Под его защитой

Объект выходит из бассейна и берёт полотенце. Купальник простой, гладкий, закрытый, ничего такого. Но вода делает его почти прозрачным в тех местах, где ткань липнет к коже, и я вижу контур груди, тёмные точки сосков, плоский живот, резкую линию бедра. Она вытирает волосы, наклонив голову набок, и пока вытирает, не подозревает, что в этот момент у неё есть зритель, и этот зритель вот-вот сломает пальцами подлокотник кресла.

Я не мальчик. За свои тридцать четыре я перепробовал всё, что можно купить за деньги, и многое из того, что за деньги купить нельзя. Я видел женщин красивее, я знаю цену идеальному телу и давно привык к тому, что оно бывает лишь упаковкой. Хочется мне редко, так, чтобы заболеть, не хотелось уже лет десять. Я думал, это умерло навсегда, как отрезанная нога.

А оказывается, всё это время просто не появлялось то, что нужно.

Бесит в ней именно то, чем она меня зацепила: не тело, к чёрту тело, а ощущение, что она ни секунды не сомневается в своём праве занимать место. Она вчера швырнула мне ключи, потому что не видит во мне опасности. Не боится. Не умеет бояться, её этому не научили. И моё естество, взращённое тремя десятками лет в мире, где страх это валюта, отзывается на это как на вызов. Хочется показать ей, что бывает, когда у охотника отбирают привычку быть охотником. Хочется, чтобы она задрожала. Но тут же, одновременно, в самой глубине, шевелится другое, совсем нежданное: хочется, чтобы она никогда этого не узнала.

Какой же это пиздец. Одно желание рвёт другое на куски.

Она садится на шезлонг, закидывает ногу на ногу, берёт с низкого столика книгу, мелькает название: итальянская, судя по обложке. Читает, шевеля губами, и меня накрывает такая нелепая, острая нежность, что я физически хочу пробить стену кулаком. Не к телу, к губам, которые шепчут чужие слова.

Я хватаю пачку, вытряхиваю сигарету, прикуриваю и только после первой затяжки понимаю, что курю в кабинете, где у меня запрет на курение с тех пор, как я его обставил. Бью зажигалкой по столу.

Глава 8

— Хватит, — говорю я вслух, жёстко, как говорил бы с подчинённым. — Всё. Выключай.

И выключаю.

Монитор гаснет, чернеет, показывает мне моё собственное лицо: небритое, тяжёлое, с кругами под глазами. Я смотрю на него секунд десять. Незнакомый мужик, уставший и злой, который сидит в собственном кабинете и ведёт себя как подросток, застуканный за подглядыванием в женской раздевалке.

Первое правило безопасности: опасность надо признавать в лицо. Я признаю. Девчонка не угроза для моей жизни, но угроза для моего порядка, а для таких, как я, это почти одно и то же.

Договор с самим собой заключаю прямо там, не вставая. Без свидетелей, без подписей, как заключают самые страшные договоры.

Смотреть можно, если нужно для работы. Хотеть можно, это не подвластно приказам. Но руки держать при себе. Всегда. Что бы ни случилось, что бы она ни сказала, как бы ни посмотрела. Ни одного прикосновения, кроме необходимого для защиты.

Звучит разумно. Строго. По-мужски.

Через полторы минуты я включаю монитор снова.

Она уже в доме, и камеры в коридорах показывают, как она идёт к лестнице в халате, который ей великоват: белый, махровый, из тех, что Нина Павловна выдаёт редким гостям. Волосы мокрые, лежат тяжёлым тёмным пластом на плечах, и шагает она босиком, оставляя на паркете влажные следы.

Я смотрю, как она останавливается у двери в мой кабинет. Просто идёт мимо и вдруг замирает, словно что-то почувствовала. Поворачивает голову. Смотрит прямо в объектив камеры, которую я установил над притолокой, в крохотный чёрный глазок размером с пуговицу.

Мне кажется, моё сердце делает кульбит. Сколько раз на меня наводили стволы, а такого не было.

Она не может знать. Камера скрытая, я сам выбирал модель. И всё же секунды три она смотрит прямо в линзу, чуть прищурившись, с тем самым выражением, с которым вчера разглядывала меня в машине. Потом пожимает плечами, будто отгоняет глупую мысль, и идёт дальше.

Я откидываюсь на спинку и выдыхаю.

— Вот любопытная, — говорю я мониторам. Получается нежнее, чем надо.

День идёт обычным порядком, как идёт он в доме, где живёт человек с большими деньгами и большими врагами. Я отвечаю на звонки, принимаю решения, подписываю бумаги, которые потом уйдут юристам и растворятся в чёрной бухгалтерии завода. Договариваюсь с покупателем из Эмиратов о переносе сделки. Ругаюсь с начальником цеха из-за простоя линии. Угрожаю, без особого энтузиазма, одному замгубернатора, который забыл, кому обязан креслом.

К обеду я чувствую себя почти нормально. Почти.

Потом звонит Глеб Шаров.

Глеб мой зам по безопасности, и голос у него всегда такой, будто он зачитывает вам сводку погоды: ровный, чуть бархатный, с лёгкой доброжелательностью, за которой ничего не видно. Седеющий, подтянутый, в очках без оправы. Он умеет разговаривать с силовиками на их языке, а с инженерами на своём. Он выручал меня столько раз, что я давно перестал считать.

— Лев Арсеньевич, — говорит он, — я понимаю, что вы в отъезде, но не могу не доложить: мои ребята на заводе заметили, что вы повысили режим охраны вашего загородного дома. Двенадцать человек в смену, это дорого. Если вы ждёте серьёзных проблем, я бы хотел знать, чтобы скоординировать усилия.

Вежливо, ничего лишнего. И всё же внутри что-то коротко и холодно щёлкает, как предохранитель.

Откуда он знает про двенадцать человек?

Эту цифру знаю я, Боцман и начальник смены в доме. Ни в одном заводском отчёте, ни в одном приказе её нет. Я лично запретил любые бумаги по загородному дому.

— Это мои частные заморочки, Глеб, — говорю я лениво, будто речь о потерянных запонках. — Дом старый, воры шалят. Ничего серьёзного.

— Разумеется. Я просто хотел предложить помощь. Если нужны люди, мои в вашем распоряжении.

— Спасибо. Если понадобятся, скажу.

— Всегда к вашим услугам. — Пауза, мягкая, аккуратная. — Кстати, Лев Арсеньевич, до меня дошли слухи, что у вас гостья. Девушка. Если это что-то, что может повлиять на безопасность предприятия, я бы…

— Это моя личная жизнь, Глеб, — говорю я ровно, и в голосе моём на секунду проступает то, что обычно остаётся в подвалах. — Слухи — это то, что приходит от людей. А людям, которые приносят мне слухи, я обычно задаю один вопрос: откуда ты знаешь?

В трубке тихо. Ровно две секунды.

— Простите, Лев Арсеньевич. Не хотел вмешиваться.

— Знаю, что не хотел. Работай.

Я отключаюсь и ещё некоторое время смотрю на телефон, как на гадюку, которую только что обнаружил в ящике стола.

Откуда он знает?

Нужно сказать Боцману. Нужно поднять всё: логи, доступы, переговоры. Только вместо этого я снова слышу в голове голос Тимура: «Совпадение, скорее всего». И моё собственное «скорее всего».

Надо было нажать тогда. Я человек, который много лет не сомневался, что умеет читать людей, как книги. Но Глеб был со мной семь лет. Я не хочу его подозревать. Не потому, что он мне друг, у меня нет друзей, а потому что, если он предатель, значит, я слепой. А слепой босс долго не живёт.

Я откладываю телефон. Звоню Боцману коротко, одной фразой: «Проверь, кто в охране завода знает цифру "двенадцать"». Он только хмыкает. Он всё понял.

К вечеру я уже почти уверен, что справляюсь.

Завожу в голове рабочий порядок, как заводят механизм: утро, развод постов, обед, звонки, ужин, обход периметра. Ариана за весь день не вышла из своей комнаты, отказалась от обеда, и когда Нина Павловна приносит мне отчёт, я слышу в нём даже не слова, а тревогу, спрятанную между строк.

— Не ест?

— Только чай. И яблоко.

— Что делает?

— Сидит у окна. Читает. И… — Нина Павловна мнётся, — сказала, что устала от запаха табака в доме. Мол, пахнет даже на её этаже.

Я смотрю на сигарету в пальцах. Курить в кабинете запрещено. Правило, которое я сам придумал и сам нарушаю.

— Передайте, что я учту.

— Вы собираетесь бросить курить? — осторожно уточняет Нина Павловна.

— Я собираюсь курить на улице.

Она улыбается, быстро, одним уголком рта, и тут же прячет улыбку. Я делаю вид, что не заметил.

После ужина, который я проглатываю не чувствуя вкуса, я иду обходить дом. Привычка: каждый вечер, один, без охраны. Проверить окна, двери, посты. Потрогать замок. Услышать дом.

Коридор второго этажа тих. Желтая полоска под её дверью светит ровно. Я не останавливаюсь, но шаг мой замедляется сам собой. Метр, два, три. Ещё пара шагов, и она останется за спиной.

И в этот момент дверь открывается.

Она выходит в коридор в тонкой майке и шортах, с чашкой в руке, видимо, за добавкой чая. Волосы собраны в небрежный узел, на шее влажный завиток, на лице ни капли косметики. Она без обуви, без брони, и от этого в ней появляется что-то такое беззащитное, что у меня сжимается горло.

Мы замираем.

Метра полтора между нами. Не больше. Я чувствую запах её кожи: чистый, тёплый, чуть сладкий, с горьковатым следом жасмина.

— Вы что здесь делаете? — спрашивает она.

— Обход.

— В моём коридоре?

— Во всём доме.

Она прищуривается.

— Ночью?

— Ночью самое интересное.

Она склоняет голову набок, и я вижу, как на шее у неё пульсирует жилка. Быстро. Слишком быстро для человека, который просто вышел за чаем.

— Знаете, — говорит она медленно, — у меня сегодня весь день такое чувство, что за мной наблюдают.

Время останавливается.

Я чувствую, как по позвоночнику идёт холодок. Лицо у меня каменное, оно годами отрабатывало это выражение. Но внутри всё сжимается, потому что она попала. Не зная, не целясь, как попадает слепой в единственную мишень на стрельбище.

— Камеры, — говорю я спокойно. — Периметр в основном. Внутри только в холле и на лестнице. Не волнуйтесь, ваша комната под наблюдением не находится.

— Я не о камерах.

— А о чём?

Она смотрит на меня несколько долгих секунд. Прямо, пристально, будто пытается прочитать что-то на моём лице. Я стою и держу взгляд, и это самое трудное, что я делал за последний месяц, а ведь за месяц я успел сломать двух человек и разрушить один банк.

— Не знаю, — признаётся она наконец и устало улыбается, почти по-детски. — Наверное, я просто накрутила себя. Новое место. Новые люди. Вы, например.

— Я?

— Вы ужасно хмурый. Я весь день гадала, что вы за человек.

— И что нагадали?

Она пожимает плечом, чашка тихо звякает в её пальцах.

— Что вы, наверное, не такой плохой, каким хотите казаться.

И уходит вниз по лестнице, оставляя за собой запах жасмина и тёплое эхо босых шагов.

Я стою посреди коридора, и мне кажется, что меня ударили под дых. Без предупреждения, без злости, с такой невинной лёгкостью, что даже защититься не успел.

Не такой плохой.

Господи. Если бы она только знала.

Я иду в кабинет. Закрываю дверь на ключ, чего не делал никогда. Сажусь в кресло, смотрю на чёрный экран четвёртого монитора, на свои руки, лежащие на столе, широкие, жёсткие, со шрамами на костяшках. Руки, которые сегодня днём подписали приказ, после которого один человек потеряет всё. Руки, которые когда-то держали то, о чём лучше не вспоминать.

Эти руки не должны её касаться. Никогда.

Я включаю монитор. Лестница, холл, коридор. Она на кухне, стоит у окна с чашкой, смотрит на тёмное озеро. Я смотрю на неё. Часы показывают десять сорок.

Тридцать минут, говорю я себе. Только пока допьёт чай.

И снова вру.

Глава 9

Ариана

На третий день я поняла, что тишина бывает громкой.

В Москве тишины не было никогда. Под окнами шуршали машины, у соседей сверху лаяла собака, в телефоне каждую минуту что-то вспыхивало: Лерка присылала голосовые на семь минут, из бюро переводов приходили файлы, папа писал своё вечное «Ты поела?». Я жаловалась, что от этого шума у меня болит голова. Теперь шум кончился, и я бы отдала свой красный диплом за одно Леркино голосовое, даже самое бестолковое.

Здесь только сосны, озеро и тишина. И он.

Его почти не видно. Он не ходит за мной следом, не стоит под дверью, не заговаривает первым. Но он здесь всё время, как бывает здесь погода. Я выхожу на террасу и знаю, что он где-то рядом, хотя не слышу ни шагов, ни голоса. Пахнет табаком, хоть Нина Павловна и уверяет, что курит он теперь только на улице. Иногда я вижу его со второго этажа: он идёт вдоль кромки леса, широкий и тёмный, засунув руки в карманы, и ни разу не поднимает голову к моему окну. Ни разу. Я бы заметила.

Почему мне так важно, что он не смотрит, я тогда себе не объясняла. Злилась, и всё.

Папа не звонил. Лев сказал, что звонок будет «когда будет безопасная линия». Я спросила, когда это. Он ответил: «Когда будет». Я спросила, жив ли мой отец. Он посмотрел на меня секунду дольше обычного и сказал: «Жив». И ушёл.

Я поверила, потому что больше верить было некому. От этого стало только хуже.

Катя появилась у меня на третий вечер, принесла полотенца. Ей девятнадцать, у неё веснушки и обкусанные ногти, и смотрит она на меня так, как я в её возрасте смотрела на девушек из журналов. Я сидела на подоконнике и уже минут двадцать не переворачивала страницу.

— Вам грустно, да? — спросила она шёпотом, будто грустить здесь запрещено.

И я сломалась. Всего на минуту, но этого хватило.

Я рассказала ей, что у меня забрали телефон и паспорт. Что я не знаю, где мой отец. Что я уже три дня не говорила ни с кем, кто знал бы меня раньше. Что в четверг у меня должен был быть форум, к которому я готовилась месяц, а меня там даже не хватятся, потому что синхронистов заменяют за час. Что я просто хочу посидеть среди людей. Среди обычных, шумных, незнакомых людей, которые смеются слишком громко и ничего от меня не хотят.

Катя слушала, кусая ноготь. Потом достала из кармана фартука свой телефон, дешёвый, в розовом чехле с котом, и положила его на подоконник рядом со мной.

— Вечером Серёга на воротах, — сказала она. — Он за пять тысяч мать родную пропустит. И калитка для персонала у нас на одном датчике, я знаю, где он выключается.

Я смотрела на розовый чехол и думала, что это безумие. Что взрослая женщина не должна сбегать из дома через калитку, как школьница с дискотеки. Что папа просил меня слушаться.

Пожалуйста. Пожалуйста.

А потом подумала о Льве. О том, как он протянул ладонь за моим телефоном. Как он ни разу не сказал мне «вы». Как он решает за меня, где мне спать, что носить и с кем говорить, будто я не человек, а дорогая посылка, которую надо довезти, не помяв.

— Во сколько? — спросила я.

Лев

Горничная Катя продержалась ровно два дня.

Я узнаю об этом в десять вечера, когда на мониторе у ворот вдруг гаснет красный огонёк: кто-то отключил датчик на калитке для персонала. Всего на сорок секунд, но этого хватает, чтобы маленькая фигурка в тёмном пальто проскользнула мимо поста и растворилась между соснами. Серёга на воротах в это время сосредоточенно разглядывает свои ботинки.

Я смотрю на запись, прокручиваю назад, смотрю ещё раз. Потом встаю из кресла очень медленно.

— Тимур.

— Я видел. — Боцман уже в дверях, с рацией в руке. — Телефон Кати она взяла, вызвала такси к трассе. Машина ждала в двух километрах. Номер пробиваю.

— Не надо. Куда поехала?

— Судя по навигатору, в Екатеринбург. Скорее всего, центр.

— Серёгу ко мне. Катю уволить. И Тимур…

— Да?

— Если я вернусь без неё, можешь начинать копать мне яму. Я серьёзно.

— Ты вернёшься с ней, Лёв. — Он вздыхает. — Только вот в каком состоянии, это вопрос.

Я не отвечаю. Беру куртку, ключи и пистолет, который ношу под курткой на пояснице.

Сорок минут я ищу её по городу, и это самые длинные сорок минут за последние годы.

Пока машина режет мокрый вечерний асфальт, я не думаю ни о Хирурге, ни о людях в синем «Пассате». Я думаю о том, что Екатеринбург в октябре полон тёмных подворотен, пьяной шпаны и такси, водители которых не задают вопросов, и что у девочки с браслетом за миллионы на запястье нет ни охраны, ни телефона, ни малейшего понятия о том, как выглядит опасность.

Горничная Катя, перед тем как её выставили за ворота, рыдала у Нины Павловны на кухне и выложила всё: девушка просила отвезти её «в какое-нибудь нормальное место, где есть люди и музыка». Нормальное место в нашем городе, если по сумме людей, музыки и дороговизны, всего одно: бар в центре, на набережной, где вечерами собирается золотая молодёжь.

Я знаю этот бар. Знаю хозяина.

Паркуюсь у входа в половине одиннадцатого, на «гостевой» бордюр, и никто даже не смотрит в мою сторону. Охранник на входе, здоровый детина в чёрной куртке, делает шаг навстречу, видит моё лицо и очень вовремя вспоминает, что у него срочное дело в другом конце вестибюля.

Внутри темно, гулко, пахнет алкоголем, дорогими духами и потом. Из колонок бьёт что-то электронное, и каждый удар басов отдаётся в груди, как чужой пульс. Я иду сквозь толпу, не вглядываясь, просто веду взглядом по залу, как луч прожектора. Я умею находить людей. Это одно из тех умений, за которые меня боялись ещё до того, как я начал зарабатывать деньги.

Нахожу её в дальнем углу, у барной стойки.

Она сидит на высоком стуле в чёрном платье, которого я у неё не видел и которое она, наверное, купила в Москве в какой-нибудь другой жизни: короткое, открытое на спине, с тонкими бретельками. Волосы распущены. Лицо чуть раскраснелось, глаза блестят. В руке у неё бокал, и по цвету я определяю, что там не вода. Рядом, слишком близко, сидят двое.

Первый, плотный, в светлой рубашке с расстёгнутым воротом, наклонился к её уху и что-то говорит, а второй, повыше, с наглой ухмылкой, положил руку на спинку её стула и пальцами почти касается голой кожи на лопатке.

Почти.

В этот момент во мне что-то выключается. Не взрывается и не вспыхивает. Выключается. Шум в зале отходит, как отходит вода перед волной, и остаётся только холодная и абсолютная ясность, которую я знаю очень давно. Так бывает перед работой, когда решение принято и назад хода нет.

Я подхожу к ним со спины.

— Девушка, — говорит плотный и улыбается Ариане, — а давайте я вас домой отвезу? У меня «Порше» на парковке, правда, классная тачка…

— Спасибо, нет, — отвечает она. Голос чуть ленивый, вежливый, но я слышу в нём натяжку. Она устала и немного испугана, просто не умеет в этом признаться. — Меня ждут.

— Кто ждёт? Муж?

— Водитель.

Они оба смеются. Я уже стою у неё за спиной.

— Водитель, — говорю я тихо, — прямо за тобой.

Ариана вздрагивает всем телом. Оборачивается так резко, что бокал плещет ей на пальцы. И в первую секунду на её лице проступает чистое, неприкрытое облегчение. Девчоночье, детское. Я успеваю его увидеть, и оно врезается мне куда-то под рёбра глубже любого ножа.

А потом облегчение сменяется злостью, и она поспешно натягивает свою обычную броню:

— Вы что, следили за мной?

— Вставай.

— Я не…

— Ариана. Вставай.

Тихо. Без нажима. Но она замолкает на полуслове и смотрит мне в лицо, и по её глазам я понимаю, что именно она там увидела. Потому что в баре вдруг становится заметно тише, словно кто-то ладонью придавил музыку.

Плотный, тот, что с «Порше», поднимается с места. Ему лет тридцать, он выпил и уверен в себе, как бывают уверены люди, которым ни разу не пришлось доказывать это на практике.

— Эй, братан, ты чего? Девушка сама решает, с кем ей…

— Выйдем, — говорю я ему. Спокойно, почти дружелюбно. — Поговорим. Ты и твой друг. Без дамы.

— Лев… — Ариана хватает меня за рукав. Пальцы у неё холодные, влажные, дрожат. — Лев, не надо. Пожалуйста.

Глава 10

Пожалуйста.

Я смотрю на её руку, потом на лицо. Первый раз она сказала мне это слово. Не мне, водителю, а мне, мужчине, который стоит перед ней и держит себя за горло, чтобы не вывернуть двум идиотам руки прямо здесь, при свете.

— Подожди у стойки, — говорю я. — Две минуты. Сиди, не вставай. Паша, — это бармену, который стоит ни жив ни мёртв, — присмотри за ней.

Паша кивает так часто, что можно подумать, у него припадок.

Двор за баром тёмный, сырой, заставлен ящиками и мусорными баками. Узкий, как кишка, с одним фонарём над чёрным ходом. Идеальное место.

Парни выходят следом, один за другим, нервно посмеиваясь. Тот, что повыше, вытаскивает из кармана сигарету и пытается закурить, но пальцы не слушаются, зажигалка щёлкает впустую.

— Ну и чё? — начинает плотный. — Ты кто такой вообще, а? Телохранитель? Так ты свою работу…

Я бью его один раз.

Не в лицо, это глупо и неэффективно. В солнечное сплетение, коротко, с разворотом корпуса, так, как учили в таких местах, о которых не пишут в анкетах. Он складывается пополам, как мокрая бумага, и с хрипом оседает на колени. Воздух ему не нужен ещё секунд двадцать, пока диафрагма не вспомнит, как работать.

Второй пятится.

— Слушай, мужик, мы же просто разговаривали…

— Я слышал, — говорю я. — Ты положил руку ей на спину.

— Я не…

— Правую? Или левую?

Он тупо смотрит на меня. До него доходит не сразу. Потом, сообразив, прижимает правую руку к груди, как ребёнок, которого поймали на краже варенья.

Я аккуратно беру её за запястье.

— Знаешь, что самое смешное? — говорю я и сам слышу, как звучит мой голос: тихо, ровно, с той почти хрипотцой, которую в Екатеринбурге узнают сорок человек, и все они потом долго не спят. — Ты ведь даже не понял, на что ты полез. Не на девочку. На то, кто за ней.

Хруст сухой и короткий. Два пальца. Мизинец и безымянный.

Парень открывает рот для крика, но я успеваю опередить: ладонь на горло, не сжимая, только давая понять, что могу.

— Тихо, — говорю я. — Дыши. Это ерунда. Срастётся за шесть недель. Хирург хороший нужен, я тебе дам телефон. Скажешь, что упал с лестницы. И знаешь, что ещё скажешь?

Он мотает головой, губы трясутся.

— Что никого сегодня не видел. И девушку не видел. И меня не видел. Потому что, если я услышу, что ты кому-то что-то рассказал, я приду ещё раз. И пальцы на этот раз будут не твои. Понял?

Кивок.

Я отпускаю. Достаю из кармана пачку денег, не считая, швыряю на землю между ними.

— На хирурга. Адрес у Паши.

Они поднимаются, подбирая деньги дрожащими руками, и растворяются в темноте двора, как будто их тут никогда не было. Второй всё ещё придерживает искалеченную руку, плотный держится за живот и волочит ноги.

Я остаюсь один. Стою минуту, слушаю капающую воду. Руки у меня горят.

Я достаю сигарету. Прикуриваю. Затягиваюсь так глубоко, что в лёгких на секунду становится больно.

— Четыре дня, — говорю я пустоте. — Четыре дня, блядь, и я ломаю людям руки из-за девочки, которая даже не знает моего настоящего имени.

Когда я возвращаюсь в зал, Ариана сидит на том же месте, но без бокала. Она смотрит на дверь, и, когда я появляюсь, на мгновение её плечи опускаются, словно с них сняли тяжёлый рюкзак.

Мгновение. Потом они снова расправляются.

— Где они? — спрашивает она.

— Ушли.

— Вы что-то сделали?

— Поговорили.

— Лев, не лгите мне.

— Я не лгу. — Я смотрю на неё сверху вниз, спокойно, без выражения. — Ты ничего не видела. Идём.

Она не двигается.

— Я не пойду.

— Пойдёшь.

— Я не вернусь в этот дом, — говорит она, и подбородок у неё дрожит. — Я не вещь. Я вам не обязана. Вы не имеете права запирать меня, как собаку, забирать телефон, паспорт, решать, с кем мне говорить и куда ходить. Я хотела просто выпить бокал вина. Одна. Как нормальный человек. Это что, преступление?

Бармен Паша с интересом рассматривает свою стойку. Три девушки у соседнего столика замолкают и смотрят на нас с таким откровенным азартом, словно им показывают сериал.

Я не люблю зрителей.

Поэтому просто наклоняюсь, обхватываю её за бёдра и закидываю на плечо.

Она визжит. Вернее, пытается: сначала выходит хриплый, ошарашенный выдох, потом уже писк. Кулаки колотят по моей спине. Тонкие, острые, злые. Каблук с одной туфли сваливается на пол, ловко его подхватываю, будто так и надо.

— Отпусти! Отпусти меня немедленно! Ты не имеешь права!

— Паша, счёт на меня запиши. Заведению извиняюсь за беспокойство.

— Лев Арсен… — Я одариваю его злым взглядом. Паша осекается. — Всё хорошо. Приходите ещё.

Я иду к выходу через весь зал, и люди расступаются перед нами, как перед ледоколом. Её волосы свешиваются у меня по спине, пальцы отчаянно цепляются за куртку, и всё её тело, тёплое, напряжённое, живое, трётся о моё плечо при каждом шаге. Запах жасмина и вина бьёт в нос. Бедро под моей ладонью гладкое, горячее, и я сжимаю его чуть сильнее, чем нужно для того, чтобы просто держать.