Последний роман

Ловким движением он достал стаканы и, раскупорив бутыл-ку, наполнил их до краев.

– Это тебе, а это мне. Промочим горло, но без торжес-твенности, в виде прелюдии к трапезе, – доверительно обратился он к Вере, и словно желая этим предупредить возможное несогласие. – Мы ведь живем без фейерверков, мы чуть ли не боимся их! Жалкие глупцы, запугавшие самих себя. Смешного мало, – для нас все значительно, ха, для нас! Нас, к сожалению, ничем не удивишь, а вот ротозеи удивляются. Попробуй, поживи с ними, посмотри на их лица, послушай голоса, – и лязг железа покажется райской симфонией! Итак, что у нас на сегодня? А салат! Так, неплохо, – продолжал он, осушая стакан и принимаясь за еду. – Эту продукцию лучше готовить на южный лад, мелко шинкуя и круто сдабривая приправами, отчего создается тот аромат, в котором все дело, – пояснил он с оттенком комической осведомленности. – О, юг понимает толк в наслаждениях, ему это досталось от природы, и нравы его еще не поколеблены шаткими идейками новых времен, от которых мы давно уже без ума! Мы ведь так любим увлекаться! Мы восхищаемся народным творчеством, лубочными картинками и… современной живописью, которая настолько живописна, что у нее находятся исследователи; шутка сказать, она пользуется спросом! Вот и говори после этого, что дым современных труб не застилает голов; он их сдабривает хорошенькой порцией аромата, от которого не мудрено поумнеть и увидеть нечто там, где раньше не было ни-че-го. Какие картины! Надо бы рот открыть, а его сжимают от нехорошей привычки. Желательно масла подлить.

– Куда? – спросила Вера.

– В салат, конечно! – рассмеялся он. – Он станет еще прият-ней, вкуснее и ароматнее, словом таким, что хоть целиком его проглатывай. Приблизиться к тайнам удобоваримой формы, – вот что следовало бы назвать житейской мудростью, правдой жизни, чем угодно, а не эти душещипательные брикеты с супами и кашами, что в широком ассортименте заботливо представлены современностью на заваленных дребеденью магазинных полках. Там-то есть, где разбежаться глазам – одни наклейки!

Наполнив стакан, он вновь осушил его, и словно припоминая что-то, на минуту задумался, облокотясь на стол. В дви-жениях и позе молодого человека сквозило что-то насторажи-вающее, однако бедняжка была почти рада этой необычайной вспышке, ибо долгое время пред тем сталкивалась лишь с оскорбительной холодностью, да бездушным участием. Полагая, по своеобразной неопытности, сопутствующей нам в юности, а нередко и в зрелые годы, что нарушенный однажды мир можно быстро восстановить, она и представить не могла, чем все это могло грозить ей в будущем, беспечно уповая на тот единственный мотив, который только и уживается в молодой душе. Словом, в сознании ее не произошло еще ничего похожего на ту роковую перемену, что железной чертой отсекает живитель-ную уверенность спасительных слов: все можно поправить, – аксиому, олицетворяющую, вообще говоря, не столько действительную, сколько внутренюю борьбу сознания с самим собой.

– Знаешь, я была сегодня у Марии Александровны, – начала она, – и…

– Ты, может, думаешь, почему я такой веселый? – оборвал он ее, улыбаясь странной улыбкой, магическим образом воз-действовавшей на ту, к кому она, вероятно, никаким образом не относилась. – В день подачки, которую государство выплачивает простофилям, мы не веселимся, по причинам ее скудости, а поэтому вынуждены думать о замене. Что ни говори, а человеческие возможности уравновешены словом – ки-лог-рамм! – с шутовским акцентом произнес он, выразительно приподнимая стакан. – О, много ли ему надо, этому глупцу, пляшущему на веревочке, которая в один момент обрывается и он отправляется ко всем чертям, чтобы познакомиться с преисподней… Так ты была у Марии Александровны, – переспросил он несколько отрешенно и словно прислушиваясь к звуку этого имени. – Кстати, об этом. Мы ведь скоро идем туда, и вот увидишь, что если, кроме нас, там окажется не больше трех пар, на столе появится пять бутылок шампанского.

Вера с недоумением взглянула в его сторону, растерянно улыбаясь этой шутке.

– А почем ты знаешь? – спросила она, и не думая разо-браться в причинах такой осведомленности.

– Ха, секрет! Проиграл пари, если не так. Ох, эти предрас-судки, этот тон, от него веет поистине коньячным угаром, – процедил он сквозь зубы, понижая голос. – Я даже могу пере-числить, кто там будет, и как эти приглашенные господа замечательно проведут время. Словом, повеселиться не удасться.

Неожиданно он встал, прошел в свою комнату, и, бросив-шись там на диван, заснул мертвым сном, ни мало не заботясь о том, что могла подумать о нем жена. Возможно даже, что в эту минуту он просто забыл о ней, а если чувствовал, что она находится рядом, то не иначе, как ощущают присутствие собаки или кошки – безмолвных тварей, всецело подчиненных при-хотям своего хозяина, наедине с которыми он может позволить себе все.

В манере поведения молодого человека, производившей странное впечатление, было столько же фальши, сколько ис-кренности, но быстрота и напор, характерные для движений, исполненных страсти, почти исключали сомнения в его прав-дивости, ведь зачастую для этого не надо ничего, кроме вы-казанной готовности. Хотел он или нет обмануть молодую же-ну, преследуя третьи цели, он поступал так скорее по наитию, полагая более важным для себя блеснуть совершенным исполнением, чем соблюсти приличия, польстить или же, наоборот, оскорбить чьи-то намерения. Требования высшего порядка были причиной его поступков в той мере, в какой обязанности и долг – основой совместного проживания. Однако, если одно из них – это предмет для постоянных атак и споров, другое отстоит настолько дальше, что порой его не удается даже рас-смотреть, а когда, по прошествии времени, сознание подска-зывает нам разгадку, она лишь усиливает оскорбительную для нас в этом случае правоту.

И точно, если подобные сцены редко или, по крайней мере, не часто разыгрываются мужчинами – им просто нечего скры-вать, опасаясь своих грехов, коих от них требуют жены и любовницы, в качестве гарантии укрепления своей власти, – то для женщины подобная ложь или, если угодно, гений ее задат-ков в некотором роде – основа существования, отталкиваясь от которой она постоянно упражняет свои способности и, в конце концов, так начинает замешивать тесто, что уже ничего не поймешь, где там черная мука, а где белая, – все смешалось, переплелось, передвинулось; махнешь рукой и начинаешь есть эти пышки, приправленные такими ужимками и выкрутасами, что порой не замечаешь и самого вкуса: поддельные они кажутся вкуснее настоящих. Кто постоянно стоит у плиты, тот приобретает и сноровку. Впрочем, если обязанность женщины состоит в том, чтобы кормить обедами мужчину, то в приго-товлении высших блюд шансы ее выравниваются и даже упа-дают. Когда от простой кормежки переходят к деликатесам, роль начинают играть нюансы и настоящих знатоков так же трудно провести, как упитанной собаке пролезть в дюймовое отверстие. Тут, как говорится, и начинают действовать законы высшей политики, не краснеющие и не бледнеющие ни при каких обстоятельствах, способные так размять это самое тесто, что от него останется только дым, некое зефирообразное веще-ство в виде всевозможных деликатесов, подаваемое на раззо-лоченные столы. Все изящно, легко, все чарующе, а возьми-ка в рот, да попробуй отведать, коль к тому же еще и голоден, – только зубы лязгнут, да проглотишь слюну! А если при этом достанет ума расхвалить хозяйку за приятное угощение, памятуя о том, что всякая наука должна идти впрок, то может стать-ся, что и далеко пойдешь. Словом, ни гу-гу, все должно быть благопристойно.

Следующий день повторил предыдущий; молодой человек снова оказался там, где накануне провел пару сладких часов, и куда, по роковому закону этой жизни, каждый так или иначе стремит свои взоры. Встретить посреди пустыни оазис, быть вознесенным нежданным событием, страдая от голода, вкусить изысканных яств, утолить оскорбленное самолюбие, из нищего обратиться в короля, – все это бледнеет перед упоительными восторгами сладострастия, кратковременными, но сильными и жгучими, пока привычка не остудит их, ибо действительность здесь меньше всего соответствует взлелеянным мечтам, и требуется некое волшебство, чтобы, продлевая этот своеобразный экстаз, получать от него удовлетворительную отдачу. Прекрасно искушенный в том, что обычно называют иезуитизмом страсти, молодой человек действовал, как завзятый профессионал, для которого успех становится привычным настолько, что обретает вид непроизвольности. Слишком проницательный и искушенный, чтобы дать надеть себе повязку на глаза, он наблюдал даже в минуты восторга и мог сравнивать, радуясь любому предлогу, способному заставить волноваться. Он был достаточно изобретателен и хитер, чтобы не просто отдаваться, но и подчинять; запасшись наружным хладнокровием, не убыстряя и не продлевая событий, сплетавшихся в живую и блестящую ткань, он с поразительной непосредственностью, придающей уверенность, в короткий срок добился значительных успехов и без особого для себя труда повел двойную игру.

В такого рода положениях, которые следовало бы назвать предварительными, нередких в жизни, ибо сама она является ничем иным, как предварительным итогом с большей или меньшей степенью прав, существует явное предостережение и косвенное. Если первое делает невозможным проявление, вто-рое, по крайней мере, предусматривает его, требуя, в качестве гаранта, минимального залога, которого легко добиться с по-мощью обыкновенной ловкости и нужен только навык. Этот побочный сын опыта представляется величиной сугубо формальной, как формальна в большинстве своем зримая сила людей, содержательность которой опирается корнями в идею. Сколько зримого благополучия в начале, столько явных трудностей в конце – вот образный смысл этого положения. А ведь как мало действительно сильных и по-настоящему глубоких страстей, когда не столько изворачиваются, сколько творят!

В субботу, когда Вера сообщила, что хочет уйти пораньше, чтобы помочь Марие Александровне в подготовке празднично-го стола, молодой человек невозмутимо обранил:

– Прекрасно, иди.

– Ты что, этому рад? – обиделась она.

– Рад? Да с чего ты взяла? Неужели ты не понимаешь, что мной руководят чувства высшей пользы. Я не замедлю явиться к назначенному сроку, а пока что сбегаю в магазин за каким-нибудь подарком, который и поднесу от нас с тобой.

«Ах, какая скука, – думал он после ее ухода. – В атмосфере этой бабьей пискотни надо проявить все мужество, чтобы хоть как-то обособиться и окончательно не стать ничтожеством. По-веду-ка я политику отделения; что ни говори, голод – вещь по-лезная».

Плотно наевшись он несколько часов фланировал по ули-цам, заглядывая в магазины и раздумывая о предстоящем на-завтра свидании, с которым связывал одну из очередных своих задумок, явившуюся плодом его острого и изобретательного ума. Часто такого рода решения, представляясь в начале только забавой, становились потом законом, которого он неукосни-тельно придерживался. И разве нечаянно блеснувшая догадка не обращается затем в плодотворную идею и самую повелительную цель? Эта хитрая перестановка в дуалистическом рас-слоении событий и ограниченной способностью их учесть пре-дупреждается тончайшим аппаратом чутья, но никогда не уп-реждается полно, ведь даже уникальное явление ясновидения, рождаемое особыми условиями, где в упрощенной конструк-ции скорость господствует над ассимилятивными проявлени-ями законов времени, скорее выводит на мосты, ведущие к цели, нежели прямо и откровенно подводит к ней. Итак, важно только хотеть, остальное решает время, взаимопроникновение же этих ипостасей, рождающее подлинное удовлетворение, требует такой же удачи и столько воли, сколько чувств вмеща-ет в себя неподдельное упование, возрождающее непрерывное желание.

Возвратясь домой, молодой человек переоделся и, повязав нарочито пестрый галстук, явно не гармонировавший с его ко-стюмом, зато хорошо бросавшийся в глаза, отправился на праз-дничную встречу.

Наличие таких диссонансов, пусть незначительных, по како-му-то роковому вмешательству, всегда бывает сообразовано с принципом обстановки, то есть качеством самого события и способно поставить человека в неловкое положение, если сво-евременно не учитывается или, по нечаянности, бывает упуще-но из вида. Натянутость или же, наоборот, несдержанность, проникнутые выспренной кисеей тщеславия – безошибочный признак формального невежества, предупредить которое так же трудно, как легко исключить нарекания к своему внешнему виду, стоит проявить минимум вкуса и старания.

Есть что-то вселяющее трепет и беспокойство в любом поводе к празднеству или торжеству. Не вскрывают ли они бездн за тощим и вязким пологом обыденности, где находят себе приют мелкие страсти? Для людей заурядных в этом кроется нечто неотразимое, как, впрочем, и для тех, кто к своим чувствам приплюсовывает искушенность и наблюдательность. Приподнятость, испытываемая в данном случае теми и другими – предчувствие богатой жатвы на тучных нивах непосредствен-ности, где от обилия яств кружится голова, где царит культ откровенного оживления, и где всякое ничтожество приобретает столь выпуклые размеры, что, уподобляясь герою сказки, претерпевающему невероятные изменения, перерастает само себя. Возможно, никому еще не удалось отобразить в полной мере всю фантастичность человеческого существа, ведь способность его к переходу из одного состояния в другое, от подавленности к восторгу и от восторга – к подавленности такова, что не поддается никакой оценке. Он живет в постоянном предчувствии, вечной тяге, беспрестанной погоне и мечтах, буквально переворачивающих его. Поразительная окраска экзотических птиц могла бы служить иллюстрацией его жизни, если бы те состояния, в которых он находится, могли окрашиваться в разные цвета. То, что происходит извне в природе, совершается у него внутри и, честное слово, хоть порой от всех этих бурь и идиллий становится тошно, мерок этому умопомрачительному вертепу подобрать нельзя.

Как охватить эту совокупность, подчиненную каким-то зако-нам, и в то же время не подчиняющуюся ничему, меняющуюся с поразительной быстротой, а главное – и это учитывается все-ми наиболее усовершенствованными системами – все допуска-ющую? Пусть, возможно, существует разумная и конечная цель, видимость – эта главная составляющая событий – всегда противоречит ей. Данное обстоятельство, рождающее беско-нечную снисходительность в наиболее умудренных пастырях жизни, да и само оно, всегда сопутствующее крупным итогам, исповедующим не догму, а здравую универсальность, способ-но, вероятно, вселить отчаяние, но и примирить, послужить всем страстям, но все их утишить; оно как бы предлагает на выбор все, что испытует преданную способность, потворствуя всем прихотям, но неизменно рассеивает их все. Что это? Чехарда? Да, но и разумная поступательность, изживающая иллюзию тем, что не препятствует ее ходу. Мало того, если на последствиях заблуждения сказывается его очевидность, ус-траняя его причину, то в области высших представлений, про-тивопоставивших себя такой действительности, последствия эти отнюдь не безобидны по аналогии с тем, как различны ре-зультаты падения с малых и больших высот. Надо или воз-нестись на небо, или твердо ступать по грешной земле, не смотря на все свои представления, высота которых, в случае очевидных рассогласований – есть, быть может, усовершен-ствованная иллюзия, нагнетаемая общим для всех условием эгоизма чувств.

Войдя в главную комнату, где по парадному был накрыт длинный стол, Валентин застал четверых: двух женщин, одна из которых пожилая, другая лет тридцати, хотя ей было двад-цать пять, сидевших в углу на диване, и двух мужчин, являв-шихся супружеской половиной первых, – один из них был старик, – которые разместились на стульях у стены и оживленно беседовали.

В торжественности дебатов, предшествующих праздничной трапезе, кроется столько внушительности, что этот традици-онный ритуал, как впрочем всякий ритуал, но – только для по-священных – производит почти завораживающее впечатление, давая немало пищи острому и сатирическому уму. Сосредо-точенность собаки, перед носом которой вертят куском мяса, – вот образное определение этой картины, в основе которой ле-жит могучая сила инстинкта. Приглядитесь, как меняются лю-ди в ожидании традиционного приглашения, как помпезны и смешны тогда их повадки, речи, поступки, слова. Воистину нет ничего верней в этом мире инстинкта: раздразните его – чело-век станет неуправляем. Сравнение с животным миром, заме-чательно переданное искусством баснописания напрашивается здесь само собой, низводя роль субординации и различий до нуля, и если кто-то из нас, страдая явным малодушием, пола-гает, что одни в этом мире живут лучше, а другие хуже, то ведь это в сущности тоже – замечательный персонаж для басни, высмеивающей человеческие пороки. Басня более, чем другой вид искусства приближается к кредо гениальной альтернати-вы, подстраивая под ее форму незамысловатое содержание своих полотен, что и делает ее такой притягательной. Если эпическое сложение поднимает образ до какого-то вывода, то басня вывод облекает в образный вид. Это и придает ей такую лаконичную сжатость, ясную твердость и однородный строй. Можно бесконечно болтать, двигаясь от нуля к причине, но нельзя позволить себе быть только кривлякой, будучи посвя-щенным в образный смысл вещей.

Предвидя час скучнейшей болтовни, Валентин принял серь-езный вид и подсел к мужчинам, при этом он умышленно не обратил внимание на женщин, полагая излишним выставлять себя напоказ и представляться по всем регалиям в такой обстановке.

Старик, в экспрессивной манере ведший разговор и резкими жестами дополнявший свои слова, бросил на пришельца оце-нивающий взгляд, в котором светилось все отпущенное ему богом лукавство и, с секунду помедлив, отвернулся от него, со-бираясь продолжить речь, необычайно занимавшую его. В ма-нере поведения седовласого мужа сквозила театральная уверенность и импозантность, скрывавшая общительный и беспокойный характер, по-особому привлекательный в стариках, не утративших жизнерадостного нрава: тогда они полны почти детского оживления и вносят насыщенный магнетизмом трепет в интеллектуальную подоплеку событий, стремясь расширить зону их влияния, так как испытывают к этому постоянную и неодолимую потребность. Это нечто вроде поднятого груза, наполненного скрытой энергией, который грозит ежечасно обрушиться на вашу голову. При этом они проявляют поразительную изворотливость, не лишенную изящества, которую можно сравнить с удачным передергиванием, остроумие, благодушие, такт; тогда они предрасположены оценить игру, но хотят первенствовать в ней, так как могут воспользоваться ее плодами лишь абстрактно. Неуживчивость и обидчивость стариков, коей невозможно избежать при таком образе действий, конечно же извинительна, ибо неудобство оборонительных рубежей, искусно воздвигаемых ими, с лихвой окупается прелестью самого общения, оставляющего по себе приятную память, будящего задор, дающего интересную пищу уму. У старика был независимый вид, обвисшие щеки и внушительная осанка. По всему чувствовалось, что в семейных связях этот амфитрион нашел смоковницу, от которой пьет с большим удовольствием.

Рядом находился моложавый мужчина в аккуратном костюме с тоненьким черным галстуком на белой сорочке, выбри-тый, чистый довольный. Своим броским видом он был обязан поджарому складу фигуры и быстроте темных глаз, вбиравших в себя массу разных оттенков и заставлявших невольно предполагать, что при таком обороте, он не мог бы иметь ни одного грамма лишнего веса. Разве преимущество одного не компенсируется недостачей другого? Обычно такие люди веселы, по-движны, точнее вертлявы, могут ловко вставить словечко в разговор и тем обеспечить видимость понимания того, чего они не понимают, да и не хотят понимать, ибо не способны к подлинному осмыслению и подменяют его расхожими штампами, прочувствованными ими на особый лад. Все они относятся к славному и неистребимому племени балаганных шутов, актерчиков, шаркунов, количество которых никогда существенно не меняется, оставаясь постоянным во все пришлые и оные времена. Верх их блаженства – произвести впечатление, блеснуть; вот почему они часто каламбурят, довольно плоско, но со страстным усердием. Социальное происхождение этого вида подвижно, однако его следует рассматривать скорее, как порождение природы, ничего не создающей впустую, нежели общества, которое фабрикует ходячие манекены, вкладывая в них, впрочем, по регламенту, какую-то жизнь. Что ни говори, а природа – славный малый; в сравнении с обществом, этим однобоким и бездушным уродом, она всегда будет выглядеть обольстительной и желанной красавицей, за которой вам, пресыщенным и все испытавшим ловеласам, еще не раз придется приволокнуться.

Взглянув на мужчин и невольно сопоставив их, молодой человек мысленно усмехнулся; у него родилась мысль, что буль-дог держит при себе мопса, и оба если не исполнены дружеских чувств, во всяком случае, довольны друг другом.

Современное тщеславие, потерявшее всякую видимость эстетической окраски, эпитетом для которого может послужить грязный каламбур, настолько неблагодарная пища для размышлений, что его, без ущерба для повествования, можно было бы оставить в стороне, однако общество, состоящее более чем из двух человек, острейшим образом нуждается в сатирической пище, и следует, пожалуй, указать на общие черты расхожей ныне формы общения, регламентированного традицией: оно подобно кривлянию пьяного паяца в обществе ему подобных шутов. Обычно лает одна или две шавки, остальные напряженно слушают и подтявкивают или перетявкиваются меж собой, стараясь укусить друг друга; затем начинаются собачьи излияния и, наконец, по сигналу, всех прогоняют прочь.

Всякий разговор является средством, при этом, содержание его – предлог, изыскиваемый непроизвольно. Содержания не существует, существует бессодержательность, ибо мысль, способная захватить и облагородить, – редчайшая привилегия, равная, быть может, таланту. Отрывистость, возбудимость, смешная патетика – вот неизменные и характерные атрибуты речи большинства, чьи достоинства во все времена составляли пищу для комедий.

– Я был там третьего дня, но тщетно, – продолжал старик свою речь, которую прервал с появлением молодого человека, пополнившего, помимо воли, усердный контингент внимав-шей ему аудитории. – В специализированных магазинах сейчас ничего не найдешь. Что касается музеев, то они только собирают, а не оживляют процесс обмена и поиска.

Моложавый мужчина утвердительно кивнул головой и, склонив ее набок, продолжал усиленно слушать, всей своей по-зой изображая напряженное внимание.

– Следовало бы, – назидательно изрек старик, – создать специальные общества, занимающиеся исключительно делами старины. Эта мера явилась бы самой полезной, хотя в делах такого рода роль отдельного любителя, энтузиаста, знатока тру-дно переоценить.

И выпрямившись с осанкой, достойной царственного монар-ха, он заключил речь решительным жестом, ставя точку в этом важном для себя вопросе и предупреждая возможное несогласие.

– Совершенно верно, – подхватил его собеседник, склоняясь вперед, и – как, по логике вещей, – говоря снизу вверх. – Вы ведь знаете, у моего шурина есть неплохая коллекция, пере-шедшая к нему от деда. Сколько раз он говорил мне, что, по существу, отчаялся ее преумножить и топчется на месте. За несколько лет она пополнилась у него одной или двумя вещами, не больше. В коллекции есть ценные экспонаты, мозаика, э… чеканка. Я, то есть мы вместе с супругой, передали ему несколько безделушек… довольно тонкая работа…

– Что касается меня, – объявил старик, – то десяток моих лучших гравюр я приобрел еще в шестидесятые годы, а с тех пор произвел лишь несколько ценных обменов. В то время я был лично знаком с Борисом Афанасьевичем Ивановским, этим чудо-антикваром, в собрании которого находилось более пяти половиной тысяч уникальных экземпляров живописи, скульптуры, графики, резьбы. Какие росписи, хрусталь, фарфор! – Старик причмокнул. – Квартира его походила на музей! А сейчас? – Лицо коллекционера сделалось недоуменным. – Это никого не интересует. Музеи музеями, а вот внутреннего энтузиазма, способного оживить атмосферу поиска, нет, – закончил он.

– Чего нет, того нет, – поддакнул моложавый.

– А без этого не станешь настоящим знатоком, любителем своего дела, – прибавил грозный антиквар. – Смотреть на вит-рину – одно, а вот войти в дело с головой – другое. Современ-ная молодежь не интересуется наследием старины, она занята другими вещами.

И произнеся этот обвинительный спич, не лишенный язви-тельности, он повернул голову в сторону Валентина, остановив на нем колко-испытующий взгляд, будто хотел спросить: «Ну, что скажешь?»

В суровом выражении лица старца застыла недоверчивость человека, знающего цену людской неблагодарности и, казалось, заранее предвосхищавшего любой ответ. На высоком лбу, прорезанном мощными морщинами, и в сжатых кистях рук запечатлелась воля непогрешимого судьи и требовательность деятельного администратора, который видит жертву насквозь, знает все ее хитрости и ни за что не позволит провести себя уговорами или уловками. Моложавый, точно привязанный, изогнулся в три погибели и последовал его примеру; он превосходно справлялся со своей ролью. Вздумай старику скомандовать «во фрунт», он бы незамедлительно выполнил команду, а впечатление от лакейского поступка загладил подобострастной шуткой в анфас.