Последний роман

Сидя спиной ко входу, Валентин не мог видеть, как дверь отворилась и вошла Вера; осторожно ступая, она подошла к нему сзади и обняла за голову. Он вздрогнул и обернулся.

– Ах, это ты!

Она отстранилась, уловив тень недовольства.

– Ты занят?

– Нет.

– В последнее время мы так редко видимся, – произнесла она, устремляя на него взор своих чудных глаз.

Ласковой нежностью веяло от ее лица, поразительным обоя-нием дышал весь облик, облик женщины, которая, зная силу своей красоты, хочет нравится и нравится любимому человеку. Ее прическа, а вернее свободно распущенные волосы, обрам-лявшие лицо, были перехвачены косынкой, сложенной в виде ленты и густыми прядями упадали на плечи. На матовой коже теплых тонов не было видно ни одной морщинки; темные очи, разрез которых, будто выведенный рукой китайского миниатюриста, поражал изумительным совершенством, источали огонь любви; прикрытые длинными ресницами, они говорили так же внятно, как может быть внятен только голос близкого нам существа; алые, чуть поблекшие губы могли сказать о любви еще больше, чем все ее доказательства, если бы вся она в эту минуту не являла порыва одного и единственного чувства. Словом, то была настоящая женщина в своей подлинной природе, пусть недостаточно развитой, но уже властно повелевавшей и требовавшей то, что должно ей принадлежать по праву. Бери – не хочу.

– Редко? – переспросил он. – Тебе так кажется. А впрочем, эта сумашедшая жизнь действительно отнимает массу време-ни.

– Ты чем-то занят?

Он не ответил, встал, усадил ее на низкий диван, стоявший тут же, и, намереваясь ей что-то сообщить, устроился рядом. Пара любящих райских птичек не явила бы более совершенного дуэта, нежели два этих грациозных существа, словно созданных для того, чтобы любить друг друга. В глазах юной женщины, устремленных на молодого человека, можно было прочесть почти обожание, столько трепетно-затаенной страсти и горячей нежности источал их огонь. Она ловила его движения, она старалась запечатлеть любимый облик в памяти, чтобы отдаваясь потом воспоминаниям, вновь переживать пьянящее наслаждение редких и счастливых минут.

– А у меня для тебя новость, – сказал он так, будто хотел преподнести ей сюрприз. – Мы ведь собирались идти на кон-церт?

– Да, я уже купила билеты.

– Вот и напрасно. Ты поторопилась. А впрочем, билеты можно и сдать. Мы идем… куда бы ты думала?

– Не знаю.

– К хорошим людям, за хороший стол…

– К Марие Александровне! – радостно воскликнула она, под-твердив блеснувшую у нее догадку.

– Да, – ответил он.

– Очень хорошо. Впрочем, ни к кому другому я бы не пошла.

Заслышав это, молодой человек слегка усмехнулся.

Опытный наблюдатель отметил бы в его усмешке слишком много иронии, в которой искушенный взгляд всегда усматри-вает признаки коварства.

– Однако, мы ходим и в другие места, – заметил он.

– Не понимаю, на что ты намекаешь?

– О, ровным счетом ни на что. Я только хочу сказать, что мы действительно засиделись. Дело дошло до выговоров. Ма-рия Александровна не далее, как сегодня, дорогая, сетовала на тебя и просила незамедлительно отдать ей долг вежливости. Мы с тобой подрываем кредит гостеприимства, которым в наше время и без того похвастаться нельзя. О, эти патриархальные законы, – патетически продолжал он, – их обратили в карикатуру, как впрочем и все, что с ними связано! Признайся, мы не можем пожаловаться на судьбу, – она нас снабдила прекрасными родственниками, и они, слава богу, не могут сесть нам на шею и даже не мучают нас любвеобильными излияниями, если не считать некоторых набегов, которые, к моему великому огорчению, участились в последнее время.

Она бросила на него настороженный взгляд и отстранилась.

– Я, конечно, понимаю твою привязанность к матери, – про-должал он вкрадчиво и лукаво, придвигаясь к ней и заглядывая ей в глаза. – Что может быть естественней этого чувства, полного самой трогательной любви, пред которой поневоле приходиться снять шляпу. Кстати, в последний раз она смотрела на меня так, будто хотела что-то спросить. Ты случайно не знаешь, чем это она была взволнована?

Напряженность, которая у женщины проявляется в крайней сосредоточенности, когда она только чувствует, не объясняя, без труда угадывается и побуждает мужчину усиливать наступление, вместо того, чтобы обрывать его, ибо он неизменно терпит поражение, как только начинает злоупотреблять полученными правами. Не обладает ли женщина способностью безошибочно угадывать побуждения по глазам, голосу, жестам, не велика ли ее власть настолько, что мужчина всегда остается взволнован и, не управляя собой в полной мере, терпит поражение? Вот почему высшие образцы обольщения – это своего рода гениальность, обращенная в искусство, в котором интуиция сочетается с совершенной опытностью, а умение владеть собой – с безукоризненными манерами.

Молодой человек взял руки Веры в свои и, отлично уга-дывая ее волнение, продолжал:

– Уж не опасение ли за здоровье своих деток встревожило ее родительское чувство? Ты случайно не была больна во время ее посещения? Матери так чувствительны к дочерям! А может она была чем-то расстроена и явилась сюда не в духе? Неужели она тебе ничего не сказала? О, рассей же мои опасения, а то я, чего доброго, могу подумать, что она осталась недовольна мной.

Лукавая улыбка, как тень пробежала по его лицу. Она выр-вала свои руки и встала. Он не унимался:

– Она, кажется, находилась в приятном настроении, когда пришла, а вот уходила в более мрачных тонах. Нет! Это не опасение за наше здоровье, вероятно, она сама нездорова и страдает приступами мигрени…

Увидев, что ее глаза полны слез, он остановился, весьма довольный произведенным эффектом и, как бы смакуя его, от-кинулся на диван. Верочка отвернулась.

– Ты упрекаешь меня, – вымолвила она, – я все вижу. А разве я виновата? Ах, ты сомневаешься во мне! А мне кажется, я еще больше… Нет, разве ты справедлив?

Он быстро встал, лицемерно обнял ее и, с искусством про-никновенного игрока, зашептал:

– Ну, не сердись,… я виноват.

Она уронила голову ему на плечо и так они оставались неко-торое время. Трогательное согласие!

Наконец он отстранился, прошел вглубь комнаты, остано-вившись у окна.

– Знаешь, я приготовила тебе подарок, – сообщила она.

– Подарок? Да зачем все это?

Видя его отстраненность и равнодушие, она вспыхнула и, не в силах сдержать готовых брызнуть слез, вышла из комнаты.

«Ну разве она будет любить меня меньше от этого? – думал он, провожая ее взглядом. – Увы, все как раз наоборот». И он погрузился в свою обычную задумчивость.

IV глава

Отдавшись на волю туманных воспоминаний, он обращал их к цели, которая с некоторых пор интересовала его все больше и которой он дал увлечь себя после одного незначительного события, сыгравшего роль спички в будущем пожаре.

Два месяца тому назад он случайно повстречал Зинаиду Павловну Обруцкую, заставившую его в свое время испытать трепет первых сердечных волнений и бурную лихорадку страс-ти. Пора восторгов после женитьбы сменилась к тому времени тем неопределенным состоянием, когда обязательства долга, поддерживаемые, кстати, просто отсутствием возможностей для измены им, в значительной мере ослабевают, а чувство опустошенности от трудностей и неизбежных разочарований не успело развиться и подавить инициативу. Между ними состоялся тот двусмысленный разговор, от которого вновь по-веяло возбужденным желанием людей, давно забывших мел-кие неприятности прошлого, охваченных таинственной тягой взаимного влечения, которое нагнетается временем и тем силь-ней, чем несдержанней проявляется. Взгляды их говорили вместо слов, да так, что они бросились бы друг другу в обьятья, если бы обстоятельства позволили им сделать это. Они расстались, но новая их встреча произошла не скоро, да и то в обстановке, лишь разжигающей любопытство.

Как-то раз, проходя в фойе театра под руку с молодой же-ной («почувствовать вес – это значит остепениться» – лукаво замечал он), Валентин нос к носу столкнулся с предметом своего возродившегося влечения и так пристально посмотрел на нее, что этот взгляд не укрылся от Веры. По какому-то не-мому, но выразительному согласию, в котором немалую роль, играет, быть может, просто неожиданность, они и вида не подали, что знают друг друга, как бы говоря: пусть будет тайна! В этой скрытности, направляемой случаем, – самым ловкими изобретательным из гениев, – кроется столько упоительных соблазнов, что медленный до того огонь быстро преращается в пламя. С этого момента достаточно сообразительный, чтобы в полной мере оценить такие намеки, которые, как бы смеясь, подкидывает нам судьба, молодой человек перешел в решительное наступление и ждал только удобного предлога, чтобы устремиться на приступ. Вынужденное ожидание, а сколько сил уносит оно!

Понимая, что начало его интрижки может затянуться, что его вообще может не быть, что оно уязвимо и зависит от мно-гих случайностей, он решился на простой, хотя и опасный, но как он полагал, вполне приемлемый для сложившейся обстановки ход. «В настоящее время она одна, – думал он, подводя итог своим размышлениям. – Ее муж, эта дохлая развалина, оп-равляется от очередного приступа, чтобы стать жертвой сле-дующего. А она?! По всему видно, женщина пользуется сво-бодой! В иных обстоятельствах эти куклы ведут себя так, будто воды в рот набрали. Эти современные кривляки из-за своего ублюдочного жеманства сводят на нет самые лучшие возможности. Она похорошела; это, черт побери, уже настоящий экземпляр! И какая смелость! Черты лица стали резче и, вместе с тем, мягче, вот это меня и подкупило».

Не переставая думать о ней, он надеялся и сомневался. Он неосторожно дал увлечь себя игре воображения и уже не мог ждать.

Неделю спустя, выследив, когда она возвращалась домой, он поспешно нагнал ее, и, придав голосу радостно-удивленную интонацию, воскликнул:

– Неужели это вы? Какая счастливая случайность, что я вас встретил!

В преднамеренной этой лжи, но и откровенности, которую сразу чувствует женщина, есть что-то неотразимо привлека-тельное, как в ниспровергающем все приличия, смелом и решительном поступке.

Она живо обернулась, и самая восхитительная улыбка про-звучала ему более чем убедительным ответом.

– По правде говоря, – продолжал он, не дав раскрыть ей рта, и сразу, как говорится, беря быка за рога, – я издали заме-тил знакомую, как мне показалось, фигуру и решил проверить, не ошибся ли?

– Ну и как, не ошибся?

– С вашего позволения, мне бы хотелось ответить утверди-тельно, – ответил он, глазом не моргнув.

Она принужденно рассмеялась.

– Что поделать, придется мне позволить тебе поверить в это предположение.

Они переглянулись взглядом, полным откровенной симпа-тии, сближающей людей, одержимых одним желанием; согла-сие, которое они тогда проявляют, несет столько упоительных услад, что образует магнетическую завесу, погружая душу в состояние экстаза, сон наяву, который боишься нарушить и всегда вспоминаешь с сожалением, если случайное событие обрывает его.

– Сам не знаю, я почему-то несказно рад, что встретил вас, – продолжал он проникновенным тоном, словно припоминая то, что, как отдаленное видение, неотступно витало в его сознании и чему их воображение успело придать вид самой поэтической картины, незаконченность которой лишь дразнила воображение, воскрешая перед ними быстрыми штрихами образы давних дней. – Может потому, что часто вспоминал наши встречи, ведь мы не виделись так давно.

Начав со лжи, он переходил к искренности, перечеркивая то, чему вынужден был отдать дань формальной взаимности, но чему, в силу чувств, которые испытывал, не хотел придавать никакого значения. И чувствуя, и решая, он как бы говорил «да», готовый немедленно протянуть руку к дразнящей цели и завладеть ей целиком.

– Что же тому виной? – спросила она, вскидывая голову в порыве неизъяснимого любопытства, предостерегающем и од-новременно влекущем, – порыве быстром, как бросок на добы-чу, отголоском борьбы за которую и является всякое признание. Опыт и интуиция привлекательной женщины сразу подсказали ей, что он от нее хочет, а воспоминания, где ее не-удавшаяся роль имела причиной неугасшие чувства, оттянутые хитрой рукой времени, придали этой встрече совершенно особый смысл: оба горели желанием доиграть то, на чем были остановлены в самый разгар увлекательных событий. Тогда ее торжеству помешали обстоятельства, которые быстро перешагиваются решительными людьми, теперь, словно созрев до этой развязки, они сами подталкивали к ней. Словом, дом был готов, оставалось лишь войти в него.

Вместо ответа на ее вопрос молодой человек красноречиво

взмахнул рукой.

– Позвольте, я вам помогу, – предложил он, перенимая из ее рук сумку, в которой находились какие-то вещи. – Вы, должно быть, из магазина?

– Да, – ответила она.

Он взглянул на нее так, словно хотел понять, как за нее лучше взяться, будто видел перед собой крепость, которую на-до брать с боя. И точно, если большинство таких крепостей сопротивляется, то и отдается. Да и нет ли в любой крепости чего-то, что бы побуждало к ее атаке? Черт побери, многие из них так и просятся на абордаж.

– Удивительно заботливый народ эти женщины, – продол-жал он, взвешивая в руках сумку с тем почтительно-восхищен-ным видом, в котором юмор, умеющий соблюсти приличия, за-ранее оправдывает некоторые вольности, добродушно высве-чивая все, чему открыты чувства приязни и взаимного понима-ния. – Впрочем, в этом, кажется, и состоит ваше призвание.

– Эта роль не так уж плоха, – ответила она, принимая его иг-ру.

– Безусловно, вы отбираете все лучшее, ничего не оставляя нам.

– О, вы сами отдаете нам свои права и не умеете настаивать.

Он живо взглянул на нее, словно хотел убедиться в искрен-ности этого полупризнания и шутливо заметил:

– Хоть видит око, да зуб неймет. Сейчас все отгорожены друг от друга, несмотря на братские союзы и интернациональные принципы. Все заняты, смешно сказать, делами. А ваша работа вам по душе?

– Работа – единственное убежище.

– Хотя и не лучшее из зол, – подтвердил он. – Скажите же, что эта обычность – единственное, что способно заполнить на-шу жизнь, которой мы отдаем все.

Он находился в лихорадочном состоянии, едва ли не искус-ственно возбужденном им самим, но сдерживал себя, слова от этого звучали отрывисто, но производили впечатление значительности, по которой легко понять, сколько сил для этого тре-буется человеку и чего стоит игра в кошки-мышки с действительностью для сильных натур, призванных отдавать и брать на повышенной ноте.

– Да, необычного сейчас немного, – невольно согласилась она.

– Ведь за него готовы принять что угодно, даже собствен-ную жену, – вставил он, улыбаясь незамысловатому каламбу-ру, словно последней дани, брошенной к ногам своего повели-теля.

– Ты опасно шутишь! – воскликнула позабавленная им жен-щина.

«А кто не любит шуток?» – мысленно изрек он, а вслух при-бавил:

– В конце концов, я всегда откровенен с теми, кто это пони-мает.

– Вот мы и пришли, – сказала она, указывая на большое здание, выросшее перед ними в длинном лабиринте ему подоб-ных строений, тянувшихся бог весть куда. – Знаешь что, давай отбросим церемонии и зайдем ко мне, я тебя чем-нибудь уго-щу.

Молодому человеку ничего не оставалось, как только при-поднять свою ношу жестом, который говорил сам за себя.

Уже поднимаясь, они чувствовали согласие, охватившее их обоих; они шли быстро и почти рядом; неожиданно остано-вившись и посмотрев друг на друга взором, полным несдер-жанной откровенности, они ощутили тот горячий прилив, что подобен бурному потоку и, не произнося ни слова, быстро взбежали на третий этаж. Она нервно достала ключ, и дверь за ними захлопнулась.

Примерно в это же время у Марии Александровны шел раз-говор с Верой, которая с некоторых пор стала бывать у нее более часто, встречая предрасполагавший к тому прием и испытывая к самой хозяйке чувство неподдельной приязни. В визитах этих, нередких в прошлом, в последнее время наступила полоса вынужденного затишья, обуславливаемая сменой наших настроений и чувств, впрочем ничто в прошлом и настоящем не могло поколебать благодетельной силы этого союза, заключавшего в себе нечто большее, чем простой интерес или обыкновенная привязанность. И точно, молодая душа быстро замыкается в себе, если замечает хоть тень неискренности и с ее упорством редко что может сравниться, но без труда угадывает и так же быстро открывает свои объятья навстречу подлинному участью и откровенно-дружеским чувствам.

Подробно расспрашивая молодую женщину о жизни и быте, замечательная ее наставница старалась даже в мелочах придти к ней на помощь, поддерживая начинающую хозяйку словом и делом, которые никогда, кстати, не расходились. Связь между ними, зародившаяся с того момента, когда сохраняя насмеш-ливое и, в то же время, серьезное выражение лица, Валентин отрекомендовал свою будущую супругу, носил самый естес-твенный характер, какой может сложиться между людьми, све-денными таким образом. Материнское отношение одной и до-черняя привязанность другой были полны самого трогатель-ного благожелательства, но исполнены особого смысла, кры-вшегося в общности той роли, какую они играли перед лицом одного и того же чувства, – словом, то был союз больше, чем матери с дочерью, где единодушие проявляется прежде всего в интригах, предполагая не долг, а свое участие в нем, – содружество, исключавшее корысть и себялюбие, не пятнавшие в них ни единого побуждения, хотя и не лишенное, по особому, дразнящей остроты.

В общении матери с дочерью общность материального един-ства и близость интересов совпадают настолько, что образуют некое подобие субстрата – уникальное соединение, всегда противоречащее вторым и третьим связям. Разорвать его так же трудно, как создать систему, опирающуюся на силу необходимости, заложенную в основу любого законодательства. Вот почему связь между корыстью и законом, борьба между личным интересом и обществом столь тесно переплетаются и роднятся, что обращаются по существу в близнецов, и право, иной раз трудно понять, что же из них первично. Такая, с позволения сказать, арифметика, непостижимая для ограниченных умов, свидетельствует лишь о запирающей функции закона, о его крайнем убожестве и о совершенной беспомощности в том, что превосходит уровень стадного инстинкта, управляющего толпой, – бессердечной и бездушной, как доска с производственными показателями или плоскими физиономиями, оскорбляющими взыскательный взор, помещенными тут же, в виде передовой фаланги, олицетворяющей некую машинообразную разновидность людской породы, которая в этом случае мало чем отличается от зоологической. Не чудом ли в таких условиях – а так всегда и бывает – кажутся отношения, перерастающие отвратительный балаган бессердечности, наделенный цепкой функцией схватывания своей добычи, но лишенный чувств открытой души. Не откликнется ли сердце на призыв благодатного голоса, не сожмется ли в щемящей истоме, не предстанет ли взору потерянное и не снидет ли в душу благодать? Поздно. Своенравная и насмешливая химера уносит прочь от благодатного островка счастья, где вдыхаешь восхитительную амброзию и, точно взнузданный конь, несется в бешеном аллюре по изрезанной и страшной равнине.

– Кстати, я ведь еще не бывала у вас, – продолжала хозяйка начатый разговор с Верой, которая сидела подле нее, и они об-суждали домашние проблемы, как это делают все женщины, когда остаются наедине, ибо если их не интересуют любовные дела, то тогда все внимание направлено на средства, обеспе-чивающие победу в них. – Как вы обставились, что уже при-обрели?

По тону этих речей можно было заключить, что общие темы составляли для них предмет особого интереса и, будучи един-ственным, что открывало доступ к полной взаимности, об-суждались весьма подробно.

– Почти ничего, – отвечала Вера. – Я бы рада, но… Впро-чем, у нас все есть, даже сервиз, правда дареный. Недавно, – прибавила она, – я хотела купить с рук очень красивый буфет и недорогой…

– И что же?

Неожиданное помрачнев в лице, молодая женщина нахму-рилась и замолчала, словно вспомнив какую-то неприятность, больно досадившую ей. Это красноречивое свидетельство лучше всяких слов ответило на вопрос ее собеседницы, которая осторожно подсела к ней и, взяв ее руки в свои, с участием произнесла:

– У вас размолвка? Поссорились? Не беда, помиритесь.

– Он просто отмахнулся! – вспыхнула Вера, не в силах больше сдерживать своих чувств. Огорчение ее было столь сильным, а признаки недовольства такими глубокими, что едва ли только один случай мог таким образом повлиять на нее. Видя, что произошло что-то серьезное, чувствуя, каким новым для нее стало это, когда-то во всем открытое и понятное лицо, озадаченная и вместе с тем заинтригованная наставница бед-ной, как она догадывалась, жертвы супружеского долга, ничем не выдала себя, ободряюще улыбнулась и чуть прихлопнув по ее руке, весело произнесла:

– Не огорчайся, не стоит того. Поначалу это случается со всеми. Мужчины медленнее, чем мы втягиваются в семейную жизнь, и это необходимо знать, ибо от знания таких вещей зависит очень многое. Мы позже, чем бы хотелось, приобретаем навыки совместной жизни, отчасти потому, что пока сам не испытаешь, трудно представлять, отчасти оттого, что не хотим поступать так, как подсказывает нам долг. Надо уметь быть, дорогая, и снисходительной и непреклонной, привыкнуть к сдержанности, оставаясь внимательной к самым незначительным с виду вещам. Семейная жизнь требует большего напряжения сил, чем об этом думают. Все следует предусмотреть заранее, каждую мелочь, каждый шаг. Это может показаться трудным, но постепенно увлекает, так что находишь больше привлекательности в подготовке, чем в результате, который от этого всегда выигрывает. Отказываясь от малого, получаешь еще больше. Умей скрыть досаду и недовольство, не дай увлечь себя минутным прихотям, даже недостатками надо уметь воспользоваться расчетливо. Когда затронуты наши чувства и надо постоять за себя, мы скорее не хотим, чем не можем это сделать. А ведь женщина всегда доведет дело до победного конца, когда захочет. Многие опускают руки, отступают, в результате остаются ни с чем, как и те, кто произносит больше слов, чем успевает их обдумать. Научись быть кокетливой и непринужденной, останься привлекательной, будь неприступной, когда тебя оскорбляют, и насмешливой, если льстят. Уметь подавить свои чувства в радости и горе, иначе управлять первыми побуждениями, – да ведь в этом и состоит весь секрет, моя девочка. Словом, выше голову и не вешай носа, – заключила эта сильная и красивая женщина, касаясь шутливым движением носа своей подопечной и тут же поймала себя на мысли, что говорила бы более откровенно, если бы речь шла не о нем.

«Трудно ей будет с ним, – подумала она, – а впрочем, не труднее, чем с другим».

Вера слушала такие наставления внимательно, не прерывая, с оттеноком радостного изумления на лице, угадывая их по-длинную ценность, таящую в себе нечто неотразимо привлекательное, ведь в подобного рода откровениях скрыта житейская мудрость, за которую платят дорогой ценой, прежде чем она станет бесценным достоянием, и если до нас все же весьма редко доходит смысл благих призывов, никто не остается безучастен к ним.

– Что может быть противопоставлено равнодушию людей? – сокрушенно вздохнула бедняжка, и в этом возгласе сказалась вся ее затаенная боль.

– Попробуй-ка проявить активность, – посоветовала ей хо-зяйка, пытаясь взбодрить павшую духом женщину. – Постоять за свои права никогда не поздно. Право, ты обращаешь на него слишком много внимания. Не сдавайся! Отвечай тем, что получаешь. Мужчины любят преодолевать трудности, они от первых неудач теряют голову. Своим несчастьям предаваться легко, но надо знать, как преодолеть их, и ты это будешь знать, если захочешь.

Уже вечером, возвратясь домой, Вера никого не застала, но, взглянув на часы, успокоилась, – времени было немного. «Он скоро придет», – решила она, стараясь не поддаваться настро-ениям тревоги, побывав во власти которой она убедилась, что значит томительное ожидание, напрасные порывы, подавленные желания. Сердце ее радостно забилось, когда не успев еще закончить приготовление ужина, она услышала стук входной двери, радостно отозвавшийся в ее сознании, словно от прихода того, кого она ждала, зависело все счастье бедного сущест-ва.

Валентин вошел явно веселый, с улыбкой напоказ, с той от-крытостью и довольством на лице, что неизменно заключают в себе часть бравады, искусственного усилия, напускного самовозбуждения. Грустно, но в основе большинства наших настроений лежат лживые самоуверения. Стараясь произвети больше шума голосом и движениями, он разделся, пошуршал бумагой, прошел на кухню, заметив там Веру, и держа в руке бутылку вина, громко воскликнул:

– Ба, да ты кстати занялась кухонной бухгалтерией! Под стакан дежурного пойла нам не хватает только еды. Черт возьми, мы не будем ждать улыбок фортуны и разных там празднеств, мы и без них обойдемся, мы их предупредим! Это все-таки лучше, чем оказаться занумерованным ничтожеством и, в ожидании команды «фас», срываться с общей скамейки, чтобы первым добежать до лохани. Черт с ними! Они забыли и Вакха и веселье, они растеряли все! Мы выпьем этого дрянного винца, мы не будем торжественны и серьезны, мы уступаем не роли, нет, а жалкие выходы.