

Воронцов поднял взгляд.

— Катя, ты знаешь, кто это?

— Нет, я не знаю, кто это.

— Откуда запись?

— Морозов беседовал с бывшим работником одного учреждения. Тот рассказывал о людях, которые исчезли после Гражданской войны.

Профессор снова посмотрел на страницу.

В тексте говорилось:

«Николай Крестов в сентябре двадцать первого года не умер. Его перевели в Москву и велели считать умершим по документам. Распоряжение оформляли задним числом. Подписывать никто не хотел».

Воронцов почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Он перечитал абзац.

Ниже стояла фамилия рассказчика.

Пётр Васильевич Астахов.

Профессор медленно опустил лист.

— Катя, где этот человек?

— Его нынешнего адреса я не знаю.

— Морозов записал его адрес?

— Возможно, в основной тетради.

— Она у него?

— У него.

Воронцов обратил взгляд на дочь.

Теперь исчезновение учителя выглядело совсем иначе.

Он не знал, связано ли оно с записями о Крестове.

Но совпадение требовало проверки.

Особенно потому, что сведения из тетради подтверждали то, о чём ранее говорил Семёнов.

Распоряжение о смене личности Крестова действительно могли оформить задним числом.

И существовал свидетель, знавший обстоятельства его составления.

Вечером Воронцов отправился к директору школы.

Тот встретил его настороженно.

— Александр Николаевич, Екатерина Александровна говорила, что вы приедете.

— Я хотел бы выяснить обстоятельства отсутствия Морозова.

Директор вздохнул.

— Мы сами ничего не знаем.

— Когда его вызвали?

— В понедельник.

— Кто приходил?

— Два человека из районного учреждения.

— Представились?

— Да. Но фамилии я не запомнил.

— Было письменное требование?

— Нет, письменного требования не поступало.

— Тогда почему вы отпустили преподавателя?

Директор посмотрел на него с удивлением.

— А что я должен был сделать?

Воронцов задумался, прежде чем ответить.

Вопрос был неприятно знаком.

Он уже слышал его от чиновников, исполнителей и людей, которые не считали себя вправе возражать.

— Вы могли попросить указать основание вызова.

Директор покачал головой.

— Александр Николаевич, у нас небольшая школа. Мы не хотим неприятностей.

— Я понимаю ваше беспокойство за школу.

— Морозов хороший учитель. Но иногда слишком увлекается своими историческими записями.

— Это преступление?

— Нет, конечно.

— Тогда почему вы говорите так, будто оправдываете его?

Директор опустил глаза.

— Потому что не знаю, что с ним произошло.

Воронцов выдержал паузу.

Профессор уточнил:

— Его личные вещи остались в школе?

— Остались.

— Можно посмотреть?

Директор колебался.

— Это необходимо?

— Возможно.

После долгой паузы он согласился.

В кабинете Морозова стоял письменный стол, шкаф с учебниками и небольшой глобус.

На стене висела карта Европы.

Воронцов осмотрел бумаги.

Большинство относилось к школьной работе.

Планы уроков.

Списки учеников.

Проверенные тетради.

Но в нижнем ящике стола находилась записная книжка.

На одной из страниц профессор обнаружил фамилию Астахова.

Рядом стоял адрес.

Ниже — короткая запись:

«Крестов. Сентябрь 1921. Приказ подписан не тем. Спросить о регистрационном журнале».

Воронцов переписал сведения.

Потом закрыл книжку и вернул её на место.

Директор наблюдал за ним с тревогой.

— Вы нашли что-нибудь?

— Пока только вопросы.

— Что нам делать?

Профессор встретился с ним взглядом.

— Подать письменный запрос о местонахождении вашего сотрудника.

— Мы уже обращались.

— Устно?

— Устно.

— Тогда теперь письменно. С регистрацией и сохранением копии.

Директор вздохнул.

— Вы думаете, это поможет?

— Не знаю. Но если человек исчез после вызова в государственное учреждение, должно остаться подтверждение того, что вы пытались установить его судьбу.

Директор долго смотрел на профессора.

— Вы говорите так, будто ожидаете худшего.

— Я стараюсь не делать выводов раньше времени.

— А сами?

Воронцов ответил после паузы:

— Сам я надеюсь, что Морозов просто задержался по обстоятельствам, которые скоро выяснятся.

Но надежда была слабой.

На следующий день профессор отправился по адресу Астахова.

Дом находился на окраине города.

Небольшой деревянный, с покосившимся забором и заросшим садом.

Дверь открыла пожилая женщина.

— Вам кого?

— Петра Васильевича Астахова.

Она посмотрела на него настороженно.

— А зачем?

— Хотел бы поговорить о событиях двадцать первого года.

Женщина побледнела.

— Нет его.

— Он уехал?

— Не могу сказать, уехал ли он.

— Когда вы видели его в последний раз?

Она попыталась закрыть дверь.

Воронцов осторожно отступил.

— Простите. Я не хотел вас пугать.

Женщина остановилась.

— Вы из Москвы?

— Из Москвы.

— Из какого учреждения?

— Я преподаватель права. Иногда консультирую государственные органы.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Значит, тоже оттуда.

— Откуда?

Женщина не ответила.

Потом тихо произнесла:

— Пётр Васильевич умер.

Воронцов почувствовал неприятный холод.

— Когда он умер?

— В прошлом месяце.

— От чего?

— Сердце.

— Вы родственница?

— Сестра.

Профессор снял шляпу.

— Примите соболезнования.

Женщина молча приняла соболезнования.

Он уже собирался уходить, когда женщина неожиданно спросила:

— Вы по поводу Николая?

Воронцов остановился, не сразу уловив, о ком идёт речь.

— Какого Николая?

— Крестова.

Профессор медленно повернулся.

— Вы его знали?

— Нет. Но брат часто вспоминал.

— Что говорил?

Женщина посмотрела на улицу.

— Заходите, не будем говорить на улице.

В маленькой комнате пахло сушёными травами и старой мебелью.

Женщина представилась Анной Васильевной.

Она поставила на стол чайник.

— Брат последние годы боялся, — сказала она. — Особенно после того, как к нему приезжали из Москвы.

— Когда приезжали?

— Зимой.

— Кто приходил зимой?

— Двое мужчин. Спрашивали о старой службе.

— И что он ответил?

— Не знаю. Меня попросили выйти.

Воронцов внимательно слушал.

— Что произошло после этого?

— Потом Пётр стал искать какие-то бумаги. Говорил, что не хочет умирать с чужой виной.

— Какие бумаги?

Анна Васильевна посмотрела на шкаф.

— Он оставил пакет.

Воронцов невольно сжал край стола.

— Кому он велел передать пакет?

— Сказал передать человеку, который спросит о Николае Крестове.

Она подошла к шкафу, вынула из-за книг небольшой свёрток и положила на стол.

— Я думала, никто не придёт.

Воронцов осторожно развернул бумагу.

Внутри находились три листа.

Первый — копия регистрационной записи за сентябрь 1921 года.

Второй — выписка из служебного журнала.

Третий — короткое собственноручное объяснение Астахова.

Профессор начал читать.

В объяснении говорилось, что распоряжение о переводе Николая Крестова на работу под другим именем было оформлено после фактического исполнения.

Дата документа не соответствовала дате его составления.

Подпись должностного лица, указанного в распоряжении, была воспроизведена по ранее подписанному образцу.

Воронцов задержался у стола.

Подпись воспроизведена по образцу.

Точно так же, как позднее поступили с его собственным заключением.

Он перелистнул документ.

Внизу Астахов написал:

«Подлинный приказ о переводе Крестова был устным. Кто именно его отдал, мне неизвестно. Письменное распоряжение подготовлено по указанию начальника канцелярии. Подписавшее лицо при составлении документа не присутствовало».

Профессор перечитал последние строки.

Затем посмотрел на Анну Васильевну.

— Вы знаете, почему брат сохранил эти бумаги?

Она покачала головой.

— Говорил, что однажды они понадобятся.

— Он кому-нибудь их показывал?

— Учителю Морозову.

Воронцов не сразу нашёл, что ответить.

— Когда Морозов видел записи?

— Незадолго до смерти.

— А после этого?

Анна Васильевна помолчала.

— Морозов приходил ещё раз. Спрашивал, не осталось ли других записей.

— Вы показали ему пакет?

— Нет. Брат велел никому не отдавать.

— Почему же отдали мне?

Женщина посмотрела на него.

— Потому что вы назвали Николая.

Воронцов осторожно сложил документы.

— Анна Васильевна, эти бумаги могут оказаться важными. Но мне необходимо установить их подлинность.

— Делайте что нужно.

— Вы разрешаете взять их для проверки?

Она согласилась, но сразу предупредила:

— Только не потеряйте.

Профессор осторожно принял предупреждение.

— Постараюсь.

Он понимал, что обещание это значительно серьёзнее, чем звучало.

Вернувшись к Екатерине, Воронцов не стал сразу рассказывать о находке.

Сначала внимательно изучил бумаги.

Регистрационная запись содержала номер распоряжения.

Дата — шестнадцатое сентября 1921 года.

Но в служебном журнале соответствующая запись была внесена позднее.

Кроме того, в графе о лице, подписавшем распоряжение, стояли инициалы, которые профессор прежде не встречал.

Он переписал их.

Затем сравнил с собственными записями о кадровых изменениях 1921 года.

Совпадение оказалось неприятным.

Подпись принадлежала должностному лицу, которое к моменту фактического составления распоряжения уже не имело соответствующих полномочий.

Теперь у Воронцова появились документальные основания подозревать подлог.

Но оставался главный вопрос.

Кто приказал оформить распоряжение задним числом?

И почему ради одного бывшего служащего понадобилось создавать такую сложную цепочку документов?

Екатерина вошла в комнату.

— Папа, ты нашёл что-то важное?

Он встретился с ней взглядом.

— Возможно.

— Связано с Морозовым?

— Связано.

— И с тем человеком, о котором ты спрашивал?

— С Крестовым.

Она заняла место напротив.

— Кто он?

Профессор не нашёлся с ответом сразу.

Затем впервые рассказал дочери почти всю историю.

О человеке, которого объявили умершим.

О новых документах.

О признании, полученном после обещания свободы.

О поддельной подписи.

Екатерина слушала не перебивая.

Когда он закончил, она спросила:

— Папа, а почему ты всё ещё работаешь с этими людьми?

Воронцов перевёл взгляд на бумаги.

— Потому что иногда мне удаётся остановить неправильное решение.

— А иногда они используют твои слова против других.

— Да.

— Значит, ты не знаешь, приносишь больше пользы или вреда.

Профессор признал справедливость вопроса.

— Не знаю.

Екатерина посмотрела на него с болью.

— Тогда как ты можешь продолжать?

Он долго молчал.

— Потому что если я уйду, на моё место придёт другой человек. Возможно, он будет честнее. Возможно, нет. Но я не хочу принимать решение только из страха.

— А если из-за твоей работы пострадаю я?

Профессор посмотрел вверх.

Этот вопрос был страшнее всех, которые ему задавали на служебных совещаниях.

Он мог спорить с Грановским.

Мог возражать Ордынцеву.

Мог писать особые мнения и требовать регистрации документов.

Но не мог уверенно сказать дочери, что его действия не причинят ей вреда.

— Катя, — произнёс он наконец, — если я пойму, что моя работа непосредственно угрожает тебе, я должен буду изменить то, как действую.

— Не отказаться?

— Не знаю.

Она отвернулась.

Воронцов понял, что ответ её не удовлетворил.

Но другого у него не было.

На следующий день профессор отправился в Москву.

Документы Астахова он не положил в обычный портфель.

Сделал с них рукописные выписки, указав происхождение и внешние признаки.

Подлинные листы оставил у Екатерины в запечатанном конверте.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказал он, — передай пакет Сергею Павловичу Дёмину.

Екатерина посмотрела на него.

— Ты опять говоришь так, будто всё нормально.

— Нет. На этот раз я говорю совершенно серьёзно.

Она взяла конверт.

— Я сохраню.

Воронцов обнял дочь.

— И не показывай никому без необходимости.

— Папа, я понимаю.

Он не стал спорить с дочерью.

Впервые за долгое время ему пришлось признать, что Екатерина действительно понимает больше, чем ему хотелось бы.

В Москве профессора ожидало письмо от Ордынцева.

Короткое.

«Просим явиться для обсуждения вопроса о дальнейшем использовании ваших заключений».

Воронцов прочитал его и положил рядом с запиской Грановского.

Он не знал, связано ли приглашение с новым проектом или с делом Крестова.

Но теперь у него имелись сведения, которые могли изменить положение.

Он подготовил отдельную записку о выявленных признаках подделки распоряжения 1921 года.

В ней не обвинял конкретных лиц.

Не делал выводов о виновности.

Только перечислил установленные расхождения и указал, какие документы необходимо проверить.

На последней странице написал:

«Представленные сведения требуют проверки подлинности распоряжения, полномочий лица, указанного в качестве подписавшего, а также обстоятельств последующего изменения учётных данных гражданина Н. П. Крестова».

Профессор подписал записку.

Затем достал вторую тетрадь.

Август 1925 года.

Получены материалы, указывающие на возможное оформление распоряжения 1921 года задним числом и воспроизведение подписи без участия указанного должностного лица.

Необходимо обеспечить сохранность документов и независимую проверку.

Он задержался над строкой.

Вписал уточнение:

«Сходство способов оформления с позднейшей подделкой моего заключения заслуживает внимания, но само по себе не доказывает связи между случаями».

Воронцов захлопнул тетрадь.

Эта последняя оговорка была для него особенно важна.

Он не собирался становиться человеком, который борется с произволом при помощи собственных произвольных выводов.

На совещание профессор пришёл в назначенный час.

Ордынцев встретил его у двери.

На столе лежала тонкая папка.

— Александр Николаевич, — сказал он, — нам необходимо обсудить один неприятный вопрос.

— О чём речь?

Ордынцев открыл папку.

— Ваши заключения стали предметом разногласий между несколькими учреждениями.

— По существу?

— Разногласия касаются не только содержания.

— Тогда уточните.

Ордынцев не спешил продолжать.

— Одни считают, что ваши замечания помогают улучшать документы. Другие полагают, что вы вмешиваетесь в вопросы, выходящие за пределы юридической консультации.

— Кто именно?

— Это сейчас несущественно.

— Для меня существенно.

Ордынцев вздохнул.

— Грановский направил докладную.

— Я видел одну из его записок.

Гость поднял глаза.

— Как копия оказалась у вас?

— Получил копию.

— Кто передал?

— Не считаю необходимым сообщать.

Ордынцев неожиданно улыбнулся.

— Вы быстро учитесь.

— У кого?

— У нас.

Воронцов не улыбнулся.

— Виктор Сергеевич, если речь идёт о моей работе, я готов обсудить конкретные замечания.

— Именно поэтому я вас пригласил.

Ордынцев вынул лист.

— Вам предлагают новый порядок.

Профессор взял документ.

В нём говорилось, что юридические заключения консультанта должны предварительно обсуждаться с представителем заинтересованного учреждения.

После обсуждения составляется согласованная редакция.

При наличии разногласий они фиксируются в служебной справке.

Воронцов дочитал.

— Нет.

Ордынцев устало посмотрел на него.

— Вы опять начинаете с отказа.

— Потому что это отменяет право на самостоятельное заключение.

— Вам предлагают обсуждение.

— Обсуждать можно. Но согласовывать вывод до его оформления — другое дело.

— Вы сможете изложить возражения.

— В справке, которую составит заинтересованное учреждение.

— Именно так.

— Значит, моё особое мнение перестанет существовать как самостоятельный документ.

Ордынцев не спешил с ответом.

— Формально — возможно.

— Не формально. Фактически.

Воронцов положил лист перед Ордынцевым.

— Виктор Сергеевич, вы ведь сами согласились, что мои заключения должны прилагаться полностью.

— Согласился.

— Что изменилось?

Ордынцев задержал взгляд на окне.

— Обстоятельства.

— Какие именно обстоятельства?

— Ваши замечания стали использовать в спорах между учреждениями.

— Как они используют мои заключения?

— Одни руководители ссылаются на ваши отрицательные заключения, чтобы не исполнять решения других.

Воронцов ответил после короткой паузы.

— И что в этом плохого, если решения действительно противоречат действующему праву?

— Проблема в том, что юридические разногласия превращаются в политические.

— Тогда необходимо разрешать их по существу.

Ордынцев повернулся.

— Александр Николаевич, иногда вопрос уже решён на уровне, где не желают возвращаться к обсуждению.

— Значит, заключение запрашивают слишком поздно.

— Вы предлагаете сказать это людям, которые приняли решение?

— Если меня пригласят именно для юридической оценки — да.

Ордынцев долго смотрел на профессора.

Затем произнёс:

— Хорошо. Я не буду настаивать на предложенной редакции.

Воронцов вскинул брови.

— В чём причина?

— Потому что она действительно лишает ваше заключение самостоятельного значения.

Профессор впервые за время разговора почувствовал облегчение.

Но Ордынцев продолжил:

— Однако мы должны найти иной порядок. Иначе ваше участие станет причиной постоянных конфликтов.

— Я готов предложить решение.

— Какое решение?

— Сохранять самостоятельное заключение, но прилагать к нему письменные замечания заинтересованного учреждения. Если разногласия остаются, окончательное решение принимает компетентный орган, имея оба документа.

Ордынцев перечитал предложенную формулировку.

— То есть две позиции в одном деле?

— Две позиции.

— И обе сохраняются?

— Обязательно.

— Даже если одна признана ошибочной?

— Тогда в решении следует указать, почему её отклонили.

Ордынцев ответил неторопливым кивком.

— Согласен, так будет правильнее.

Профессор взял карандаш, чтобы записать поручение.

— Подготовьте проект порядка.

Профессор встретил взгляд собеседника.

— Вы понимаете, к чему это приведёт?

— Понимаю, к чему это приведёт.

— Грановский будет недоволен.

Ордынцев встретил возражение короткой усмешкой.

— Борис Леонидович не единственный человек, чьё мнение учитывается.

Профессор вышел из кабинета с новым поручением.

Теперь ему предстояло разработать порядок фиксации юридических разногласий.

Это была именно та работа, которую он считал необходимой.

Но радость оказалась недолгой.

В коридоре его остановил Семёнов.

— Александр Николаевич, можно на минуту?

Они отошли к окну.

Молодой человек выглядел встревоженным.

— Вы привезли документы из Тверской губернии?

Профессор настороженно всмотрелся в собеседника.

— Какие документы?

— По делу Крестова.

— Откуда вам известно?

Семёнов опустил глаза.

— Об этом уже знают.

— Кто знает?

— Грановский.

Профессор почувствовал, как у него похолодели руки.