Государевы люди. Особое мнение

Сентябрь 1921 года: Крестова объявляют умершим и оформляют его перевод под чужим именем.

Октябрь 1921 года: Зорин по чужому указанию вносит регистрационную запись задним числом.

1924 год: Крестов обнаруживает противоречия в материалах, которые ему поручено проверять.

1925 год: ответственность за подложное оформление пытаются возложить на Зорина.

Воронцов провёл между датами тонкие карандашные линии.

Получалась последовательность.

Но последовательность ещё не доказывала общего замысла.

Он не знал, существовала ли связь между старыми военными поставками и документами Крестова. Не знал, почему Вяземский участвовал в работе советского учреждения. И главное — не знал, жив ли тот теперь.

Раздался звонок в дверь.

На пороге стояла Левицкая.

— Александр Николаевич, мне нужно с вами поговорить.

Она вошла, не снимая пальто.

— Сегодня в комиссии обсуждали ваш запрос об архивных материалах.

— Без меня?

— Это было служебное совещание.

— Кто был на этом совещании?

— Грановский и два сотрудника.

— И что решили?

— Ограничить ваше участие юридической оценкой уже установленных обстоятельств.

Воронцов усмехнулся.

— То есть мне предлагают оценивать только то, что они сочтут установленным.

— Да.

— Ордынцев знает?

— Пока нет.

Профессор взял телефонную трубку.

Левицкая остановила его.

— Подождите. Это не всё.

Он повернулся к ней.

— Сегодня поступил запрос о документах сенатской канцелярии за шестнадцатый год.

— Кто направил запрос?

— От учреждения Грановского.

— Значит, они знают о Вяземском.

— Вероятно.

— Что именно запрашивали?

Левицкая достала лист.

— Переписку по военным поставкам и личное дело бывшего помощника сенатора Белозерского.

Воронцов медленно опустил трубку.

— Моё?

— Да.

Он вновь обратился к ней.

— Теперь они проверяют не только Крестова.

— Я потому и пришла.

Утром Воронцов явился к Ордынцеву без предварительной записи.

Секретарь пытался объяснить, что Виктор Сергеевич занят, но профессор настоял на передаче короткой записки.

Через пятнадцать минут его пригласили.

Ордынцев выглядел раздражённым.

— Александр Николаевич, у нас был установлен порядок встреч.

— Комиссия намерена ограничить мой доступ к материалам.

— Мне известно.

— Вы согласны?

— Я ещё не принял решения.

— Тогда прошу рассмотреть вопрос сейчас.

Ордынцев жестом предложил сесть.

— Объясните, почему вам необходимы документы 1916 года.

Воронцов достал копию справки 1921 года.

— Потому что лицо, согласовавшее использование Крестова, прежде служило в сенатской канцелярии. Его подпись встречается в материалах старого дела, по которому исчезли регистрационные журналы.

— Вы утверждаете, что дела связаны?

— Нет. Я утверждаю, что это требует проверки.

Ордынцев внимательно прочитал справку.

— Вяземский?

— Да.

— Вы его знали?

— Лично.

— Каким он был?

Профессор обдумал эти слова.

— Аккуратным. Осторожным. Иногда чрезмерно скрытным. Но я никогда не замечал, чтобы он подделывал документы.

— Люди меняются.

— Поэтому я и не предлагаю считать его невиновным без проверки.

Ордынцев положил справку.

— А почему Грановский запросил ваше личное дело?

— Это я хотел спросить у вас.

Ордынцев посмотрел на профессора.

— Возможно, он считает, что ваша прежняя связь с Вяземским влияет на беспристрастность.

— Тогда пусть заявит об этом открыто.

— Вы готовы отказаться от участия в проверке?

Воронцов перебрал в уме услышанное.

— Если будет установлено, что мои личные обстоятельства препятствуют независимой оценке, да. Но не раньше.

Ордынцев неожиданно улыбнулся.

— Вы даже собственное отстранение предлагаете оформить по правилам.

— Особенно его.

Ордынцев взял чистый лист.

— Хорошо. Подготовим распоряжение. Ваш доступ к описи сохраняется. Вопрос о выдаче конкретных материалов решается письменно, с указанием причин отказа. Если вы считаете отказ необоснованным, обращаетесь ко мне.

— И ответ тоже будет письменным?

— Да, Александр Николаевич. Письменным.

Профессор кивнул.

— Благодарю.

Ордынцев задержал его у двери.

— Ещё одно. Не пытайтесь разыскать Вяземского самостоятельно.

Шаг Воронцова стал медленнее.

— Что мешает мне его искать?

— Потому что он уже разыскан.

Профессор медленно повернулся.

— Где его нашли?

Ордынцев посмотрел на закрытую папку.

— В Москве.

— Жив?

— Да.

— Вы с ним разговаривали?

— Нет.

— Кто разговаривал?

— Грановский.

Воронцов почувствовал, как неприятно сжалось горло.

— Когда Грановский с ним говорил?

— Вчера.

— О чём был разговор?

— Содержание разговора вам неизвестно?

Ордынцев открыл дверь.

— Идите домой, Александр Николаевич. Сегодня вы всё равно больше ничего не добьётесь.

Но домой профессор не поехал.

Он отправился к Оболенскому.

Тот открыл дверь почти сразу.

— Александр Николаевич? Опять вы?

— Простите. Мне нужно уточнить одну вещь.

— Что вы хотите уточнить?

— Вяземский когда-нибудь говорил о Николае Крестове?

Оболенский задумался.

— Фамилия знакомая.

— Вспомните.

Старик прошёл к столу.

Сел.

— В двадцатом году я получил ещё одно письмо. Короткое. Там Алексей Сергеевич просил, если появится возможность, узнать о человеке по имени Николай.

— Фамилия?

— Кажется, Крестов.

Воронцов наклонился вперёд.

— Письмо сохранилось?

Оболенский покачал головой.

— Нет. Я сжёг его.

— Зачем вы уничтожили письмо?

— Потому что там было написано: «После прочтения уничтожить».

Профессор невольно усмехнулся.

— Вы всегда были исполнительны.

— Тогда это казалось разумным.

— Что ещё говорилось?

Оболенский закрыл глаза.

— Что Николай знает, где находятся подлинники. И что без него невозможно доказать, кто изменил записи.

Воронцов подался вперёд.

— Какие подлинники?

— Не было сказано.

— Вы точно не слышали, какие именно?

— Да.

Они помолчали.

Затем Оболенский тихо спросил:

— Александр Николаевич, вы нашли Алексея?

— Мне сообщили, что он жив.

Старик долго смотрел на профессора.

— Тогда передайте ему, если увидите, что я выполнил просьбу.

— Какую?

— Не называл его имени.

На следующий день Воронцов получил вызов в комиссию.

Заседание назначили на десять утра.

Он пришёл заранее.

В коридоре стояли двое незнакомых мужчин.

Один держал серую папку.

Другой разговаривал с секретарём.

Когда профессор приблизился, оба замолчали.

Дверь открылась.

Из кабинета вышел Грановский.

— Александр Николаевич, проходите.

Воронцов вошёл.

За столом сидел человек с седыми висками и узким лицом. На нём был тёмный костюм старого покроя, аккуратно заштопанный у локтя.

Человек поднял голову.

Профессор остановил шаг.

— Алексей Сергеевич?

Вяземский медленно встал.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

Голос был прежним.

Только тише.

Профессор подошёл ближе.

— Мне говорили, что вы погибли.

— Мне тоже приходилось это слышать.

Грановский закрыл дверь.

— Господа, прошу садиться. Сегодня мы должны установить обстоятельства подготовки распоряжения № 41/О.

Вяземский не сводил глаз с Воронцова.

Наконец тихо произнёс:

— Прежде чем начнём, я должен сообщить одну вещь.

Грановский свёл брови.

— Вы уже дали объяснения.

— Не все.

Вяземский повернулся к профессору.

— Александр Николаевич, вы помните дело о военных поставках шестнадцатого года?

— Помню.

— Помните служащего, которого признали виновным в изменении регистрационных записей?

Воронцов невольно сжал пальцы.

— Да.

— Он не изменял их.

— Я подозревал это.

— Значит, мои подозрения подтвердились.

Профессор поднял взгляд.

— Откуда?

Вяземский ответил не сразу.

— Потому что тогда вы написали замечание на полях ведомости. А потом его убрали из окончательного заключения.

Воронцов ждал продолжения.

— Я сохранил первоначальный лист, — продолжил Вяземский. — И журналы тоже.

Грановский вмешался:

— Алексей Сергеевич, мы рассматриваем события двадцать первого года.

— Они начались раньше.

Вяземский посмотрел на профессора.

— Человек, который распорядился изменить записи в шестнадцатом году, впоследствии использовал тот же способ оформления документов. Крестов обнаружил это, когда сверял архивы.

— Кто этот человек? — спросил Воронцов.

Вяземский перевёл взгляд на Грановского.

— Я назову его, когда в протокол внесут, что моё объяснение принимается полностью.

Грановский поджал губы.

— Вы ставите условия комиссии?

— Я прошу записать мои слова до того, как они снова исчезнут.

Воронцов присел на ближайший стул.

Впервые за многие годы перед ним находился человек, который мог объяснить, что произошло в старом деле.

Но профессор понимал и другое.

Если Вяземский говорил правду, то его собственное молчание в 1916 году было не просто ошибкой молодого юриста.

Оно стало частью истории, последствия которой продолжали определять судьбы людей девять лет спустя.

Секретарь открыл протокол.

Вяземский дождался, пока тот приготовит перо.

— Записывайте, — сказал он. — Начать следует с того, кто приказал заменить подлинные журналы.

И назвал фамилию.

Воронцов поднял голову.

Он знал этого человека.

Более того, всего несколько дней назад тот лично заверил его, что заинтересован в полной проверке.

Виктор Сергеевич Ордынцев.

В комнате никто не произнёс ни слова.

Грановский смотрел на Вяземского.

Секретарь держал перо над бумагой.

Воронцов первым нарушил молчание.

— Алексей Сергеевич, вы утверждаете, что Ордынцев участвовал в деле 1916 года?

— Я утверждаю, что распоряжение о замене журналов поступило через него.

— Какое отношение Ордынцев тогда имел к военным поставкам?

— Тогда он служил при одном из учреждений, занимавшихся военными поставками.

— У вас есть подтверждение?

Вяземский посмотрел на серую папку.

— Есть.

Грановский протянул руку.

— Передайте документы комиссии.

Но Вяземский не двинулся.

— Сначала прошу приобщить моё объяснение.

Воронцов задержал взгляд на секретаря.

— Запишите дословно заявление свидетеля. И отдельно укажите, что подтверждающие материалы пока не исследованы.

Грановский медленно повернулся к профессору.

— Вы понимаете, что делаете?

— Да.

— Тогда будьте осторожны.

Воронцов задержал взгляд на Вяземского.

Потом на папку.

— Именно поэтому я прошу вести протокол.

За окном ударил трамвайный звонок.

Секретарь начал писать.

И с этой минуты расследование перестало быть делом о неправильно зарегистрированном распоряжении.

Оно превратилось в проверку людей, которые сами назначили проверяющих.

* * *

Москва. Октябрь 1925 года.

Секретарь комиссии не записал фамилию сразу.

Он посмотрел на Грановского, словно услышал не показание свидетеля, а приказ, исполнение которого следовало прежде согласовать. Вяземский повторил:

— Виктор Сергеевич Ордынцев. В шестнадцатом году он передал требование заменить выписки из регистрационных журналов.

— В каком качестве? — спросил Воронцов.

— Как представитель межведомственной группы по проверке военных поставок. Он не был моим начальником и не мог отдавать мне распоряжений. Поэтому указание поступило через заведующего канцелярией.

— Назовите заведующего.

— Пётр Матвеевич Ланской. Умер в двадцать втором году.

Грановский поднял ладонь.

— Комиссия не уполномочена разбирать деятельность дореволюционных учреждений. Прошу вернуться к распоряжению сорок один дробь «О».

— Вы сами включили в опись справку апреля двадцать первого года, — возразил Воронцов. — Там стоит подпись Вяземского. Если мы выясняем происхождение документа, нужно установить, что он проверял и почему.

— Это не даёт права превращать заседание в разбирательство девятилетней давности.

— Тогда отделим показания о шестнадцатом годе от выводов по делу Крестова. Но из протокола ничего исключать не будем.

Вяземский вынул из серой папки два листа. Один был исписан от руки, другой представлял собой старую копию с канцелярским штампом.

— Вот требование, которое передали Ланскому. А вот моя запись о том, что первоначальные журналы следует сохранить до окончания проверки.

Грановский протянул руку, но Воронцов попросил сначала описать документы. Секретарь записал количество листов, вид бумаги, дату и отметки. Только после этого папка перешла к председателю.

Требование оказалось составлено без подписи Ордынцева. Внизу стояли инициалы Ланского и слова: «По сообщению В. С. О.». Воронцов заметил, что это не доказывает личного участия Ордынцева: инициалы могли означать другого человека, а сообщение могло быть передано неточно.

— Значит, вы не подтверждаете слова свидетеля? — поспешил уточнить Грановский.

— Я подтверждаю, что их нужно проверить. Утверждение и доказательство — не одно и то же.

Вяземский кивнул.

— Поэтому я сохранил ещё кое-что.

Он достал узкую бумажную полоску с номером входящей корреспонденции.

— Это корешок от расписки. Подлинные журналы в шестнадцатом году передали человеку, предъявившему удостоверение временной комиссии. Я сам вписал номер удостоверения. Получатель расписался.

На полоске виднелась фамилия: «Ордынцев».

Грановский наклонился к листу. Секретарь перестал писать.

— Вы держали это у себя девять лет? — спросил председатель.

— Сначала у себя. Потом в другом месте.

— Почему не передали в архив?

— Потому что в архиве уже лежала бумага о том, что журналы уничтожены при переезде. Я не хотел, чтобы такая же судьба постигла расписку.

Воронцов попросил не передавать подлинник без акта приёма. Грановский раздражённо приказал секретарю подготовить акт. Пока тот искал чистый бланк, профессор спросил:

— Где сами журналы?

— Не у меня, — ответил Вяземский. — В девятнадцатом году я передал их на хранение. Позднее ими занимался Крестов.

— Он видел подлинники?

— Видел часть. Остальное было опечатано.

— Кто хранил?

Вяземский посмотрел на дверь.

— Об этом я скажу в присутствии человека, которому доверят обеспечить сохранность архива. Не председателю комиссии, чьё учреждение уже однажды изымало эти бумаги.

Грановский резко закрыл папку.

— Заседание прерывается. Свидетеля прошу остаться.

— На каком основании? — уточнил Воронцов.

— Для уточнения показаний.

— Тогда прошу указать, что уточнение проводится без остальных членов комиссии по распоряжению председателя.

Грановский побагровел.

— Профессор, вам лучше покинуть помещение.

— Покину, как только получу копию протокола и удостоверюсь, что приложенные документы приняты по описи.

Пришлось ждать ещё сорок минут. За это время Грановский дважды выходил к телефону, а Вяземский сидел неподвижно, положив ладони на колени. Лишь когда секретарь принёс копию, старый канцелярист тихо сказал Воронцову:

— Вы и тогда всё понимали, Александр Николаевич. Только думали, что сумеете исправить позже.

Ответить профессору было нечего.

* * *

У выхода из здания Вяземского ждал автомобиль. Двое мужчин стояли у задней дверцы.

— Кто распорядился вас отвезти? — уточнил Воронцов.

— Мне сказали, что так будет удобнее, — ответил Вяземский.

— Куда?

Один из сопровождающих назвал адрес гостиницы для командированных сотрудников. Профессор попросил его представиться и записал фамилию в блокнот. Мужчина недовольно посмотрел на него, но удостоверение показал.

— Алексей Сергеевич, — сказал Воронцов, — если завтра вас снова вызовут, требуйте письменной повестки. И не отдавайте никаких документов без расписки.

— Вы говорите со мной так, словно я вчера поступил на службу.

— Я говорю так, потому что девять лет назад не сказал вам ничего полезного.

Вяземский уже взялся за дверцу, но задержался.

— Спросите Ордынцева о накладной номер сто восемнадцать. Не о журналах. О накладной. Если он действительно участвовал в проверке, он вспомнит.

Автомобиль уехал.

Воронцов направился к ближайшему трамваю. На остановке он заметил Семёнова. Тот стоял с газетой, хотя ветер выворачивал страницы и читать было невозможно.

— Николай, — сказал профессор, подойдя, — вы теперь наблюдаете за трамвайным сообщением?

Семёнов сложил газету.

— Я ждал вас. Рогов просит зайти.

— Где сейчас Рогов?

— Не в управлении. В больнице.

Воронцов задержал взгляд на молодого человека.

— Что с ним произошло?

— Сердце. Вчера вечером. Он велел передать, что разговор срочный.

* * *

Рогов лежал в небольшой палате, укрытый серым одеялом. Лицо его осунулось, но голос остался прежним — негромким, деловым.

— Не смотрите так, Александр Николаевич. Я пока не собираюсь предоставлять государству основание для назначения нового сотрудника.

— В таком случае перестаньте приглашать людей к больничной койке для служебных разговоров.

Рогов слабо улыбнулся.

— Вяземский выступил?

— Да. Назвал Ордынцева.

— Этого я опасался.

— Вы знали?

— Я знал, что у Ордынцева есть прошлое. У каждого оно есть. Но не думал, что оно окажется в вашей комиссии.

Воронцов сел на табурет.

— Рогов, кто дал вам указание привлечь меня к делу Крестова в двадцать четвёртом году?

— Я уже отвечал.

— Вы говорили, что это служебное поручение. Теперь мне нужен человек, который его подписал.

Рогов посмотрел на окно.

— Документ подписал я. Устное указание передал Ордынцев.

Ответ дался ему не сразу.

— Значит, он знал о Крестове ещё до моего первого заключения.

— Конечно. Но не спешите делать выводы. Он мог пытаться исправить старую историю, а мог защищать себя. Я не знаю.

— Почему вы говорите мне это сейчас?

— Потому что вчера Грановский предложил изъять из моей переписки все бумаги, связанные с делом сорок один дробь «О». Назвал это упорядочением архива.

— Вы отказали?

— Попросил письменное распоряжение. После этого у меня заболело сердце. Совпадение, разумеется.

Он попытался приподняться и поморщился.

— В нижнем ящике моего стола лежит журнал исходящих. В нём есть запись о передаче одного пакета в двадцать первом году. Пакет пришёл не через меня, но его регистрировали в управлении. Посмотрите, кому его передали.

— Почему сами не посмотрели?

— Посмотрел. Там фамилия, которую я не ожидал увидеть.

— Какая?

Рогов лишь молча возразил жестом.

— Лучше прочтите собственными глазами. Я мог ошибиться.

Воронцов уже собирался уходить, когда Рогов остановил его.

— И ещё. Не превращайте Ордынцева в виновного только потому, что он оказался удобным ответом. Вы всю жизнь требовали проверки. Требуйте её и теперь.

— Я намерен.

— Тогда, возможно, мы ещё поработаем вместе.

* * *

В управление профессор попал лишь к вечеру. Семёнов провёл его в кабинет Рогова и открыл нижний ящик. Там лежал толстый журнал с прошитыми страницами. На обложке значился 1921 год.

Запись за 29 сентября указывала: «Пакет с приложениями по проверке поставок. Передан по особому поручению. Получатель — А. С. Вяземский».

— Но Вяземский говорил, что передал журналы на хранение в девятнадцатом году, — заметил Воронцов.

Семёнов провёл пальцем по следующей строке.

— Здесь не написано, что это те же журналы.

Профессор перечитал запись. Действительно, речь шла о приложениях к проверке, а не о подлинных книгах. Вяземский мог получить их позднее, когда уже работал под чужим прикрытием.

— Вы знаете, откуда поступил пакет?

— В журнале должен быть номер входящего.

Они нашли номер. Но соответствующая запись в книге входящей корреспонденции была вырезана вместе с узкой полосой бумаги. На соседней странице остался след ножа.

— Кто имел доступ? — спросил Воронцов.

— Многие. Это старый архив.

— А когда заметили вырезанный лист?

— Сейчас.

Профессор попросил Семёнова позвать архивиста и составить акт об обнаруженном повреждении. Николай поколебался, но согласился. Они втроём описали переплёт, номера соседних записей и размеры вырезанного фрагмента. Воронцов настоял, чтобы каждый подписал акт.

Архивист, пожилой мужчина с испачканными чернилами пальцами, неожиданно сказал:

— Эту книгу запрашивали в августе.

— Кто запрашивал?

— Из комиссии по пересмотру старых материалов. Не нынешней. Другой.

— Как фамилия сотрудника комиссии?

— Не помню. Но требование должно быть в журнале выдачи.

Журнал выдачи нашёлся на верхней полке. В графе за 18 августа стояла подпись «Н. Семёнов».

Николай побледнел.

— Я не брал эту книгу.

Воронцов внимательно посмотрел на подпись.

— Это ваша?

— Нет. Похожа, но не моя.

Архивист развёл руками.

— Я выдавал книгу человеку с пропуском. Фотографии на пропуске не было. Он расписался при мне.

Профессор положил журнал на стол.

— Николай, теперь вы понимаете, зачем нужно сохранять образцы подписей?

Семёнов не ответил. Он смотрел на чужую запись своего имени так, словно впервые увидел собственное отражение в кривом зеркале.

* * *

Вечером Воронцов отправился к Ордынцеву. На этот раз его приняли без ожидания.

— Вы были на заседании, — сказал Виктор Сергеевич.

— Был. Вяземский назвал вашу фамилию.

— Мне сообщили.

— Он утверждает, что вы получили регистрационные журналы в шестнадцатом году.

— Получал материалы по поставкам. Какие именно, сейчас не скажу.

— Вы помните накладную номер сто восемнадцать?

Ордынцев замер всего на мгновение. Но профессор заметил.

— Помню, — ответил тот.

— Что в ней было?

— Отгрузка медицинского имущества. Часть товара не поступила по назначению. Проверяли расхождение.

— А почему Вяземский связывает её с регистрационными журналами?

— Потому что именно по этой накладной обнаружили подмену. Но он, видимо, не сказал вам главного.

— Чего?

Ордынцев открыл шкаф и достал папку с потрёпанным корешком.

— Подмена началась до моего участия. Я потребовал подлинники, чтобы установить, кто исправил ведомости. Мне их передали, а затем объявили, что документы утрачены. Это было ложью. Я сдал их в комиссию по акту.

— Где акт?

— Вот копия.

Воронцов прочитал документ. Дата совпадала с распиской, которую показал Вяземский. Но в акте значились не три журнала, а два.

— А третий?

Ордынцев не ответил сразу.

— Его не было в переданном комплекте.

— Вяземский утверждает обратное.

— Значит, нам придётся сравнить описи.

Профессор взглянул собеседнику в лицо.

— Вы не возражаете против проверки ваших действий?

— Возражаю против того, чтобы меня заранее объявили виновным. Проверять можете.

— Тогда объясните, почему ваше учреждение запросило моё личное дело.

Брови Ордынцева сошлись.

— Я не давал такого поручения.

— Его направили сотрудники Грановского.

— Грановский не подчиняется мне во всём, что касается оперативных материалов.

— Но возглавляет комиссию, назначенную при вашем содействии.

— Да. И это, возможно, было ошибкой.

Ордынцев устало сел.

— Александр Николаевич, я не прошу верить мне. Но и Вяземскому не верьте только потому, что он был вашим знакомым. В шестнадцатом году он действительно пытался восстановить записи. В двадцать первом — работал с Крестовым. Между этими датами есть четыре года, о которых он пока ничего не рассказал.

Профессор поднялся.

— Я намерен предложить изменить состав комиссии.

— Предлагайте.

— И отстранить Грановского от единоличного распоряжения документами.

— Это будет труднее.

— Тем более необходимо.

Ордынцев проводил его до двери.

— Скажите, Александр Николаевич, если выяснится, что Вяземский сам участвовал в подмене, вы сможете это признать?

— Если будут доказательства.

— А если выяснится, что я не участвовал?

— Тогда внесу соответствующее заключение.

— Вот за это вас и терпят, — тихо сказал Ордынцев.

Профессор не стал уточнять, кто именно.