Под его защитой

Витта Линберг

Под его защитой

Глава 1

Лев

Есть люди, которые начинают говорить правду, только когда щекой прижаты к холодному металлу.

Гена Мухин из таких. Сорок три года, двое детей, дача в Сысерти, и с недавних пор у него долг передо мной в восемьдесят миллионов. Он стоит на коленях в третьем цехе. Цех закрыт на ночь, горит только аварийный свет. Я держу Гену за затылок и прижимаю его лицом к станине токарного станка. Станок старый, советский, весит четыре тонны. Его ровесники точили стволы для армии, которой давно нет.

— Лев Арсеньевич… — Гена хрипит, на станине под его губами остаётся мутное пятно от дыхания. — Лев Арсеньевич, я всё верну, клянусь, дайте месяц…

— Ты мне в марте говорил «дайте месяц».

— Обстоятельства…

— Обстоятельства, — повторяю я.

Голос не повышаю. Никогда. Кто орёт, тот боится, а мне бояться давно нечего. Пахнет машинным маслом, остывшей стружкой и дешёвым одеколоном Гены, который ещё и потом перебит. Страх пахнет кисло, вроде прокисшего молока. Этот запах я узнаю с закрытыми глазами.

— Гена. Посмотри налево.

Он скашивает глаза. На верстаке в полуметре от его лица лежит папка. В ней фотографии: дети у школы, жена на парковке «Гринвича», дача, номер его второй машины, оформленной на тёщу. И выписка со счёта на Кипре, о котором, по мнению Гены, не знает никто.

Гена тихо всхлипывает, как ребёнок, которого заперли в тёмной комнате.

— Я твоих детей не трону, — говорю я. — Я не трогаю детей. Это не доброта, просто правило. Но счёт на Кипре закрывается завтра до двенадцати. Дача продаётся. Машина тёщи уходит Боцману, ему нравится цвет. Останется хвост, отработаешь. Кивни, если понял.

Мешает станок, но он кивает.

Я отпускаю его затылок. Гена сползает на бетон и сидит, обхватив себя руками. Он сломался, теперь он мой с потрохами. Ни удовольствия, ни злости я не чувствую. Вообще ничего. Работа.

Из темноты за спиной слышен голос Боцмана:

— Лёв. Телефон.

— Потом.

— Это Савельев.

Я поворачиваюсь.

Тимур Боцманов работает со мной одиннадцать лет. За это время он ни разу не прервал меня во время разговора. Ни разу. Он стоит в проходе между станками, двухметровый, с бритой головой, и протягивает мне мой личный телефон. Номер этого телефона знают одиннадцать человек. Лицо у Боцмана такое, будто он держит гранату с выдернутой чекой.

На экране «В. С.». Звонок идёт уже восьмой раз.

Витя Савельев не звонил мне четыре года. Последний раз мы виделись на похоронах общего знакомого: стояли под снегом и молчали. Говорить нам было не о чем, и обоим это было удобно.

Я забираю трубку.

— Слушаю.

— Лёва.

Голос мёртвый. Витьку я знаю двенадцать лет. Я слышал его пьяным, слышал, как он орёт на банкиров так, что у тех трясутся руки. Я слышал его на складе на Эльмаше: тогда он, сорокачетырёхлетний бухгалтер в дорогих ботинках, сам надрывая лёгкие от дыма, волок меня через огонь за ворот куртки, а на мне горела спина. Таким я его не слышал никогда.

— Говори.

— Не по телефону. Ты в Екатеринбурге?

— Да.

— Я прилетаю в четыре сорок. Кольцово. Встреть меня сам, Лёва. Сам. Никого не бери.

— Витя…

— Меня убьют, — говорит он очень спокойно. — Через неделю. Может, через десять дней, если повезёт. Встреть меня.

Отбой.

Я смотрю на погасший экран. Гена тихо скулит на полу. Где-то под крышей капает с прохудившейся трубы.

— Что? — спрашивает Боцман.

— Отвези Гену домой. Поцелуй его жену в щёчку, чтобы он помнил. И подготовь мне машину. Не «Майбах». Что-нибудь менее приметное.

— Охрану?

— Сам.

Боцман смотрит на меня молча, и в этом молчании всё сказано. Двадцать минут назад я спокойно ломал человека и сейчас вроде бы так же спокоен. Только Тимур видит, что я уже трижды провёл большим пальцем по шраму на левой ладони. Этот жест я за собой не замечаю, а он замечает.

— Лёв, — говорит он. — Ты понимаешь, что если Савельеву конец, значит, за ним Хирург.

— Понимаю.

— И ты всё равно поедешь.

Я убираю телефон во внутренний карман.

— Он меня из огня вытащил, Тимур. Я горел, а он тащил. Сам потом месяц кашлял кровью. Я весил девяносто, он семьдесят, и у него в жизни ничего тяжелее портфеля в руках не было.

Больше Боцман не спрашивает.

Кольцово в пятом часу утра похоже на аквариум, из которого слили воду. Пустые стекляшки терминалов, жёлтый свет, редкие такси с сонными водителями. Октябрь, по асфальту хлещет мелкий злой дождь, на Урале такой бывает только осенью: смотреть противно, а пробирает до костей.

Я стою на крайнем ряду парковки P2, у бетонной опоры, где не достают камеры. Машина серая «Тойота», за такие никто не цепляется взглядом. Курю. Сигареты у меня без фильтра, крепкие. Мой врач говорит, что я ими себя убиваю. Я ему отвечаю, что в очереди на это моё убийство он будет далеко не первым.

Витя выходит из терминала в четыре пятьдесят две и сразу кажется мне меньше ростом. На нём хорошее пальто, без чемодана, в руке только кожаный портфель. Он не бежит, но идёт так, как ходят люди, которые очень хотят побежать.

Он садится на пассажирское сиденье. От него пахнет самолётом, коньяком и бессонной ночью.

— Здорово, Лёва.

— Здорово.

Мы молчим. По лобовому стеклу течёт дождь. Я жду. Ждать я умею, пожалуй, лучше всего на свете. Кто первый заговорил, тот первый проиграл. Только сейчас мы не торгуемся, и я впервые за много лет не знаю, как вести себя по-другому.

— Я ухожу от Захара, — говорит Витя.

Я медленно выпускаю дым в приоткрытое окно.

— От Захара не уходят.

— Знаю.

— Двадцать лет ты ему деньги мыл. Ты не просто знаешь, где у него трупы закопаны. Ты эти ямы своими руками оплачивал.

— Знаю, Лёва. — Он трёт лицо ладонями, и я вижу, как у него дрожат пальцы. — Поэтому я забрал с собой бухгалтерию. Всю. Маршруты, счета, фамилии. Кто из Москвы сколько получал, кому в прокуратуре платили. Это моя страховка.

— Это твоя смерть, Витя, а не страховка. Ты с этой страховкой даже до Абхазии не доедешь.

— Доеду. — Он смотрит на меня. Глаза красные, но голос неожиданно твёрдый. — Я доеду, у меня есть, где лечь. Я один выживу, я это умею. Дело не во мне.

Он открывает портфель, достаёт фотографию, настоящую, бумажную, со слегка загнутым уголком, и кладёт её мне на колено.

Я не сразу на неё смотрю. Сначала докуриваю. Потом смотрю.

Девушка у фонтана. Лето, солнце бьёт в объектив, по краю кадра идёт блик. У неё тёмные волосы, длинные, растрёпанные ветром, одна прядь прилипла к губам. Она смеётся, запрокинув голову, во весь рот. Платье белое, простое. На тонком запястье браслет, явно дорогой, ей велик и съехал почти к ладони.

Глава 2

— Ариана, — говорит Витя. — Ей двадцать три. Переводчица. В июне диплом получила, красный. Английский, итальянский выучила. Она ничего не знает, Лёва. Вообще ничего. Она думает, что её папа консультант по инвестициям.

— Да ты и есть консультант по инвестициям. Специфическим.

Он не улыбается.

— Захару нужна флешка. Флешку он не найдёт, я её спрятал так, что сам себе удивляюсь. И тогда он возьмёт её. — Палец Вити ложится на фотографию, на смеющееся лицо. — Ты знаешь, что он сделает. Он её не убьёт сразу, нет. Он будет присылать мне её по частям, пока я не приползу.

Я знаю. Шесть лет назад я видел, что Хирург сделал с женой одного банкира. Женщина выжила, а сам банкир — нет. До сих пор не уверен, кому из этих двоих повезло больше.

— Спрячь её, Лёва. — У Вити ломается голос. — Мне больше некого просить. У тебя дом, у тебя люди, у тебя Захар… Захар тебя боится. Единственного во всей стране, наверное, боится. Ты один можешь сделать так, чтоб к ней никто не подошёл.

Я смотрю на фотографию.

Нянька. Мне тридцать четыре года. Через мои руки проходят партии, ради которых в Африке меняются правительства. Губернатор звонит мне сам и называет по отчеству. И мне предлагают стать нянькой для папиной принцессы с красным дипломом.

Северный, блядь. Нянька. Докатился.

— Она меня в первый же день пошлёт, — говорю я. — Если она хоть чуть-чуть похожа на тебя.

— Она пошлёт, — неожиданно соглашается Витя, и на секунду в его лице мелькает что-то похожее на старую улыбку. — Она тебя так пошлёт, что ты обалдеешь. Поэтому слушай. Она не должна знать, кто ты.

— Это как?

— Я ей скажу, что улетаю в Дубай. Большой контракт, два-три месяца, связь плохая. А ты… — он сглатывает. — Ты охранник. Водитель-телохранитель, которого я нанял. Из-за одной истории с конкурентами, мелочи, для перестраховки. Персонал, понимаешь? Она к персоналу привыкла. Ей не будет страшно.

Я смотрю на него так долго.

— Ты хочешь, чтобы я изображал твою прислугу.

— Я хочу, чтобы моя дочь спала по ночам. — Витя смотрит мне прямо в глаза. — Пусть думает, что мир нормальный. Ещё хоть немного. Если она узнает, кто я, это её убьёт раньше Захара. А если узнает, кто ты, она будет бояться тебя так, что сбежит в первую ночь. Прямо к нему в руки.

Логика у него есть, этого не отнимешь. Витя всегда хорошо считал.

— Сроки?

— Пока я не договорюсь. Или пока Захар не сдохнет.

— Второе быстрее, — говорю я.

Витя вздрагивает и долго смотрит на меня, а потом очень тихо говорит:

— Только её не впутывай. Что бы ты там ни решил с Захаром. Она должна остаться чистой, Лёва. Хоть кто-то из нас.

Я снова беру фотографию.

Задерживаю на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно. Отмечаю это сразу и злюсь, как злюсь на сбитый прицел. Ничего особенного в ней нет. Красивая, да. Красивых много, я покупаю красивых, когда хочется, и забываю их имена раньше, чем они выходят за дверь. Дело не в этом. Дело в том, как она смеётся: так, будто ей обещали, что ничего плохого никогда не случится.

И она в это поверила.

Я переворачиваю фото лицом вниз.

— Правила мои, — говорю я. — Я решаю, где она живёт, с кем говорит, куда ходит. Телефон я у неё заберу. Если начнёт дёргаться, я её запру и плевать хотел, что она обо мне подумает. Ты не звонишь ей сам. Только через меня, только с чистых номеров, которые я дам.

— Хорошо.

— И, Витя. Если я узнаю, что ты мне соврал хоть в чём-то, если в этой истории есть дно, которого ты мне не показал, я закрою долг. Раз и навсегда. Понимаешь, о чём я?

Пауза совсем маленькая. Полсекунды. Будь на месте Вити кто угодно другой, я бы на этой половине секунды вцепился в него как бультерьер и вытряс правду.

Но это Витя. Тот самый, со склада на Эльмаше.

— Понимаю, — говорит он. — Никакого дна.

Я ему верю.

Он отдаёт мне ключи от московской квартиры на Патриарших, листок с кодом домофона, список её привычек, напечатанный на принтере, будто инструкцию к дорогой технике.

Пьёт кофе только с овсяным молоком. Боится темноты, но никогда не признается. Не выносит, когда ей говорят «нет».

Последний пункт я перечитываю дважды и усмехаюсь.

Ну, девочка. Теперь научишься.

Витя уходит в терминал не оглядываясь. Через сорок минут у него рейс в Сочи, оттуда машина через границу. Я жду, пока его пальто растворится в жёлтом свете, и только тогда завожу мотор.

Звоню Боцману.

— Завтра я в Москве. Возьми двух чистых ребят, без судимостей, морды попроще. Дом на озере подготовь: периметр, камеры, связь. Прислугу предупреди.

— О чём?

Я выезжаю с парковки. Дворники размазывают по стеклу рассвет, мутный, свинцовый.

— О том, что с завтрашнего дня я там не хозяин. Я там водитель. Зовут меня Лев. Просто Лев. Кто при ней назовёт меня боссом, тому я лично вырву язык, и это не фигура речи, Тимур.

В трубке тишина. Потом Боцман осторожно спрашивает:

— Лёв. Ты в порядке?

— В полном. Схема тут для дочки Витиной.

— Ты понимаешь, что ты сейчас подписался три месяца подавать девке пальто?

Я смотрю на фотографию на пассажирском сиденье. Она так и лежит лицом вниз, но я всё равно вижу её лицо. Прилипшая к губам прядь. Съехавший браслет. Смех человека, которого никто никогда не бил.

— Понимаю, — говорю я.

И, конечно, вру.

Я не понимал тогда ни хрена. Я думал, что везу к себе в дом проблему, которую надо переждать, как плохую погоду: три месяца, может, четыре. Я думал, что самое трудное будет промолчать, когда она швырнёт мне в лицо свои ключи.

Я не знал, что через месяц буду готов сжечь ради неё половину Урала.

И что первым гореть начну я сам.

Глава 3

Ариана

Записку я нахожу в семь сорок утра, рядом с кофемашиной. Отец знает, что первым делом я иду именно туда.

Лист из его ежедневника, сложенный пополам. Почерк обычный, крупный и угловатый, только строчки к концу съезжают вниз, будто он писал на весу или очень торопился.

«Ариша. Улетел ночью в Дубай, срочный контракт, подробности потом. Будить не стал, ты бы начала спорить, а я опаздывал. Это месяца на два, может, на три. Связь там будет плохая, звонить буду сам. Из-за одной истории с конкурентами я нанял тебе водителя-охранника. Его зовут Лев, он приедет к десяти. Пожалуйста, слушайся его. Пожалуйста. Люблю тебя больше жизни. Папа».

Я перечитываю записку трижды. На слове «пожалуйста» каждый раз спотыкаюсь. Отец не говорит «пожалуйста» два раза подряд, он вообще не просит. Двадцать лет он дирижирует людьми по телефону, не повышая голоса, и все пляшут.

Набираю его. «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети». Набираю ещё раз, и ещё. Тот же голос, равнодушный, как у кассового аппарата.

Ладно. Самолёт. Он в самолёте, логично.

Кофемашина гудит и выплёвывает эспрессо. Я заливаю его овсяным молоком, сажусь на подоконник, поджимаю ноги и смотрю на Патриарший пруд. Над ним висит серая октябрьская морось, по дорожкам бегут люди в одинаковых наушниках. Обычное утро. Совершенно обычное утро, и чашка у меня в руках почему-то подрагивает.

Месяца на два, может, на три.

Он улетел и не попрощался. Мой отец, который в восьмом классе отменил переговоры в Лондоне, потому что у меня была ангина. Который звонит мне трижды в день, даже когда я на синхроне в кабине и прямо сказала ему, что не возьму трубку.

Улетел ночью. Не разбудив.

Я злюсь. Злиться гораздо проще, чем думать о том, почему у меня мёрзнут пальцы в тёплой квартире.

В девять пятьдесят восемь звонит домофон.

Я специально не тороплюсь. Допиваю второй кофе, поправляю волосы перед зеркалом в прихожей и раздражаюсь на саму себя, когда понимаю, что поправляю их для охранника. Открываю на третий звонок.

И первую секунду просто смотрю.

Он занимает весь дверной проём. Не «высокий» и не «крупный», а именно занимает, словно квартиру строили под нормальных людей, а потом сюда пришёл он и стало тесно. Чёрный свитер, явно с рынка, растянутый у горловины. Джинсы. Куртка перекинута через руку. Тёмные волосы коротко острижены, на подбородке щетина дня в три. Лицо не то чтобы некрасивое, скорее неудобное: тяжёлая челюсть, сломанная когда-то переносица, светлые глаза под низкими бровями. Серые или зелёные, в полумраке площадки не понять.

Он смотрит на меня так, как смотрят на дверь, проверяя, крепкий ли замок. Сверху вниз, коротко и оценивающе. И тут же отводит взгляд мне за плечо, в квартиру.

— Ариана Викторовна, — говорит он. Не спрашивает, утверждает.

Голос низкий и тихий, с хрипотцой, будто он много курит или мало разговаривает.

— Доброе утро, — говорю я так, как говорю официантам в ресторанах, где меня знают. — Вы Лев?

— Я Лев.

Он проходит мимо меня внутрь, не дожидаясь приглашения. Просто проходит, я даже не успеваю отступить, и мне приходится вжаться в стену, чтобы он не задел меня плечом. От него пахнет холодом с улицы, табаком и чем-то металлическим, сладковато-масляным. Этот запах мне незнаком, и мозг тут же пытается его разобрать, как незнакомое слово в тексте.

— Простите, — говорю я его спине. — Я вас не приглашала.

— Ага, — говорит он и идёт по коридору.

Не в гостиную, а сразу к окнам. Встаёт сбоку от рамы, так чтобы его не было видно с улицы, и смотрит вниз, на переулок. Потом идёт в кухню, к другому окну. Потом в мою спальню.

В мою спальню.

— Стоп. — Я догоняю его у двери. — Туда нельзя.

Он уже внутри. Окидывает взглядом незаправленную кровать, моё бельё на кресле, открытый ноутбук, книги на полу. Ни на чём не задерживается, совсем ни на чём, будто я предмет интерьера, а мой лифчик на подлокотнике — пыль. Подходит к окну, дёргает ручку и проверяет, как открывается створка.

— Вы меня слышите?

— Слышу.

— Тогда выйдите из моей комнаты.

Он закрывает окно. Поворачивается. И впервые смотрит на меня по-настоящему, прямо в глаза, секунды три. Я не знаю, что в этом взгляде, но мне вдруг хочется сделать шаг назад, но я его не делаю. Из чистого упрямства.

Он выходит. К моему удивлению, молча.

Хорошо. Начнём сначала.

Я сажусь в гостиной в кресло и закидываю ногу на ногу. Это поза для переговоров, когда мне нужно, чтобы клиент помнил, кто тут главный. Он стоит. Сесть я ему не предлагаю.

— Давайте сразу договоримся, — говорю я. — Чтобы потом не было недоразумений.

Он ждёт. Лицо ничего не выражает.

— Мой отец, видимо, решил, что мне нужна охрана. Я так не считаю, но спорить с ним, пока он в самолёте, бессмысленно. Поэтому пока вы здесь, у нас будут правила. Ко мне обращаться на «вы». В мою комнату без стука не входить. Вообще, по возможности, не входить. Курить на улице, не на балконе, не в подъезде. От вас пахнет табаком, я это чувствую. Возить меня, куда скажу, и ждать, сколько нужно. В мои разговоры не вмешиваться. И не надо так на меня смотреть.

— Как?

— Как будто я… — я ищу слово и злюсь, что ищу, я переводчик, слова — моя работа. — Как будто я объект.

Он чуть наклоняет голову.

— Вы и есть объект, Ариана Викторовна. Охраняемый.

Он говорит это абсолютно ровно, без улыбки, без издёвки. И от этого становится только хуже.

— Ещё вопросы? — спрашиваю я ледяным тоном.

— Телефон.

— Что «телефон»?

Он протягивает руку ладонью вверх.

Я смотрю на эту руку. Широкая, тяжёлая ладонь. На костяшках белые бугорки старых шрамов, будто их ломали не один раз. Через ладонь, от основания большого пальца к запястью, идёт длинный рубец.

— Вы шутите?

— Нет.

— Это мой личный телефон. Там моя работа, мои контакты, у меня в четверг синхрон на форуме…

— Синхрона в четверг не будет.

— Что?

— Нихуя в четверг не будет, — говорит он так же ровно, будто сообщает прогноз погоды. — Ни синхрона, ни форума. Ни подружек, ни кафе. Телефон.

Глава 4

На секунду у меня просто отключается речь. Двадцать три года, два языка, красный диплом, и я сижу с открытым ртом, как рыба.

— Вы, — наконец выговариваю я, — как вы со мной разговариваете?

— Как умею. Телефон давай.

— Давайте.

Он медленно выдыхает через нос. Вид у него такой, будто он мысленно считает до десяти и где-то на шести бросает.

— Слушай сюда, принцесса. — Он делает шаг, и кресло вдруг кажется мне очень низким. — Твой отец заплатил за то, чтобы ты была живая. Не за то, чтобы ты была довольная. По твоему телефону тебя может найти любой мудак, у которого есть знакомый в сотовой компании и пять тысяч рублей. Так что либо ты мне его отдаёшь, либо я его забираю. Второй вариант тебе понравится меньше.

— Не смейте мне угрожать.

— Я не угрожаю. Я объясняю. Если бы я угрожал, ты бы, блядь, сразу поняла.

Я встаю. Мы почти вплотную, мне приходится задрать голову, у меня макушка на уровне его подбородка. Этого я не учла.

— Вы уволены, — говорю я.

— Нет.

— Я сейчас позвоню отцу…

— Звони. — Он даже бровью не ведёт. — У него выключен телефон. И будет выключен. Он будет звонить сам, с других номеров, через меня. Это его условия, не мои.

Это меня останавливает. Не его тон, не его рост, а то, что он знает. Знает, что телефон отца выключен, и знает это наверняка.

— Откуда вы…

— Работа такая.

Телефон лежит на подлокотнике. Я тянусь за ним. Это даже не решение, просто рефлекс: схватить, убежать в ванную, закрыться, звонить, звонить кому угодно.

Он перехватывает моё запястье.

Без рывка, без боли. Его пальцы просто смыкаются, и я понимаю, что не могу пошевелить рукой. Вообще. Будто мою руку вмуровали в бетон. Он ничего специально не делает. Ему не нужно стараться.

Ладонь у него горячая, сухая и шершавая. На подушечке указательного пальца и на перепонке у большого твёрдые мозоли, какие бывают у гитаристов. Только он не гитарист, это я понимаю сразу, кожей и где-то в животе. Не знаю, откуда у людей такие мозоли. Не хочу знать.

Он смотрит на свою руку на моём запястье. Потом на меня. И что-то в его лице на долю секунды меняется. Как будто там, за этим непробиваемым спокойствием, кто-то резко дёрнул стоп-кран.

Он разжимает пальцы, забирает телефон с подлокотника и убирает к себе в карман.

— Отдам, когда твой отец вернётся, — говорит он и отворачивается. — Если ещё будет что отдавать.

Моё запястье горит. На коже нет ни следа, ни красноты, ничего. Но горит.

Дальше начинается то, что в нормальном мире назвали бы обыском.

Он проверяет мой ноутбук, вынимает из него что-то, какой-то модуль, я даже не знала, что он там есть. Отключает роутер. Находит планшет в ящике комода, хотя я про него сама забыла, и тоже кладёт в карман. Берёт со стола мой паспорт, листает и убирает себе.

— Паспорт-то зачем?!

— Чтоб ты не купила билет и не свалила, куда глаза глядят.

— Я взрослый человек!

— Ты взрослый человек, — соглашается он, открывая шкаф в прихожей, — у которого, блядь, полный шкаф белых пальто. В Москве. В октябре. Где тёмная одежда?

— Вам-то какое дело до моей одежды?

— Белое видно за километр. Особенно ночью. Особенно через оптику.

Он произносит это между делом, перебирая вешалки, и я не сразу понимаю смысл. А когда понимаю, у меня холодеет затылок.

— Через какую ещё оптику?

Он не отвечает. Достаёт моё единственное чёрное пальто, короткое, которое я не люблю, и бросает на банкетку.

— Собирайся. Вещей на две недели, потом докупим. Тёплое. Обувь без каблуков. Час.

— Куда собираться?

— Уезжаем.

— Куда?!

— Туда, где тебя никто не найдёт.

— Я никуда не поеду. — Я встаю у двери в спальню, как будто это может кого-то остановить. — Я никуда не поеду с человеком, которого вижу впервые в жизни, без телефона и без паспорта. Вы вообще понимаете, как это выглядит? Это похищение.

Он поворачивается. Медленно.

И тут я впервые вижу его по-другому. Не как раздражающего персонала, не как неотёсанного мужика из охранного агентства. Он стоит посреди моей прихожей, огромный, в своём нелепом свитере, и смотрит на меня так спокойно, что мне становится по-настоящему страшно. Не «неприятно» и не «некомфортно». Страшно, как бывает на краю крыши.

— Если бы это было похищение, — говорит он тихо, — ты бы уже час ехала в багажнике. С мешком на голове. И не задавала бы ебучих вопросов.

Тишина. В кухне тикают часы, которые мама когда-то привезла из Вены. Я их слышу, кажется, впервые в жизни.

— Вот, — он лезет в задний карман джинсов и протягивает мне сложенный лист. — Читай.

Почерк отца. Короче, чем утренняя записка:

«Ариша, это Лев. Ему можно верить, как мне. Делай, что он говорит. Это ненадолго. Папа».

Как мне.

Я поднимаю глаза.

— Почему он мне ничего не сказал? Почему не дождался?

Что-то мелькает у него в лице, совсем на секунду. Не жалость, на жалость он, по-моему, вообще не способен. Скорее как будто я задела что-то, чего он не ожидал.

— Потому что ты бы начала спорить, — говорит он. — Как сейчас. А он опаздывал.

Слово в слово как в записке. Это могло быть совпадением. Могло.

Я собираюсь сорок минут из часа, а оставшиеся двадцать сижу на краю кровати, держа в руках свитер, и не понимаю, зачем его держу.

Он стоит в коридоре у окна. Я вижу его отражение в зеркале шкафа. Он не смотрит на меня. Он смотрит вниз, в переулок, уже минут пять, не отрываясь, и левой рукой, большим пальцем, медленно проводит по ладони, по тому рубцу. Туда-обратно.

Потом достаёт свой телефон, старый, кнопочный, такие я видела только у бабушки, и говорит в него совсем другим голосом. Голос тот же, но интонация такая, что у меня на руках встают волоски:

— Тимур. Синий «Пассат» у арки. С девяти стоит, с двумя. Нет. Нет, сам. Пусть машину подгонят к другому выходу, через двор. Через десять минут. И номера пробей, блядь, кто такие.