Последний роман

В легких ее движениях, пленительных и изящных, как воз-душная филигрань, было столько нежной предупредительнос-ти, безыскусственной грации и радостного участия, которые сливаясь в одном мотиве, звучат, как песенка весело бегущего ручейка, что было бы невозможно ошибиться, что значит для нее этот молодой человек, связанный с ней тем восхититель-ным и непринужденным чувством взаимного согласия, какое если и нельзя с первого взгляда назвать любовью, все же оно столь близко приближается к сути этого волшебного единения, что по существу сливается с ним. Широта и полнота подобных связей, исповедующих духовное родство, бывает столь всеобъ-емлющей, что позволяет бесконечно изощрять свои проявле-ния, питая себя от могучего источника, непрестанно раздуваю-щего пламень наслаждения, потрясающего мощными аккорда-ми страсти и ласкающего слух трелью радостно льющихся пе-сен. В этом чередовании, где все дополняет друг друга, пере-плетается и сверкает, где тихая грусть исполнена многозначи-тельных раздумий, а бурные порывы брызжут огнем искромет-ного веселья, скрывается свет самой жизни, непостижимый, как небесная твердь, но ощутимый, как прикосновение руки, созидающий и разнообразящий одновременно – две стороны, требующие легкости бестелесной субстанции и монолитности неподвижной формы. Не в их ли единении – загадочный образ великого, вливающий в душу экстаз восторженных чувств, раз-двигающий тесные границы бытия, придающий ощущению верность чуждого заблуждениям восприятия? Манеру поведе-ния внутренне связанных людей отличает восхитительная до-верчивость, которую следовало бы назвать блаженным голо-сом сердца, но этого мало, и если сердечный порыв, являю-щийся венцом желания – это признак всеобщего родства, то легкость и постоянство, от которых все в конечном счете и за-висит, ему может придать только утонченное восприятие, сви-детельствующее о благодатном просветлении всех чувств, со-путствующем совершенной способности.

Сколь велика бывает сила взаимного влечения известно каждому, но не каждый знает, каким бездонным становится чувство, озаренное светом истого вдохновения, как гибки тогда его проявления, многообразны оттенки, величественны разливы, исчерпывающие саму жизнь. Каждому, так или ина-че, приходилось соприкоснуться с этой чудодейственной си-лой, чьим именем вершится великое, чтобы испытав восторг необъятного, навсегда сохранить в душе безотчетную веру в лучезарный мир, который ведет столь непостижимую игру, во-плотившись в зримой форме, постоянно обновляя ее и прячась где-то рядом с нею.

Устремив на молодого человека долгий взгляд, полный глу- бокого и, по-особому, трогательного внимания, целомудрие коего проявляется в откровенных, но сдержанных тонах, жен-щина едва приметно улыбнулась, как видно своим мыслям, и, устраиваясь напротив, тихо и задумчиво произнесла:

– Есть мнения, которые не меняются.

Эта фраза, сказанная ей будто бы между прочим, но пред-назначенная специально для него, вызвала на губах молодого человека улыбку, которая, постепенно усиливаясь, заставила просиять все его существо. Эта радость предвосхитила его от-вет, эта восхитительная манера вдохнула в прозвучавшие слова жизнь и силу, это упоительное созвучие, вторившее их тайным чувствам, было подхвачено им на лету.

Наверное, он ждал этой первой и еще непроизвольной ус-тупки, этого скрытно поданного и чарующего признания, кото-рое, робко снисходя, открывает наконец завесу истомленному и не раз испытанному желанию, но как бы не с силах поло-житься только на себя, приносящего в жертву самую святость благородного и возвышенного порыва. Божественная эта игра сразу находит свой отклик в душах, всеми силами стремящих-ся разделить ее, но часто не способных удержаться на виртуоз-ной высоте ее полета, где умение выдвигается на первый план, а сочувствие и сопереживание летят на нем, как на ковре-самолете. Подхватить намек и развить его, как идею, необы-чайно трудно, и без содержательности невозможно вообще, но и показать себя расторопным при этом бывает не менее важно, чем сочувственно отнестись на призыв к заботе и милосердию. Пусть упрек нередко является к нам в виде поучительных на-ставлений, оттого, с какой легкостью промчится он над нашей главой, и будет зависеть его покоряющая сила. Ну а там, где принуждение не считает нужным изощрить себя и как следует приукраситься, – сеть его легко проскальзывает вся рыба.

Заслышав слова, прозвучавшие так кратко и многозначи-тельно, с такой силой и убежденностью, слова, отвечавшие на все вопросы, которые он с собою принес, исполненные благо-родной решимости и проникнутые глубокой печалью, отразив-шей все бесконечные раздумья и слившей все чаяния этой сильной и смелой женщины, молодой человек, сам того не желая, оказался, как говорится, в положении свершившегося факта и, находясь во власти неизъяснимого чувства, весьма схожего с восхищением, то ли в знак сомнения и недоверия, то ли согласия, едва приметно склонил голову, слыша и не в силах поверить в нечаянно подтвержденную мечту. Печаль улыбки, блуждавшей в это мгновение на его лице, сменившейся затем живым и лукавым блеском, можно было сравнить с тем фоном, что оттенят и делает более значимым основное полотно, предельную выразительность которого часто довершает какая-нибудь деталь, а зачастую и сознательно допущенная небрежность.

– Вот как? – живо откликнулся он, продлевая начатую игру, которая если и не была разделена, то понята ей в полной мере. – А ведь нам необходимы эти измены! От скуки нет спасения и мы в избытке отдаем дань собственным несовершенствам. Даже люди с умом, а таких сейчас нет, морочат друг друга. А что прикажите? Я, признаюсь, только из деликатности не стал еще эгоистом, да и то уж срываюсь.

– Ты даже не выполняешь своих обещаний, – подтвердила она его слова. – Кстати, как Вера? Вы не были у меня уже месяц.

В равнодушном пожатии его плеч было что-то неотрази-мое; казалось для него нет и не может существовать таких вопросов, как для знатока не существует погрешности, однако заметив ее вопрошающий взгляд, которого она не отвратила в сторону, словно настаивая на том, что имело для нее большое значение, тут же ответил:

– О, чудесно! Мы с ней весело проводим время. Недавно вот были в деревне. Вы знаете, я питаю к тем местам особые чувства, но в последний раз еле выдержал. Все нагоняет на меня там ужасную скуку; я бегу, как от упрека, от того, что останавливает мысль, сосредотачивает внимание, и…не могу обойтись без этого; от суеты устаю и становлюсь раздражительным, жизнь тяну, как лямку, она не тяжела, да ведь все равно. Хоть бы вы уж меня, бедного крестьянина, утешили, а то вовсе житья не стало.

И как бы подводя итог наигранному своему огорчению, в котором отразилось поразительное умение гибко изворачиваться и обходить острые углы, сказал, беря чашку и смакуя крепкий напиток:

– Чудесный кофе! После этих общепитов у меня голова идет кругом от таких вещей. Вот начну, вопреки вашим упрекам, ходить к вам часто, смотрите, отбоя не будет.

Его речь, полная очаровательной непринужденности и певу-чих оттенков, обладала универсальной гибкостью интонацион-ной игры, слитой воедино с содержанием, возвышавшем ее до уровня откровенного излияния, способного удовлетворить или, если угодно, обвести вокруг пальца самый требовательный и взыскательный интерес. Казалось, он мог сказать все и в то же время – ничего, обладая непостижимым даром, признающим лишь собственное красноречие, готовое смеяться и грустить в любой      интерпретации на выбор, серьезного и легкомысленно-го одновременно, изящного, легкого, обворожительного, взме-тающего вверх огненный вихрь несдержанных откровений и хитро стелящегося по земле, поразительного и чудесного, спо-собного потрясти, как удар грома, и обласкать мелодичными разливами пленительных песнопений, льющего безудержный смех и звучащего, как пророческая анафема, – словом такого, каким и должно быть подлинное красноречие, сплетающее в прекрасную форму и обращающее в блистательный источник бесконечные сокровища сердца и ума. Мало кому удается схватить этот гений на лету и управлять им без видимого напряжения, ведь даже доведенная до предела способность лишь односторонне приближает, позволяя прикоснуться к нему, зато и неудержимо влечет, изливая магнетический жар, когда в монолитной и отточенной форме вырастает до необозримых размеров, плодотворно сея и победоносно верша то, что несут и прозревают в себе наши окрыленные чувства.

По испытывающему и проникновенному взгляду женщины, который сопровождала грустная улыбка, молодой человек по-нял, что скрытый смысл его слов не остался для нее в тайне, и как бы признавая должной эту глубочайшую проницатель-ность, он невольно задумался и отвратил взор.

– Ну это не страшно и едва ли сбудется, – сказала она. – Нынешняя молодежь, желая быть уважаемой, сама никого не уважает.

Выскажись он начистоту, сделай открытый жест, бросив-шись на колени и объяснившись ей в своей бурной и кипучей любви, он, вероятно, был бы менее понят ею, чем теперь, ког-да, изъясняясь одними намеками, был все же понимаем и по-ощряем ей с полуслова. Непостижимая сила глубочайшего от-кровения, для которой произносимые ими слова служили сла-бой и ненадежной оболочкой, словно реяла и сияла над ними и, как неведомо растворенный эликсир, ширила и питала собой каждое проявление. Не будь этой помехи, которую они воздви-гали так же старательно и усердно, как мы всегда умеем обста-вить свои самые призрачные намерения, огонь любви соединил бы их так же естественно и свободно, как естественно распус-кается цвет, и если это все же не могло произойти, то причину следовало искать в том положении, в каком оба они находи-лись, – скорее сложном, чем простом, скорее неопределенном, чем определившимся, быть может, затемненном превходящи-ми обстоятельствами, о которых в эту минуту они не желали говорить именно потому, что не могли от них отвлечься. Откровенность, с которой оба изливали свои чувства, такая пленительная и глубокая, была окрашена тонами печали, звучавшими в светлой мелодии их любви, как удар рассеянной ноты и, невольно пробегая всю гамму своих чувств, они содрога-лись этому призрачному вестнику расставания, заявлявшему о себе все настойчивей и неотвратимей, как упрямо нараста-ющий набат.

Скорее чувствуя, чем осознавая, что из рук его ускользает то, на что он уповал и что, несмотря на все старания, рушится единственная надежда, молодой человек предпринял послед-нее усилие, не желая отступить с поднятыми руками и сдать без боя, вероятно, давно и не по его воле проигранную пози-цию.

– Нынешняя молодежь несчастна, – сказал он, угадывая в ее словах затаенный упрек, и чувствуя себя в иносказательной ат-мосфере, как рыба в воде. – Она – жертва, только и всего, она – дело ваших рук.

– Вы теперь стали слишком требовательны.

– Мы теперь подчинены в высшей степени ограниченному движению, которое не оставляет нам свободы, – упрямо произ-нес он, – и если многие спешат списать на счет этого свою не-способность, это не значит, что в будущем им не придется ку-сать губы от досады и обременять себя утверждениями, дос-тойными привратников, – мол виновата молодежь. Расскажи-те-ка лучше мне, отставшему от жизни, о новостях, – прибавил он, пытаясь смягчить резкую прямоту своего ответа, в кото-ром, несмотря на его шутливость, сквозил непреклонный тон, свидетельствующий о сдержанном, хотя и с трудом подавляемом желании. – Даже в вашей обстановке я заметил перемены и, признаюсь, был поражен.

– Хвали, хвали! Где усердно хвалят, там всегда подвох, – отвечала она.

– В таком случае, я буду все порицать! – воскликнул он, разбуженный дружеским толчком оттого, что был так прекрас-но понят ею. – Вот она жизнь! Для торжества истины мы должны лгать против нее. Этот прием, кстати, блестяще ис-пользуют женщины. Они понимают, что без лжи была бы ужасная скука и ни за что не упустят козырей, которые дает им такая манера обставить свои дела.

– А для вас слова: «мы мужчины» являются первым и пос-ледним оправданием, – возразила она, смеясь. – Вы любите только себя и жертвовать не умеете.

Видя, как легко и быстро подхватывает она его игру, слов-но спеша с ним разделить ее, слыша чарующие интонации это-го голоса, молодой человек испытал нечто вроде смятения, за-ставившего на мгновение потускнеть воодушевленный порыв его чувств, будто его коснулись тайные сожаления и невольно для себя он в чем-то раскаивался, – так на чистом и ясном не-бе, мгновенно застилая его, появляется туманная пелена, несо-мая быстрым ветром, предвещая шквальную бурю и неисто-вую грозу. Предвидел ли он разлуку или сожалел о минувшем, о всех удавшихся и несбывшихся мечтах или, быть может, тай-ный голос, прозвучав грозным предзнаменованием, возвещал ему свою волю, так или иначе, но сердце его сильно сжалось, словно желая похоронить в себе звуки любимого голоса, прон-зившего его в ту минуту, когда оно не было защищено. В этот миг он испытал то, что чувствует каждое существо, когда про-зревает явственный смысл неотвратимого. То, что в другом могло быть вызвано лишь устрашающими раскатами грома и мрачным ликом приблизившейся беды, открылось ему в лег-ком дуновении, слабом эхе отзвучавшего слова и, невольно прочтя его, он содрогнулся и побледнел. Отвращенный его взор сверкнул странным блеском, уж не забытая ли слеза про-мчалась по нему, или это был только отблеск света?

Видели ли вы прострелянную на лету птицу, опаленное или замученное животное, принесенное в жертву невиданному бо-жеству, когда, казалось, самую суть живого порыва пронзает смертоносный удар, – вглядитесь в лицо этому несчастью, и если впечатление, сравнимое лишь с тем, как если бы у вас живьем выдирали внутренности, не отвратит вашего взора, вы – не человеческое существо и место вам в ряду либо моллюс-ков, либо титанов. От надежды, что блещет в живом порыве, до размеренного течения простерта больше, чем жизнь, и пус-кай одним нужен жесткий удар, чтобы испытать силу ее зако-нов, для других страшней всего укоризна.

– Что ж, – сказал молодой человек после некоторого молча-ния, ставя точку и подводя итог этой сцены, смысл которой стал понятен и ясен ему до конца, – нам нет оправдания, но вы всегда оправдаете нас. Если мы не имеем ничего, вы наделяете нас всем, отпускаете наши грехи, врачуете раны и, видя в этом единственный залог своей власти, потворствуете всем прихот-тям. Вами можно восхищаться, но восхищение, как все пылкие чувства, утомительно, поэтому лучше не восхищаться.

Придав своим словам явно насмешливый оттенок, он при-поднял чашку, отхлебнул из нее и, любуясь ею со стороны, воскликнул:

– До чего красива!

Он повертел ее, осмотрел с разных сторон, сделал такое движение, будто хотел определить ее вес и, продолжая дура-читься, поднес к уху, словно прислушиваясь к ней.

– Впрочем, что я говорю, – заключил он, ставя ее на место, – чашка, как чашка.

В бесподобии жеста, с каким он это сделал, было столько изящества, весомой значимости и безупречного такта, что покоренная им женщина только слабо улыбнулась.

– Я хотел сказать, что она несколько легковесна, – прибавил он, перехватив ее взгляд, – а красота любит фундаменталь-ность.

– Да, да, я тебя поняла, – безучастно ответила она, и легкая грусть коснулась ее лица, покрыв налетом печали, который она тут же попыталась отогнать, принужденно улыбнувшись.

Завидев это, молодой человек потупил взор, пытаясь проникнуть в смысл этой сцены, и на минуту задумался. Безыскусственная сдержанность, рождающая деликатность и свойственная молодости, чуждой расчету, была, казалось, присуща ему органически и исходила из глубины внутренней способности, вскрывающей тайный смысл вещей, имеющих одну и ту же причину, которую выдающийся человек носит в себе непроизвольно и прозревает постоянно, а поэтому мирится со всем от носительно, отступая лишь перед неизбежным. Не веря ни во что и готовый во все поверить, он в обычных делах избирает золотую середину и с беспечной улыбкой, скрывающей тысячи невысказанных мыслей, скользит по зыбкой поверхности этой рутины, провожая ее равнодушным взглядом, полным если не презрения, то откровенного безразличия и насмешки. Прибегнув к невинному виду, какой умеет напустить на себя кающийся грешник и простодушному тону, каким можно оправдать все, вплоть до преступления, ибо такая манера роднит совершенное с неведением, он окинул женщину неизъяснимым по своей глубине взглядом, заставившим ее опустить взор, и неожиданно спросил:

– Скажите, как вы собираетесь проводить праздники?

Эта премена блюд, если позволительно так назвать переход от одной словесной темы к другой, произошла настолько стремительно, насколько, видно, и была рассчитана с тем, чтобы оказаться только замеченной.

– Праздники? – повторила она, отрешаясь от раздумья. – Ах да, я,… то есть мы устраиваем в этот раз вечер. Вы с Верой должны обязательно быть.

По тому, как это было сказано, можно было заключить, что решение давно созрело в ее сознании, но неожиданный вопрос застал ее врасплох.

– О, мы обязательно будем! – уверил он. – Значит, вы устраиваете шабаш?

– Будет два-три человека, не больше.

– Кстати, как поживает Зинаида Павловна Обруцкая, вы с ней видитесь?

Последняя фраза была сказана им лишком быстро и выдавала тайное волнение. Настороженная печаль, в чем-то сходственная недоумению, промелькнула в ее лице; на какое-то мгно-вение она замерла, словно ей пришлось столкнуться с тем, чего она никак не ожидала, но внимательно посмотрев на него, тут же ответила:

– Муж ее сильно болен; она только что вернулась из краевого центра, где он находится, и скоро будет переведен сюда.

Поняв, что выдал себя и надо ловко отступить, молодой че-ловек поспешил перейти на манерный тон, заговорив о другом; самая искусная танцовщица, делающая изящный пируэт, что-бы ускользнуть из объятий настойчивого любовника, не про-явила бы большей гибкости; затем встал, подошел к книжному шкафу, пролистал несколько книг и, взяв одну из них, возвратился с нею обратно, действуя с той стремительностью, отрешиться от которой значило для него испортить всю сцену.

– Ты уже уходишь?

– Да, пора.

– До праздников еще неделя. Зайдешь?

– С удовольствием. Буду рад. Сегодня Верочке дам взбучку и накажу заходить к вам, – прибавил он, принужденно улыба-ясь. – Она часто говорит мне о вас. Угадайте, что? Вы для нее… идеал, да и для меня тоже.

И чтобы избежать ее ответа он быстро скрылся в передней, где, накинув пальто, в видимой нерешительности остановился у прохода, оказавшись в том же положении, что и некоторое время назад. Однако чувства, которые он теперь испытывал, были совсем другими. Это было уродливое подобие того, что волновало его совсем недавно, безжизненный костяк некогда блестящей материи, зола, пепел, прах, нечто неподвижное и неощутимое, чему, как и пустоте, нет названия. Да он и не признал бы за собой никаких чувств.

Вечерний холод ударил в лицо. Запах дождя, поражающий в первые мгновения, опьянял. Казалось, каждый упавший лист источал удивительный аромат. С наслаждением вдыхал он бурные порывы ветра, приносимые с реки, беспечно отдав-шись во власть стихии, словно видел в ней желанное и родное прибежище. Могучее чувство, помимо воли, само овладело им; казалось, что все ощущения плодоносно вторят этому ликую-щему экстазу, сливаясь в бешеном вихре упоительного полета. Молодой человек быстро шагал вдоль реки, он желал слить свои шаги с ветром, он хотел вдохнуть весь воздух, он стремился преодолеть стесняющие путы и вырваться из оков телесной оболочки. Охваченный трепетной силой, он уносился все дальше, пронзая тучи и рассекая пространство; он был весь частью природы в это мгновение, ее подобием, ей самой!

Странное это чувство – быть слитым с природой! Вы слов-но плывете на огромной волне, крепнете ее твердью, проноси-тесь бурями, блещете солнечными лучами, вы подчинены ей, она – вам; вы маг, волшебник; с той же легкостью, с какой она выбрасывает из своих недр огромные валуны, вы сдвигаете и раздвигаете горы, под стать орлу, уноситесь в небеса, а если вам наскучит мир этой образности, предаетесь чудесной отре-шенности, где в волшебной истоме гаснут, исчезая, последние желания и чарующий сон, по мановению незримой руки, уно-сит вас в бескрайние дали.

Предчувствие этого сверхъестественного блаженства, для которого вещественный мир является первой ступенью, повер-гает людей, наделенных утонченным восприятием, в состояние громадного возбуждения, столь же же целительного, сколь губительного. Находясь в своего рода экстазе, они опираются на мощные создания своего воображения, строя заново и низвергая, возвеличивая и уничтожая. Сладостные разливы, наполняющие блаженством, превращаются в бури неведомой силы, готовые все сокрушить на своем пути, как разбушевавшаяся стихия, выйдя из берегов, сметает поставленные препоны. Они рвутся и мечутся, им всегда мало отпущенного пространства, в котором они заключены; не замечая мелочей, поднятые таинственной силой до небывалых высот, эти чародеи собственной волей являют воистину величественное зрелище Творения; все глубины и высоты сообщаются здесь с бесконечностью, все исполнено тайного смысла и значения. Ум, которого касаются взволнованные чувства, становится дальнозорок, стремительная интуиция превосходит привычное напряжение, спеша охватить и заполнить собой весь мир, и если обычное действие требует устойчивых условий для своего проявления, ясновидению нужны исполинские игры чувств.

В длинной череде видений, что под стать огненному вихрю, проносились перед взором молодого человека, он угадывал и прорицал призрачный смысл грядущего. Поразительное видо-изменение одной и той же субстанции сделало для него яв-ственой и логически неопровержимой эту образную игру, чу-довищные размеры и накал которой, казалось, пожирали в себе всякую способность. С трепетом улавливал он эти вещие отго-лоски, доносившиеся из бездны, и они внушали ужас. Точно в раскаленном жерле перед ним сверкала огненная пучина, каж-дый вздох которой был красноречивей тысячи взглядов. Что-то родственное ему было в этой стихии, что-то тягостное и не-умолимое угнетало его. Быть может, противоборство двух на-чал, бессознательно ощутимое нами даже в порывах счастья, нашло здесь последний приют и прозвучало досадным дис-сонансом, или его взгляд, устремленный вдаль, не мог преодо-леть устрашающей толщи будущего, так или иначе, но в его сознании эта минута проложила глубочайший след, осветив все, с чем он впоследствии сталкивался светом новых чувств и желаний, заблиставших дотоле неведомыми гранями, обнажив-шими тайный смысл вещей, сливших воедино ход ничем не связанных событий, – так порой далекое и туманное видение, призванное к жизни негасимой силой воспоминаний, обнажает пред нами черты давно забытого существа, с коим волей судьбы мы были когда-то связаны и значение которого осознаем только теперь.

Переплетенная ткань, где сила торжествовала над образом, воплотилась в игре столь причудливой и глубокой, что, пере-растая себя, открывала перед ним вечный свой смысл, за порогом которого время переставало существовать. Словно вбитые в эту твердь, сверкнув на мгновение своим вещим знаком, в ней исчезали его атрибуты: прошлое, настоящее и будущее и, как в эквиваленте неделимой силы, представали в торжестве своего полного облачения. Ни один образ не мог обрести места в этом огненном смерче, нарастающая мощь которого про-низывала и растворяла в себе все: неистовые вихри исчезали, как дым, силы взвивались и плавились, промелькнув в образе той идеи, которой они служили, они рушились и сминались, поглощенные субстанцией светозарного тока, которой были порождены. В борьбе безмерных стихий властно нарастало крещендо единой цели, несущее стремительное преображение со всех сторон. Взвинченные и потрясенные свергались миры, опрокидывывались препятствия, с быстротой молнии грозный пламень уносил их причудливые значения, высвеченные слабым покрывалом сознания, над которым торжествовала воля неведомого. Словно вечный символ, устремивший в бег беспредельную ткань Вселенной, в громадном и сверкающем ореоле сиял венценосный дух. Сотни тысяч миров, самосущно вторивших великому вихрю, устилали его дыхание; как разверстая длань всетворящей воли они сходились и расходились в обрамлении вселенских сил, умаленная мощь которых неслась в бесконечность. Безмерность урагана захватила молодого человека; в последнем порыве сознания, еще осязая тяжелое наваждение земных чар, он вдруг уловил разгадку стремительно исчезавшего бытия, блеснувшего перед ним фантастическим перлом вечного своего образа, осиянного пламенем и огнем. И вот узрев это торжество творца и его творения, и прочтя его, он вдруг невольно перенес его на цепь простых образов и картин, представших перед ним целым смыслом первозданного своего значения. Эта невиданная разгадка, пред которой, замирая, трепетала душа, явила себя столь разительно и значимо, будто вершилась сама собой и если, следуя логике одного мгновения, вершащего многоликое наваждение всех времен, ее в эту минуту можно было вопросить о главном – все отверзлось бы и сгорело в ее вечном огне.