Последний роман

То ли это грусть по безвозвратно утраченной поре юности, то ли следствие неизбежных разочарований, настигающих тех, кто, не испытав, только мысленно отдавался на волю будущих событий, то ли отпечаток серьезности, что сразу меняет выра-жения наших лиц, как только мы взрослеем – так или иначе, но в своеобразный этот период, когда все вокруг представляется неустойчивым, когда плохо чувствуешь твердую почву под ногами и еще ничего не сделал, одна лишь постепенность смягчает пугающую неизвестность, но и продлевает ее, заставляя скорбеть и время от времени делать неутешительные выводы. Как трудно бывает расстаться с радостями беззаботного существования, окрыленного дивной полнотой юных сил! Мало кто совершает этот переход быстро и безболезненно, в результате стечения каких-то условий, зато никто не избегает обострений, когда прошлое и настоящее входят в соприкосновение, когда силы и возможности разнятся и не приобрели еще устойчивой твердости, позволяющей и в трудности сохранять бесстрастное лицо, а внутренними побуждениями руководят внешние впечатления. Нелегко бывает встать вровень с требованиями жизни! Сколько ошибок совершает неопытная душа, сколько опасений испытывает она, прежде чем наполняется спасительной уверенностью! В этом смысле люди зрелые часто несправедливы к юности и скорее провоцируют ее порывы, стремясь подавить их, нежели в действительности руководят ими, забывая, что сами находятся отнюдь не в лучшем положении и так же далеки от духовного раскрепощения, как молодость – от зрелой притирки к условиям материального быта. В этом – причина частых конфликтов между ними, в которых, если быть точным, степень вины распределяется поровну. Разве очаровательная непосредственность молодости не заслуживает снисхождения, а недовольство людей зрелых и опытных не требует сдержанности и обуздания? Взаимная обусловлен-ность столь простых вещей очевидна и несет в себе единственно верный ответ.

Если всякое начало несет в себе проидею, то очевидно име-ется и пролог. Пусть в нем нет еще борьбы, он во всяком слу-чае ее предполагает. Это подготовка, где шлифуются и подго-няются доспехи, вымеряются расстояния, трамбуется место будущей схватки, постепенно насыщаемое грозовыми тучами. Но от завидного умения манипулировать при этом не зависит исход борьбы. Кто полагается на готовое, непременно обезору-живает себя, тот же, кто предстает во всеоружии – лишь оття-гивает сражение, обойти которое так же невозможно, как из-бегнуть накопления суммарных противоречий. Однако, если битвы нельзя избежать, то можно предвидеть ее ход и, удачно маневрируя, разлагать основной удар на составляющие. К этой -то вот, с виду простой задаче, и сводится все искусство опыта, предполагающее мощную тормозную систему. Наблюдение – стратегия, опыт – тактика. Оттого, в какой степени одно пе-реплетается с другим, зависит практическая безопасность их обладателя, но – не теоретическое высвобождение от невзгод, ибо по мере обретения совершенства растет и моральная от-ветственность, вытекающая из феноменологических противо-поставлений, заложенных в природу вещей, двойственный смысл которых начинает очевидно проявлять себя уже в самых простейших комбинациях. Опытная и стратегическая высота, позволяющая встать над средой и добиться преимуществ, рав-но далека от сути этого конечного решения, а их сочетание, сжимающее двояковогнутый смысл в одну точку, отрицает ис-ходный мотив побуждения. Таким образом, всякое преимущес-тво, помимо бездумного откровения – иллюзорно и, отвергая количественные несовпадения, как и качественную несообраз-ность, пресекает мнимый антагонизм людской среды. Весь вопрос, таким образом, сводится не к преодолению, как тако-вому, а к облагораживанию исходных сил, не к фиксирован-ным преимуществам, а к подлинному участию, смело мани-пулирующему всеми условиями. От сравнения к всемерности. Победа, стоящая за этим условием, – есть нечто большее, чем человек или же – весь он в его движении и развитии. А поэто-му скромность, как и готовность к борьбе, должны стать чем-то настолько равнозначным, насколько каждое из них отрица-ет другое в мере обычных расстановок. Добродетель или порок – здесь не может быть двояких решений, каждое из них стоит лицом к лицу, но за ними истинный лик победителя.

Не видя ясного и до конца определенного пути, исчезаю-щего из вида после первого поворота и не особенно задумыва-ясь над тем, какие опасности его подстерегают со всех сторон, где за придорожными камнями и выступами засели многочис-ленные враги, готовые обрушить смертоносные удары на смельчака, – молодой человек тем не менее обозрел возмож-ность этого хода, представлявшегося ему в виде увлекательно-го, хотя и чреватого всякого рода приключениями, путешест-вия. Не делая расчетов и не производя предварительных вык-ладок, он, как говорится, положился на случай или, если угод-но, на врожденную ловкость, приняв вызов, который ему бро-сала судьба. Однако, под стать затаенной и настороженной ма-нере этого начала, первые же его шаги были тщательно выве-рены и преуготовлены. Не без опаски и оглядки вступал он на казалось проторенную дорогу, не без быстрых и неуловимых взглядов по сторонам, прикрытых беспечной манерой держать себя, начал он долгий путь, сделав на нем первые шаги. Но это не были колебания новичка, а скорее – опасение, рожденное мощным предубеждением – свойством глубоко проницатель-ного взгляда, для которого внешняя сторона событий всегда – оборотный аксессуар идеи. Но! Разве страсть – не идея? Когда ее присутствие обставляется минимальным условием, жертва оказывается втянута в нее. Да и не прекрасное ли это свойство юности – устремляться навстречу неизведанному, одухотворенному девственной силой едва нарожденного желания! Из десяти человек, при этом, девять сдаются без борьбы, только один будет сопротивляться, но не потому, что мог возвыситься над ней, а из внутренней потребности к усовершенствованию. Итак, нет ничего принципиально несхожего на том пути, где растет и зреет человеческая личность, и если времени порой удается вклиниться в этот процесс, то ничто не может поме-шать всепожирающему брожению, устремляющему живое су-щество, впредь до исчерпания его жизненных сил.

Сдержанность, к которой обратился на первых порах моло-дой человек, оказалась отнюдь не худшим оружием, каким он намеревался воспользоваться, однако в равной мере и ничего не решающим. Это нахождение на виду, способное породить лишь привычку и проявляемое в манере держать себя, является плохим советчиком для страстей. От всего можно отвертеться и всего избежать, придав лицу недоуменное выражение, но только не от наивного эгоизма незрелого существа, обуреваемого страстями наподобие тех, какими кипит натуральная злокозненность. Тут жизненное пространство расширяется только через кризисную борьбу и стабилизировать его так же сложно, как выстоять в трудной схватке, требующей массированных ударов и несгибаемой стойкости. Торможение и ускорение, эффективно не возможные без развитой воли – суть устойчивость этого процесса, а поэтому вступать в него без поддержки извне, как, впрочем, и принимать всерьез, простительно только глупцу или экспериментатору: оба рождены, чтобы сносить удары, оба и в чем-то сходственны. Долго ли можно удерживаться на волне? Во всяком случае, некоторое время. Поэтому подключение родных и близких к заставке новоявленной семьи явилось на первых порах для молодого человека тем, что он образно называл «соразмерным распределением дохода» и даже сделалось некоторой обязательностью. Чтобы укрепиться на шатких позициях, ему сразу пришлось включить мощную скорость и с довольным видом беспечного седока обстоятельно рассказывать молодой жене о мелькавших за окном милых пейзажах. Элегическое это начало протекало не без обострений, однако выигрыш во времени был. Деликатно, но прямо указав новоиспеченной супруге на круг домашних дел, он сказал, что постарается быть ей полезным во всех начинаниях, но, со своей стороны, не допустит, чтобы она замещала его обязанности, каждую из которых выделил и очертил строгой линией. Не говоря ни слова о том, что могло заботить его самого, он сразу постарался внедрить в их семейную жизнь некий распорядок, обходя уязвимые места в разделении труда по дому и не без усилий подавляя их хаотизм. Были ли у него источники истинного отдохновения, он умалчивал, однако появиться раньше определенного времени или дать необоснованное обещание, равно как и оказаться втянутым по неосторожности в предосудительную сцену, сделалось для него чем-то вроде чрезвычайного происшествия, чему, если нельзя было помешать, он тут же старался придать оттенок обоснованного участия. Пусть царапины с первых шагов давали себя знать, он ни разу не потерял самообладания. Возможно, начальный заряд обоюдных симпатий не был еще исчерпан и разрядка протекала слишком медленно, но ни новые трудности, ни первые столкновения не поколебали спокойной уверен-ности его сил. Часто, чтобы избежать осложнений, ему приходилось провоцировать их, и тогда он был поистине великолепен. Хитроумная эта манера, помноженная на точность каждого хода, мгновенные переключения и высочайший дриблинг, точный расчет, от которого он не отступал даже на грани потери самообладания – все это, обрамленное и пронизанное взглядом истого наблюдателя, стало для него чем-то вроде жизненного обеспечения, настоятельной потребностью, от которой зависело не только благосостояние, но и – некие нравственные установки, значащие для него гораздо больше, чем сторонний успех. Что помогало ему на первых порах преодолевать воды этого опасного Стикса, от дурмана которого кружится столько голов, но только никакой поддержкой извне, судя по тому, как складывались его дела, он в то время не пользовался. Исключительное это положение, где многое оставалось неясным, можно было объяснить лишь тем, что главные события только грозили вступить в силу, ведь признать ловкость залогом успеха в том, что, по коварной своей сути, не подлежит никаким переоценкам, было бы сущим ребячеством.

В самом деле, ничто, быть может, так непереносимо, как вынужденная привязанность к одному предмету и ничто так не способствует движению главного, как некоторая измена ему. Без переключения невозможно развить то, что представляется равнозначным, как нельзя создать, по-настоящему, зрелый об-раз, не оттенив его всеми страстями и пороками, наложившими несмываемый отпечаток на загримированное лицо. Такого рода явления, в естественном своем виде и природной полноте, противоречат всякому смыслу, но, в силу этой же девственности, только и обретают место. Нетронутым, между тем, ничто не остается, тем быстрее преодолевая роковой рубеж, чем дольше сдерживалось, при этом. Следовательно, любая ситуация, не помноженная на реальное многообразие, а равно само многообразие, не насыщенное игрой натуральных сил – целиком вопрос времени, с неизменной серией будущих осложнений, для которых живая природа – та же пища решений, что видоизменение зримой субстанции для глаза. Убыстрить – значит оборвать, опоздать – потерять или утратить, поэтому все, что совершается вовремя, не имеет аналогов слаженности. Когда почему-либо такие аналоги все же возникают наряду с тем, что бурлит в бессознательном своем хаосе, на карту ставится сама страсть столь значимо и выпукло, сколько и вмещает в себя ее олицетворенное значение. Это, так сказать, подтверждение единичного порядка, покрывающего первородный строй. Время! Как справиться с ним, когда приходится выжидать? Разделить на части и с каждой сообразовать какие-то действия, не отступая или только делая вид, что отступаешь от них. В этой, если угодно, сосредоточенности, распределенной на голоса, содержится идея удержания, под видом разнообразия смело проводящая в жизнь доктрину обыкновенного распорядка. Но! Важно не пропустить кульминацию. Молодой человек, для которого все нюансы нарастающей борьбы, коварной внешними формами благополучия, представлялись в совершенно отчетливом виде, почел за благо избрать тактику активной покорности. Он никогда не отказал бы жене в том, что требовали иной раз ее разгоряченные чувства, ловко наверстывая то, что скопилось неиспользованным в результате благодетельного распределения ролей, но он и не позволил бы себе преступить барьер усредненности, когда маячащая страсть только выискивает повод для рецидива, вместо того, чтобы принести себя в жертву спасительной благопристойности. Вместо того, чтобы оказаться жертвой детской и необузданной фантазии и бьющих через край эмоций, что в просторечье именуется женскими причудами – всею разновидностью ее инквизиторского существа – ему пришло на ум сделать из этих, исконно женских свойств своего верного сообщника, добившись столь неожиданного эффекта с помощью простых и доступных средств. Как всегда сдержанность, без которой ни в чем нельзя добиться серьезных сдвигов, он прикрыл доводам рассудка, в которых их семейные роли выступали основным мотивом и были поставлены во главу угла. Этому, всегда с трудом достигаемому условию, когда происходит вработка, позволяющая пасовать и передергивать, основанием служило начало, открытое для благих проникновений в той мере, как и уязвимое в них самих. Время, идущее в молодости на поводу внешних чувств, обращается в их поводыря в такой же последовательности, в какой пролетает незамеченным, когда торжество юных сил перекрывает равновесие усредненности, скрывающего коварного джина страстей, словно эквивалент того, от чего мы не в силах уберечь себя. Страсть всегда коварна, она по меньшей мере неверна, но еще более опасен эмоциональный фон пристрастий, расшатывающий целую систему. Для правильного образа действий это все равно, что постоянные рытвины вместо ровной дороги: вы не доедете до места, не пересмотрев всего уклада первоначальных решений. Наиболее быстрый ход при этом – суть обособить от видимости, то есть, делая вид, что отдаешься, лишь соприкасаться с источником прихоти. Учитывая срывную природу страстей, это требует сверхнормального напряжения, как бы в противовес того наслаждения, которое страсть якобы несет. Добиться управляемого течения страстей – значит подняться и над пристрастием и наоборот, возвыситься над пристрастием – значит утишить и организовать саму страсть. Следствие и причина, как средство и результат, сплетены здесь воедино нерасторжимыми узами. А поэтому нет таких мелочей, которые бы не могли повлиять на протекание страсти, как и нет такого усилия, которое бы не могло справиться с ней. Пусть обманчив бывает огонь страстей, предрасполагающий к наслаждению, в обожженном его горниле полновесней горит свет любви.

Давно привыкнув к тому, что так образно зовется беспокой-ством близкого нам существа, молодой человек не отреагировал на приветственный, хотя и требовательно обращенный к нему вопрос жены. Возможно он даже не расслышал его, во всяком случае по рассеянному выражению его лица можно было заключить, что первую же фразу, обращенную к нему, он пропустил мимо ушей.

– Угадай, у кого я был? – спросил он, прикидываясь безза-ботным и даже не взглянув в сторону Веры.

Вопрос был чем-то вроде словесного аншлага, совершаемо-го бездумно, но необходимого в той мере, как сохранение нормального вида: молодой человек полагал излишним проявлять свои чувства при встрече с той, что была, как он выражался, его полосой препятствий, милым спутником ученической борьбы, помогавшим держать себя в форме, чем-то ответ-ственным и непроизвольным, близким по существу, но дале-ким по содержанию – прекрасным подтверждением живучес-ти ранних идей, из которых умелая рука создает целые полот-на восхитительных узоров, узоров пылких и живых, точно извивающаяся змейка, быстро скользящая по речной поверхности, но и непостижимо упоительных, привлекательных и глубоких, ибо любой изгиб, всякая черточка и каждый блик – все здесь накрепко врезается в память, все влечет, завораживает, все становится бесценным достоянием, одинаково волнующим и чудесным. Пусть впоследствии мы отбрасываем старые одежды, драпировки юности никогда не ветшают.

– Не знаю. У кого же?!

Чувство приязни и неподдельное внимание, которое свети-лось во взгляде молодой женщины и к которому он давно привык, заставили молодого человека слегка усмехнуться. Не в силах обезопасить себя от этих, как он выражался, наскоков без разведки, он всегда поражался тому, как быстро непосред-ственное побуждение ломает с трудом возведенную постройку счастья, питаемую заинтересованностью двух лиц и шаткие мосты, ведущие к ней. Не раз и не два, внутренне готовый раз-вернуть увлекательную феерию, он убеждался, как грубо и беззастенчиво обрубается то, что оправдывается пошлым сло-вом «люблю» или «хочу», как быстро сминаются и отбрасыва-ются в сторону те милые пустяки, что подсказываются умом, а освещаются сердцем и где каждое дополняет другое, хотя в обычной мере лишь противостоит. Не отдавая себе ясного от-чета в том, как это происходит, когда на глазах рушится благо-уханное сооружение, заботливо возведенное изобретательным воображением и умом, он, тем не менее, ясно ощущал, что стоит за катастрофической этой метаморфозой, которая, слов-но посланница неумолимой богини Необходимости с ее ка-менным лицом, изрезанном беспокойными морщинами, пред-ставала в образе неусыпной гарпии, пляшущей на вертеле нес-пособности и безволия. Глядя на этот поминутно возобновля-ющийся маскарад, угрожающий обратиться в лавину, он мор-щился, и, не без веселой готовности все преодолеть, махнув рукой, смело отдавался во власть этого чудища, ненасытность которого пресекалась лишь удвоенным рвением. Однако же он готовил ему аутодафе и вместо того, чтобы обуставить жилище этой поразительной химере, сооружал ей ловушку из ее соб-ственных тем, исполняемых на всех смычковых и духовых, вот только не блещущих хором усыпительных и приятных мело-дий. Композиторский талант должен был взять верх над дири-жерским, а пока они вместе блистали в оглушительных и бра-вурных па, что под стать какому-нибудь контрдансу, смело вы-водились на свет в непротиражированном дубликате еще пер-вых проб, пустых и непроизвольных, как бессмысленный лепет ребенка.

– А, у тебя книга! – продолжала Вера, внимательно пригля-дываясь к свертку, который молодой человек держал в руке. – Постой, дай-ка… Ты был у Марии Александровны! – радостно и вместе с тем облегченно воскликнула она, выдавая свои огорчения, которые могли и, вероятно, тревожили ее весь день. Бедняжка по одному виду могла легко догадаться о том, на что, не затратив еще никаких усилий, не могла пожаловаться с самого начала своей супружеской жизни. Перед ней с первых дней встало тем больше сложностей и проблем, чем меньше их тревожило ее до момента замужества, представлявшегося ей этакою равниной с рассеянными на ней там и сям островками ярких цветов.

– А по чем ты догадалась, – спросил он, – по книге?

– Да, я у нее видела несколько в таком переплете. Это, вид-но, старые издания.

– А ты наблюдательна, – заметил он с некоторой долей скептицизма, окидывая ее взглядом и словно прикидывая в уме, сколько сил, в этом случае, на нее придется положить. – И когда это ты успела все рассмотреть?

– А тебя это удивляет?

– О, нет, – обронил он, не желая больше продолжать пустую болтовню и направляясь в свою комнату, будто видел в ней спасительное убежище, способное защитить его от всех посягательств в любую минуту.

Он уже давно усвоил в общении с ней манеру поведения, вовсе не исключавшую грубости. В последнее время молодая женщина не могла не заметить некоторой отчужденности с его стороны, той, пока еще мало заметной, но пренебрежительной сдержанности, что будучи спрятанной за случайностями быта, воспринимается поначалу без осложнений, но, постепенно уси-ливаясь, заявляет о себе как реальная сила, формующая отно-шения. То были первые признаки грозных осложнений, сму-тившие и насторожившие ее, опасения неясные, но неумоли-мые, как роковая безысходность, рождающая инстинктивное недоверие, спасительный глас которого мы слышим прежде всего. Словно ребенок, весело резвящийся посреди цветов, она приблизилась к краю пропасти и, ощутив веяние леденящего холода, в ужасе замерла, не в силах отвести завороженного взгляда от дохнувшей в лицо страшной бездны. Словом, она оказалась на распутье, вестники которого мы встречаем задол-го до того, как бываем поставлены перед прямым фактом и предчувствие чего сообщает живому существу тот особый тре-пет, который в молодости, может, и составляет половину всей притягательности. Не отголоски ли это вечной борьбы, подчиненной времени, не дуновение ли грозных сил, взметающих ввысь целые миры?

Во всяком чувстве существует пора цветения; сладостная и недолговечная, как улыбка ребенка, она проносится по жизни, точно сон, оставляя по себе приятную память, коей дорожат девственные и целомудренные сердца. В эту пору нежность и грусть соседствуют; точно не успев расстаться с одним, душа уже прозревает другое, как глаз отмечает признаки едва замет-ного увядания. Тогда приходит печаль, сея вокруг уныние; тогда никнет прежде цветущий луг и тускнеют краски, а свежий лист покрывается бронзовой желтизной; тогда приходят раздумья и беспечный взгляд наполняется прежде неведомой глубиной; тогда ищешь и ждешь чего-то, тогда устремляешь взоры вдаль в надежде увидеть далекий берег, а видишь лишь туманную ширь, бесстрастно простертую к горизонту, где, в ответ на безмолвную мольбу, не встретишь ни единого вестника просветления; тогда безвольно опускаются руки, душа повисает в пустоте, а уныние становится бездонным, позволяя ясно осознать собственное ничтожество, скрытое под покровом иллюзии. Не сродни ли эти явления самым важным событиям в жизни, не подводят ли они итог, не прорицают ли тайн грядущего, не смущают ли грозной неотвратимостью?

У тела и души, как у планет – свои законы; в какой-то момент их очевидность становится столь выпуклой, что устра-шает взгляды; тогда рушится старая оболочка, а на месте ее появляется новая, обнажая явственный смысл вещей; тогда торжествует Содержание, увлекая за собой в сдержанной, но неодолимой мощи; тогда становится ясным, какими силами питает себя постоянство и какие испытания должны пред-шествовать ему.

В сравнении с этой мерой, подводящей итог всеобщему, чувство взаимности молодых людей кажется почти невесо-мым. Чаще всего это просто – физическое влечение, скрашен-ное наивной прелестью чувств, очаровательной непосред-ственностью, похожей на дружбу, не способную противостоять серьезным испытаниям, где воля призвана развернуть себя во всей полноте и блеске. Любовь молодых людей – тепличное растение; уберечь его никому не удается, оно неизбежно по-гибает от первых морозов, наподобие того, как гибнет пре-красный город во время страшного землетрясения. Взрастить этот цветок так же трудно, как сохранить равновесие на скользкой поверхности. Поэтому, когда расходятся молодые люди, принявшие за любовь первое влечение чувств, это происходит так же непроизвольно, как расстаются с ненужной вещью; словно безучастные пассажиры двух мчащихся поездов, пути которых на мгновение пересеклись, провожают они друг друга равнодушными взглядами. Возвратится ли когда-нибудь это чувство, окрыленное светом радужных снов или промель-кнет, как досадный эпизод, вспоминая о котором пренебрежи-тельно пожимают плечами, – в нем всегда сохранится прелесть остроты, которой нас не дано волновать впоследствии, – тот трепещущий и звучащий тон, что находит убежище в потаен-ных глубинах сердца, имеющего свою память, нестираемую и глубокую, словно океанское дно.

В жизни молодых людей такие настроения, безраздельно господствующие над чувством, в одиночестве вступающем в схватку с судьбой, всегда играют роковую роль. Они если не разрушают формы прежней постройки, целиком преобразуют ее. Это борьба на удержание в том дисгармоническом сдвиге, когда выбитая из под ног, прежде твердая почва из прямой цели обращается в средство однозначного навыка, когда побуждения, сковываясь извне, безгранично ширят себя изнутри и когда чувство, не находя прямого выхода, буквально пронзает оболочку своего обитания. В этот кризисный момент законы избирательности господствуют над другими законами, и какими бы краткими ни были наши побуждения, они оставляют неизгладимые борозды. Здесь, и нигде больше, целокупно бро-саются семена на еще нетронутую почву, девственность кото-рой служит залогом всех обновлений. Посеянное не взойдет ли на столь благодатной ниве, где каждый миг, словно блестящий талисман, навсегда поселяется в душе, предвещая ее грядущее. Пусть опыт – это притирка, но и главным образом – память, и от прямого побуждения до его ускользающих форм – такая же протяженность, как от расстояния, покрытого шагом и взглядом; пусть в одном обретается твердость поступи, а в другом – безграничность видения, вдохновляющая на результат, только третья сила, непостижимым образом срабатывая на них, образует реальный ход, словно для того, чтобы, обойдя все препятствия, обуставить, наконец, стопроцентный и великий итог.

Пройдя в свою комнату молодой человек уселся в кресло и некоторое время о чем-то сосредоточенно размышлял, сбрасывая с себя тяжесть усталости и отрешаясь от пыла дневной борьбы. В коротком этом забытьи он наслаждался и отдыхал, перебирая в памяти события дня и подводя суммарную черту их значения. На незримых, но безошибочных весах он взвешивал золото той сути, которая для лавочника заключена в разности проторей и убытков, для скупца – в преумноженном алчностью запасе, для влюбленного – в повеявшем обещании, а для людей сильных и смелых духом – в точном и безошибочном образе их действий, посредством коих они ведут непрестанную борьбу с судьбой, схватывая на лету ритм ее неуловимой поступи. Эта упоительная борьба, где непроизвольность выступает, как питательная среда нарастающих испытаний, представляется увлекательной и живой загадкой, в которой, если и существуют исходные мотивы наталкивания, позволяющие делать сопоставления, то, как в движении мыслей и чувств, они получают такую скорость, когда не приемлимы не только логические выводы, но и не удается даже приблизиться к ним. Эта игра, обнажающая беспомощность формального метода, над которым смеется случай, ставит однородный факт перед необходимостью сбора миллиона ему подобных, а по существу издевается над значением любого итога, составляя из бесчисленных секунд одно, но запоминающееся мгновение. Здесь образ и строй словно прокатываются на гигантской волне, оставляя после себя иллюзию, где одно из них вторит представлениям, а другое моментально преобразует их, сея, словно вкрапления, невидимую истину, что среди необозримых туманов всегда где-то рядом и всегда – далеко, и влечет и ускользает от отчаявшейся схватить ее воли.