Последний роман

Миновав набережную, молодой человек круто свернул на прилегавшую к ней улицу, полого поднимавшуюся вверх и, по-минутно оглядываясь, словно не в силах оторваться от этого места, стал быстро подниматься по ней. То, что он испытывал и что казалось ему явственно-неопровержимым несколько мгновений назад, стало удаляться от него. Всемерность картины, смысл которой ускользал благодаря самой ее необъятнос-ти, обернулась вдруг тусклым светом фонарных огней и очертаниями давно знакомых предметов, подернутых туманным флером сумеречной пелены. Теперь он находился как бы на пьедестале и видел только схему того, где за минуту до этого блистало пламя и кипела жизнь, бурлили страсти и трепетала душа. С быстротою молнии рассеялся перед ним огненный мираж, успевший опалить душу, унеся ее в заоблачные выси и тут же возвратив обратно.

Однако фантастическое это преображение, преуготовленное тем возбуждением, в котором он находился, казалось даже не потрясло его. Соприкоснуться с потусторонним миром было как видно, менее непривычным для него, чем столкнуться с обыкновенной неожиданностью. Или он еще не осознал до конца, что произошло? Не могучая ли игра этих чудовищных сил была отпечатлена в облике молодого человека, выдержать которую рок сулил лишь титанам, не отсветы ли неба блистали в прекрасном его лике, делая бесстрашным перед грозной и неумолимой судьбой, которой он повелевал, дыша полной грудью. Казалось, чарующая безмятежность и титаническая борьба, для которых он был рожден, обретали в нем полное завершение, где умолкали последние противоречия, разбуженные силами грозного противоборства. Не способность ли все понять и постичь была олицетворением юноши, свободно пе-решагивающего через пропасти головокружительной глубины, над которыми парила его мысль и блистали окрыленные чув-ства? Не пресною ли казалась жалкая действительность в сравнении с этим вдохновенным лицом, постичь которое было так же трудно, как вступить в схватку с метеором? Величест-венным покоем и неистовством дышал его облик и ничто из них не могло восторжествовать над другим, перевесив чашу весов. Да и не было ли в нем чего-то, что завораживало взгляд и смиряло слово, притягивало и потрясало до глубины души, не изливал ли он невидимый свет, не светился ли огнем внут-реннего совершенства? Стремительностью и быстротой дыша-ли его движения, мгновенны были решения, о которых он даже не помышлял, но подспудную работу, происходившую в нем, при этом, можно было сравнить лишь с извержением вулкана. Словом, благодаря прихотливой игре случая и природы, под-чиненных своим законам, этот юноша, сравнимый лишь с гиб-ким и прекрасным стеблем, мог стать олицетворением всей жизни, и если к мерке живых существ можно было приложить простое сравнение, – на целый порядок оказался выше самых совершенных созданий.

Когда по простой случайности или в результате согласован-ных действий человеческое существо обретает преимущество и стойко отстаивает его, это все – несравнимо далеко от того, что несут и прозревают в себе наши подлинные свойства, бесконечно изощряющие привычное состояние. Непорочное и неизъяснимое благо, поселяющееся в душе ребенка на заре жизни – не суть ли этого поразительного явления, не горячие ли это лучи, не могучие ли и призывные усилия? Пусть содержательности не существует в чистом виде и борьба перекрывает то, что выковано на чистом огне, на неистовых ступенях его горения исчезают сомнения слабости, в борьбе могучих сторон всегда побеждает сила жизни, и сама смерть становится атрибутом ее торжества. Наблюдая подчас эту борьбу, поражаешься силам человека, но отпечатлеть ее образный строй и ход, – тут мало одного усилия и даже преодоление самого себя представляется лишь жалкой забавой в сравнении с бездной невероятных сосредоточений, необходимых для этого. Да и не зависит ли человеческая жизнь от истоков столь противоположных значений, что по существу исключает идеал в чистом виде, каким он видится взору? Не сверхъестественная ли сила может уравновесить признаки неба и земли и не является ли всякое совершенство отклонением от нормы? А если так, как приблизиться к желанному идеалу? Нет законченной аксиомы этой загадке, и если некое озарение, словно благодатный луч, овевает порой счастьем и наслаждением эту жизнь, то на горизонте уже появляются тучи, и, быть может, только дуновение этого загадочного и непостижимого двуединства слабым проблеском открывает перед нами тайный смысл неуловимо-при-хотливого и так быстро меняющегося бытия.

Выйдя из пологой низины набережной, молодой человек углубился в нескончаемый лабиринт длинных улиц. Безотчет-но отмеривал он шаги, словно мерные волны, усмирившие свой порыв в стремительном беге на огромном пространстве. Воодушевление его чувств сникло, воображение погасло, покрывшись налетом сумеречной тени, от неистовства, каким несколько минут назад дышал его облик, не осталось и следа. Работала одна мысль, высвечивая в сознании близлежащие предметы, с которыми у него невольно ассоциировались разные образы и видения. Одно вторило другому, и весь их монотонный строй сливался в глухой и нескончаемый поток давно надоевшего и опротивевшего движения. Он двигался почти механически, в тяжелой полудреме, ощущая ко всему, что окружало, смутную вражду и затаенную ненависть. Ничто не вторило здесь голосу желанных призывов, ни одно чувство не шевельнулось в нем, точно стена отрезала его от мира фантастических грез, где парила его душа и кипели страсти. Теперь, даже пожелав, он не мог вернуться под сень родного прибежища, где каждый вздох рождал ощущение счастья, где согласны хором звучали все силы, а жизнь, разливаясь плодоносным потоком, несла и дарила ликующее блаженство нескончаемого праздника бытия. Великая тайна совершила свой обряд так же быстро, как сместились стрелки часов и ничто уже не могло повернуть их обратно, как нельзя дважды испытать одного наслаждения, рисующего свой необъятный смысл в играх возносящего и обожествляющего его воображения.

Если бы какому-нибудь любителю подсчетов, взвешиваю-щему жизненные ценности на мерке точных аналитических ве-сов, пришло в голову сосчитать, сколько мгновений полноцен-ного счастья человек испытывает за свою жизнь, он, скорее всего, оказался бы в большом затруднении. Ничто так не относительно, как число, и ничто в большей степени не прибли-жается к смыслу абсолютного видения, нежели сокровенная суть человеческих переживаний. По той же причине связи иных людей можно уподобить настоящему знамению, ибо если в каждой жизни найдутся значимые вехи, то почему нельзя предположить всестороннего итога этого образного явления, завораживающего своей необъятной сутью. Мир преобража-ется по мании наших чувств не в меньшей степени, чем под действием сил природы, но разве упоительная ласка сол-нечного луча это, в конечном счете, не могучие ураганы?

II глава

Женщина, к которой заходил молодой человек и с которой его связывали прочные узы давней привязанности, зародив-шейся в его ранние годы, была от рождения наречена Марией и являлась единственной дочерью одного ученого мужа, отли-чавшегося железным характером, непостижимого упорного, упрямого и своенравного, какие, даже среди этого сословия, отмеченного рядом особых черт, встречаются не так часто, в отличие от матери – простой и скромной женщины, всецело посвятившей себя семье, которой, видя и прозревая в том открывшееся призвание, она отдала все свои силы и привязанности, претерпевшие в ней ту особую трансформацию, какая порождает исключительные эффекты и оказывается вполне допустимой в известных случаях, ибо в чем бы не проявлялось влияние обстоятельств на жизнь человека, предельность их все оправдывает. И точно, у таких родителей, толи в силу очевидного контраста, еще недостаточно изученного, или же по причинам необъяснимой идентичности, наблюдаемой в противоположных пристрастиях, встречаются прекрасные дети, если к тому же они получают правильное воспитание и необходимое для них развитие. Своеобразная обособленность, которая касается их, возвышая над внешним миром, и, как следствие – обостренное восприятие, родительская тирания одного из супругов, перемешенная с ханжескими заблуждениями о своей роли в семье, по-особому благоприятная для ранних лет, если исходит не от матери и не превышает допустимых норм, – все способствует этому развитию. Контраст, как и обособленность – спутники идеи, торжествующей на первых и последних порах человеческой жизни.

Рано приобщившись к книгам, живо затронувшим ее вооб-ражение, юная Мария, будучи в отроческом возрасте, разбу-дившем в ней первые желания и неизведанные чувства, была подхвачена ветреной средой своих сверстников, совершающих первые шаги в общей системе современного образования – образования, кстати, совершенно одностороннего – и подошла к поре своего совершеннолетия довольно зрелой, весьма развитой и… достаточно наивной. Но уже в эти годы в ней угадывалось скрытое, но тем сильнее поражающее внимательный взгляд, своеобразие. Несмотря на детскую резвость и непосредственность движений, в манерах прелестной девочки сквозила та непостижимая грация, какая в полной мере бывает присуща только безукоризненным в физическом отношении натурам: каждое их движение величественно, одухотворено, отточено. Непорочная чистота, коей так и дышат благородные создания в юном возрасте, оттенялась в ней беломраморной кожей, что подчеркивало и без того совершенные пропорции фигуры и лица, в выражениях которого читались признаки исключительных свойств и больших дарований.

Поступив после школы в университет, она на последних курсах обучения, по причинам, на которые здесь небезынтересно указать, вышла замуж. Данное событие, судя по негодующим выступлениям ее отца, произошло так неожиданно, неосмотрительно, несогласованно, безответственно и нелепо, что сопровождалось немалым количеством стычек, слез, скандалов, отлучений, угроз, объявлений войны, заключений мира и, наконец, за давностью лет, окончательным примирением. Муж ее оказался человеком достаточно ловким и расчетливым, весьма предусмотрительным и осторожным, чтобы приемами угодничества быстро обойти и расположить на свою сторону грозного папашу, так что под конец тот больше негодовал на дочь, чем на зятя. Старик, сам того не желая, оказался прав, но, как всегда, сумел обратить сложную противоречивость положения только в свою пользу.

Как это бывает с людьми открытой души, она увлеклась сразу, ничего не взвешивая и не размышляя. Порывистость и глубину таких натур измерить невозможно. Они бросаются в омут первого влечения, не оглядываясь, не рассуждая, они от-даются в прекрасном порыве, о котором впоследствии всегда сожалеют, ибо неизменно наталкиваются на непонимание, гра-ничащее с пренебрежением, на то тайное и невидимое проти-водействие, что, подобно подводному течению, относит ут-лую человеческую ладью бог знает в какие дали, чтобы под-вергнуть ее там всем прихотям устрашающей и своенравной стихии, – один из непостижимых парадоксов жизни, никогда не открывающей своих глубин сразу и до конца, предпосылаю-щей тайным своим открытиям длительные, а подчас и мучи-тельные испытания.

Вскоре ничего не подозревающая жертва этого рокового за-кона, непостижимого, как приобретаемое умение и неуловимо-го, как в совершенстве отработанный навык, поняла зауряд-ность мужа, в котором ее больше всего раздражало мелочное упрямство, переходящее в откровенное неприятие, исподтишка и повсюду вносимое им – уникальный комплекс свойств, озна-чающий суть препятствия, отягченный рецидивами своего раз-вития и не менее болезненный, чем конфликт. Жизнь их, что говорится, не пошла, – опасность, подстерегающая многие бра-ки, а в особенности те, где чувства и пристрастия разнятся, где все решает закон, где инициатива скована предубеждением и где воспринятая мораль, призванная смягчать наши нравы, лишь усугубляет тайное недоброжелательство. Впрочем, всю-ду отыщется зацепка, что-то вроде спасительного заклятья и даже из безвыходного положения, ловко изогнувшись, можно все-таки ускользнуть. Неоспоримое превосходство жены, вырывшее между супругами с первых дней огромную пропасть, лишало попросту пищи естественные недостатки этого союза и окрашивало их взаимодействие в настолько сдержанные тона, что, при всей несхожести, оба вполне уживались друг с другом. Холодность отношений, установившаяся с самого начала, и даже некоторая внутренняя деликатность, рожденная слабостью характера одной стороны и снисходительностью другой, побудила ее к долготерпению и заставила отказаться от решительных шагов. Несмотря на то, что это стоило ей огромных жертв, несчастная женщина сохранила семью, явив, при этом, непоколебимую стойкость матери и абсолютную преданность жены. В своих счетах с судьбой она определилась сразу и навсегда и, правильно это или нет, несла выпавшее на ее долю бремя с мужественным терпением и глубочайшей самоотверженностью. Словом, все ее помыслы были залогом одной страсти – она жила для семьи, и если судьбе было бы угодно испытать ее в этом чувстве, она с честью вышла бы из любых испытаний.

Вскоре после женитьбы у молодой и прелестной женщины, успевшей к тому времени испытать немало трудностей и не-взгод, родилась дочь, на которую она перенесла все свои чаяния и заботы, вызывая нарекания мужа, сетовавшего на ее чрезмерное пристрастие. Такая низменная ревность в людской среде неистощима, как суета и ханжество. Принеся себя в жертву семье и долгу – а эти понятия врожденны для людей ее склада – она первое время искусственно настраивала себя на относительную возможность утоляющих радостей в семейной жизни. Испробовав все, что дает в руки женщины доброта и любовь, и убедившись в их постоянной уязвимости, гордая, но не смирившаяся, она обратилась к холодности, однако не испытывая в душе ровно ничего, что бы поддерживало эту новую для нее роль, предпочитала безропотно страдать, чем притворяться. Ее педагогическая работа, отвечавшая не столько призванию, сколько близкая к наклонностям деятельной натуры и души, не могла, разумеется, удовлетворить всех ее запросов, тем не менее на протяжении многих лет она оставалась для нее той единственной пищей разнообразия и постоянных интересов, без которых жизнь немыслима и которая в современных условиях предполагает нелегкий обязательный труд – труд, обычно узкопрофилированный, ограниченный рамками жесткого регламента, редко удовлетворяющий человека: не затрагивая чувств он дает лишь профессиональный навык, подавляя инициативу личности и лишая ее надежд на приобретение социального опыта, что приводит к удручающим последствиям, заставляя человека топтаться на месте в поисках усиленного выхода, культивируя низкие инстинкты приспособления, дезориентируя его и отрывая от реальных основ.

Когда бы в силу естественного стремления к вечному поис-ку и разнообразию отдельная личность могла руководствовать-ся правом свободного выбора, что, по мнению некоторых зна-токов, является первым и последним благом, это бы оказалось ближе к законам естественной оборачиваемости, чем то непре-рывное насилие и подспудный гнет, что, как всякая необходи-мость, приурочены к протеканию общественной жизни, беспрепятственно заполняя и напряженно сопутствуя ей. Одно из них постоянно воскрешает, другое, воскрешая, убивает, од-но – закон человеческий, другое – божеский, первое не знает сомнений, второе опирается на них, словом, если в борьбе этих сторон равновесие временно упадает в сторону одной из них, на поверхности торжествует догма, страшная, как дамоклов меч, тяжкое, как сокрытое преступление, ядовитое, как гнилое болото. И разве не постоянные колебания в выборе средств и целей – удел тех, кто, по тем или иным причинам, утратил или же потерял это равновесие, не вечная ли это борьба, не острые ли шипы и беспрестанные тернии, выпадающие на долю гения или, быть может, это удел всех в грандиозном замысле непо-нятного и великого сотворения?

Есть женщины, волей случая, избежавшие гибельного вли-яния разлагающей атмосферы однообразной и пустой работы, а благодаря удивительной и редко встречающейся углублен-ности, прекрасно справляющиеся с тяготами семейной ноши. Цельность их характера не могут поколебать трудности, стано-вящиеся камнем преткновения для других. Они словно сколь-зят по многочисленным неровностям, оставаясь обращенными в неизъяснимую глубь своей натуры; время не властно над ни-ми, в противовес тем, кто не желая или не имея сил сопротивляться пустякам житейского недоброходства, опускаясь, посте-пенно утрачивает лучшие порывы. Чувства их – блистательные сокровища, скрытые от недружественного взора, озаряющие немеркнущим светом весь их внутренний облик. Достоинства эти не тускнеют от времени, а множатся, подобно скрытой мо-щи вулкана, который, вырываясь подчас наружу, поражает огненной лавой своих страстей и невиданной силой их извержения.

Да и какие силы должен ощущать в себе человек к зрелому возрасту, поставленный в условия, где ничто не может придти к своему законченному развитию? Не превращаются ли потребности, тревожащие нас всю жизнь, к этому времени в страсти, возрастающие пропорционально внутренним совершенствам, и нет ли в этом закономерной логики развития того, что, как в зачатке, мы проносим через бурную пору юности, чтобы вынести из нее окрепшие чувства и волю, закаленную в трудностях и невзгодах житейской борьбы?

Мария Александровна (хоть и смешно в повествовании называть таким образом человека, занимающего определенное общественное положение, но старые понятия изжиты, новые не изобретены или только ждут своего возврата, как ждет плодов жизнеутверждающее усилие, направленное на достижение какой-то цели), стояла, склонившись в нишу окна, в позе, изо-бличавшей желание что-то рассмотреть, но взгляд ее был не-подвижен, а лицо сосредоточено от мыслей, нахлынувших с внезапностью, знакомой каждому по тем ощущениям, когда одолевают неясные предчувствия. Она невольно отыскивала причину, возмутившую ее спокойное состояние. Вдруг взгляд ее сверкнул и погас, тень скорби пробежала по лицу и пропала, уступив место прежней сосредоточенности, только у уголков губ резче обозначилась складка, сообщив его выражениям оттенок неизъяснимой горечи и глубокой печали.

«Итак, он думает о ней», – мысленно произнесла она, обра-щаясь к воспоминаниям давно прошедших событий и пытаясь отыскать там то, что могло подтвердить это неожиданное для нее открытие, заставившее сначала сжаться, а потом трепетно застучать ее сердце. В одной, возможно непреднамеренной фразе, она уже прозревала целую трагедийную канву и, как все люди, наделенные даром предвидения, испытывала острую и затаенную тревогу, вообще нередкую в жизни таких существ, утонченная организация которых заставляет всеми своими фибрами вибрировать в унисон событий.

В вихреобразной полосе жизненного потока, изобилующе-го многими неожиданностями, каждый проводит время в пого-не за этими своеобразными перепадами, способными обесси-лить или вдохновить, вознести или уничтожить; бороться с ни-ми без поддержки извне так же невозможно, как части – противостоять целому: отданный во власть себе человек стано-вится гением или животным, исполняется святости или сходит с ума. Когда бы зрелище этой борьбы можно было представить в чистом виде, оно бы оказалось устрашающим, способным остановить весь мир, если бы не спасительная иллюзия, овевающая своего рода розовым флером каждый шаг неясного и петляющего пути.

Здесь необходимо отвлечься и бросить взгляд в прошлое, в котором пытливый ум всегда сможет отыскать для себя дос-тойные уроки, и если по прекрасному изречению, гласящему, что новое – это хорошо забытое старое, мы, удаляясь от своего начала, только приближаемся к нему, то проследить диалекти-ческую связь событий привычного движения становится так же необходимо, как и не утратить нормальное восприятие, хра-нящее в неприкосновенности святая святых миросозерцания человека – цельность его чувств.

Летние месяцы Мария Александровна чаще одна, чем с му-жем, которого постоянно удерживала работа, проводила на да-че, купленной незадолго до своей смерти ее отцом, бывшим за-ядлым охотником и рыболовом. Страсти людей науки бывают маниакальны; они если не добиваются своего, обязательно за-ряжают присутствующих энтузиазмом особого рода идей, не-редко оправдывающих себя в будущем, если им сопутствова-ла широта. То же наблюдается в частной жизни, где аксиома этого действия вырывает как бы натуральную черту, способ-ную породить гений момента.

Дом находился на отшибе и представлял собой обширное сооружение дачного типа, выполненное в искусной и ориги-нальной манере, не повредившей его простоте, которое его хо-зяин и эксплуатировал на протяжении десяти последних лет, уйдя на покой в одно время с женой. «Старик сохранил по-движность и не засох от работы», – глубокомысленно говари-вал зятек, любуясь еще не старой дачей и прикидывая в уме все преимущества, которые она сулила. Дочь сохранила дом за собой и после долгого перерыва стала наезжать туда, находя тамошние места замечательными. И действительно, деревня, прилегавшая к даче, была, по странной случайности, разбро-сана на пересеченной местности, что придавало вид поэтичес-кой уединенности ее отдельным застройкам. Река, как и мно-жество рек центральной полосы, протекавшая среди обширных лесов, живописные окрестности, а так же близость города и удобство сообщения с ним – все делало заманчивым этот уго-лок, соединявший в себе прелесть девственности и удобство комфорта. Таким местам мы обязаны не столько выбору, сколько удаче.

Случилось так, что летом, за два года до событий, с которых начинается это повествование, Валентин, не оставлявший об-щества своей покровительницы на правах ее давнего друга, сы- змальства связанного с ее семьей и принятый там почти как родственник (обстоятельство, сопутствующее многим семьям), повстречал на этой даче молодую красивую женщину, с кото-рой сама хозяйка поддерживала близкие отношения, стараясь укрепить их и… отчасти из тайных побуждений. С некоторых пор она особенно тяготилась одиночеством и, стремясь разно-образить безрадостное существование, предприняла шаги, на которые раньше, благодаря усвоенным правилам и урокам жизни, никогда бы не решилась. С молодым человеком у нее сложились те полудружественные, полувлюбленные отношения, что обязаны скорее привычке: их никто не решается нарушить, угадывая препятствия, способные повести к разрыву. И вот отдавшись порыву необъяснимого настроения, из прихоти, но прихоти, безошибочной, как инстинкт, она решила разом испытать эти отношения, предпочитая разрыв медленному угасанию, правду, пусть горькую, но истинную, за которой таилась ее любовь, таявшая, как нераздутый огонь. Сила ее привязанности к этому юноше была столь велика, что она не могла долгое время оставаться с закрытыми глазами и решилась на этот полуосознанный шаг с тем большей уверенностью, что предвидела увлекательное разнообразие, ставшее с некоторых пор для нее необходимым, как гроза бывает необходима иссушенной земле: с его стороны она не находила того, что хотела видеть, угадывая в его поведении скорее потребность, чем законченную страсть, дремавшую в нем, быть может, из-за отсутствия испытаний.

Зинаида Павловна Обруцкая – женщина двадцати восьми лет, вызволенная ей на дачу, и явилась тем орудием, которым она собиралась воспользоваться, как пользуются всяким ору-дием в своих целях, не задумываясь над тем, к каким по-следствиям это может повести и чем грозит подчас совершен-но безобидное увлечение.

То была стройная блондинка, обладательница блестящей кожи и карих лучистых глаз, которые с ласковым выражением, подчеркнутым красиво очерченным лицом, устремлялись на собеседника, производя почти завораживающее впечатление и приковывая к ней повышенное внимание. Внешность ее, в меру благородная, несла на себе печать изысканной утонченности, сообщающей иным натурам ту непостижимую легкость, похожую на воздушность, какая таит в себе совершенно особую притягательность, заставляя уверовать в хрупкий образ милого и очаровательного существа, всецело предназначенного для любви. И действительно, внешний вид редко обманывает нас относительно тех целей, какие мы ставим перед собой в первую минуту встречи. Она имела изящный рот, с красиво изогнутыми губами, нос, который мог показаться совершенно правильным, если бы не легкая привздернутость вверх, и чудесные волосы золотого оттенка, ложившиеся густыми прядями и обрамлявшими лицо великолепным венцом. Руки этой поразительной феи, находясь в гармонии со всем обликом, отличались исключительным совершенством и заканчивались миниатюрной кистью с миндалевидными ногтями; гибкий стан производил впечатление подвижности и силы, дополняя оригинальную конрастность лица, создаваемому перламутровыми отливами кожи и златом темнокарих очей. Она привлекала взгляды великолепно подобранными тонами своего кокетливо сшитого наряда, словом возбуждала внимание, симпатии и любопытство с первого взгляда. Да и не удесятеряет ли силу женщины одно сознание своей красоты? Не властное ли начало этого ощущения руководит всеми ее поступками и нет ли в этом оправдания того, что она совершает, какими бы чувствами она при этом не руководствовалась?