Под его защитой

Он убирает телефон. Ловит мой взгляд в зеркале.

Я быстро отворачиваюсь, как пойманная на подглядывании школьница.

— Готова? — спрашивает он.

— Кто такой Тимур?

— Коллега.

— А «Пассат»…

— Ерунда. Соседи, наверное.

Он врёт. Я перевожу людей с двадцати лет и вижу, как врут, на любом языке. Обычно это заметно по паузам, по тому, как человек тянется к подбородку или отводит взгляд. Он ничего такого не делает. Он врёт мне в лицо так спокойно и ровно, что я понимаю это только потому, что он даже не пытается быть убедительным.

Ему всё равно, поверю я или нет.

И это пугает больше, чем синий «Пассат».

Он берёт мою сумку, тяжёлую, я положила туда, кажется, половину жизни, и несёт её одной рукой, как пакет из магазина. Мы выходим через чёрный ход, о существовании которого в нашем доме я не знала. Спускаемся по служебной лестнице, где пахнет хлоркой и мокрым бетоном.

У последнего пролёта он вдруг останавливается и выставляет руку назад, не глядя. Ладонь упирается мне в живот, и я замираю.

Он прислушивается. Секунда. Две. Тёплая тяжёлая рука прямо под рёбрами, через тонкий свитер. Я чувствую каждый его палец. И чувствую, как у меня сбивается дыхание, глупо, не к месту, от этой руки, а вовсе не от страха.

— Чисто, — говорит он и убирает руку.

Во дворе стоит большая тёмная машина с тонированными стёклами. Не новая, не блестящая, такая, на какой и должен ездить нанятый охранник. Он открывает передо мной заднюю дверь.

Я останавливаюсь.

— Я сяду вперёд.

— Сзади.

— Вперёд. Меня укачивает.

Он смотрит на меня сверху вниз и вдруг усмехается впервые за утро. Уголком рта, коротко, без всякого веселья.

— Укачивает её, — говорит он себе под нос. — Охуеть. Ну садись, принцесса. Пакет в бардачке.

Я сажусь вперёд, и это моя первая победа. Мне требуется почти час дороги, чтобы понять: никакая это не победа. Он просто решил, что так ему удобнее меня видеть.

Мы выезжаем из двора. На повороте я оборачиваюсь. У арки действительно стоит синий «Пассат», и двое в нём не смотрят в нашу сторону. Совсем не смотрят, слишком старательно.

— Лев, — говорю я.

— Мм.

— Сколько вам платит мой отец?

Он перестраивается в левый ряд. Машина идёт плавно, как по рельсам.

— Достаточно.

— Я заплачу вдвое больше, если вы отвезёте меня обратно.

Он молчит так долго, что я решаю: не ответит. Москва за окном становится серой, мокрой и чужой. Потом он говорит, не глядя на меня:

— У тебя столько нет.

— Вы даже не знаете, сколько у меня есть.

— Знаю, — говорит он. — Три миллиона двести на «накопительном». Карта отца с лимитом. И браслет, который тебе велик. Ты его всё время поправляешь. Он стоит больше, чем вся эта машина, и ты понятия об этом не имеешь.

Я опускаю глаза на своё запястье. На браслет, который папа подарил мне на двадцатилетие. Я и правда его поправляю постоянно, даже сейчас.

— Откуда вы… — начинаю я и не договариваю.

Он включает поворотник.

— Спи, — говорит он. — Ехать долго.

— Я не устала.

Лев смотрит на дорогу. Профиль тяжёлый, неподвижный, будто вырубленный из того же серого камня, что и небо над МКАДом.

Маленькая лампа под потолком горит жёлтым. Я смотрю на неё, на его руки на руле, на белый шрам через ладонь, и думаю: отец нанял мне не охранника.

Я пока не знаю, кого именно.

Но точно не охранника.

Глава 5

Лев

До дома мы добираемся уже за полночь.

Всю дорогу она молчит. Сначала был Внуково-3 и самолёт, который она приняла за «рейс какой-то частной компании, с которой отец работает». Я не стал её разубеждать. Потом Кольцово, мокрый чёрный асфальт и Боцман у трапа в куртке охранной фирмы, без привычной бритой злобы на лице. Тимур умеет быть мебелью, если очень попросить. На Ариану он даже не взглянул, только кивнул мне как совершенно постороннему человеку:

— Лев. Машина готова.

— Спасибо.

Это «Лев» из его рта звучало так, будто он держит во рту горячий уголь. Я чуть не заржал, но сдержался.

Теперь мы едем по лесной дороге. Сосны стоят стеной и качаются под ветром, фары выхватывают мокрую хвою, а где-то слева, за деревьями, угадывается озеро: чёрное, неподвижное, без единого огня.

Она сидит рядом, подогнув ногу, и смотрит в окно. Не на меня. Я это чувствую всем телом.

Салон наполнился ею. Я не заметил когда. Какой-то шампунь, цитрус и что-то тёплое под ним, чистая кожа. Я открываю окно на два пальца, чтобы выдуть запах, но он только сильнее заходит в нос вместе с холодным воздухом. К Екатеринбургу я уже пять раз успел подумать, что это самая тупая вещь, которую я делал в жизни: сидеть в одной металлической коробке с женщиной и пытаться не дышать.

Двадцать три года, Северный. Дочь Витьки. Дыши ртом, блядь.

Я дышу ртом. Помогает слабо.

— Долго ещё? — Голос у неё сухой, хриплый от молчания.

— Десять минут.

— Чей это дом?

Вопрос я ждал. Историю мы с Боцманом отрепетировали ещё днём.

— Знакомого твоего отца. Он сейчас за границей. Дом пустой, отец договорился.

— Как зовут знакомого?

— Не знаю.

— Вы не знаете, чей дом охраняете?

— Мне не обязательно знать. — Я пожимаю плечами. — Мне сказали, где ты будешь жить, я проверил, что тут безопасно. Остальное не моё дело.

Она поворачивается, смотрит на меня долго. Профиль у неё хороший, холодный: прямой нос, чуть вздёрнутая верхняя губа, ресницы. Влажные волосы после дождя на воротнике. И вот в этот момент, пока она меня разглядывает, у меня в голове проскакивает мысль, которой там быть не должно.

Какого хуя у неё такая шея.

Я перевожу взгляд на дорогу.

— Вы очень странный охранник, — говорит она наконец.

— Какой есть.

— Нет, правда. — Она склоняет голову. — Вы никогда не говорите «извините». Вы не говорите «пожалуйста». Вы не спрашиваете, что я хочу. Вы всё решаете сами и сообщаете мне как факт. Охранники так себя не ведут.

— А как ведут?

— Они… — Она ищет слово, и я вижу, как ей это не нравится. — Угодливее.

Я смеюсь. Коротко, по-настоящему, хрипло. Само вырвалось.

— Угодливые охранники, принцесса, это те, которых убивают первыми. Я живой не потому, что вежливый.

Она не отвечает. Но и не отворачивается, а смотрит на меня странно, будто на сложное предложение, которое никак не поддаётся переводу.

Осторожнее.

Я сбрасываю скорость перед поворотом. Впереди горят фонари. Двухметровые ворота из чёрного металла медленно разъезжаются, камера на столбе провожает нас красным глазком.

Дом стоит в сосновом лесу над озером: три этажа, тёмный камень, много стекла. Я строил его пять лет и жил в нём урывками. Не дом, а место, где можно закрыться от людей. Врагов у меня, как у собаки блох, и поэтому в каждом окне стоит стекло, которое остановит калибр 12,7.

Обо всём этом она не знает. Она видит только красивый дом богатого знакомого отца, и пусть видит.

Я паркуюсь у крыльца. На ступенях, как на смотре, выстроилась прислуга: экономка Нина Павловна, шестидесяти лет, которая когда-то работала у меня на кухне и пережила два покушения, горничные в серых платьях и водитель Серёга, у которого лицо человека, увидевшего привидение. По периметру двое новых охранников в чёрном.

Я вчера лично вбил им в головы:

«Для девушки я Лев. Просто Лев, водитель. Скажете «босс» или «Лев Арсеньевич» хоть раз, так вам лучше самим собой подавиться, чем мне объяснять потом, почему я вам язык вырвал. Усвоили?»

Усвоили. Судя по лицам, усвоили очень хорошо. Только вот лица эти сейчас застыли в таком идеальном спокойствии, что сразу видно: ребята готовы свалиться в обморок.

Я глушу мотор. Вытаскиваю ключи.

— Приехали.

Ариана выходит из машины так, будто её только что выпустили из тюрьмы. Распрямляет плечи, поправляет пальто. Осматривает дом и людей на ступенях взглядом хозяйки, пришедшей с проверкой.

Это забавно. Я не улыбаюсь, но внутри что-то тёплое и опасное шевелится.

Она поднимается по ступеням. Нина Павловна делает шаг вперёд:

— Добро пожаловать, Ариана Викторовна. Меня зовут Нина Павловна, я экономка. Вас ждёт комната на втором этаже, ужин, если…

— Спасибо, — Ариана останавливает её едва заметным жестом. — Я не голодна. Горячую ванну, пожалуйста. Через двадцать минут. И чай, но не чёрный, я пью зелёный с жасмином. Если в доме нет жасмина, пусть кто-нибудь съездит.

Ночь. Лес. До ближайшего магазина двадцать километров.

Нина Павловна открывает рот. Закрывает. Она стреляла из «Макарова» по двум бандитам на моей кухне, а теперь в её глазах написана тихая паника.

Она смотрит на меня.

Это ошибка. Все люди на ступенях смотрят на меня, одновременно, как стая птиц, которая услышала выстрел. Секунда, не больше, но Ариана ловит её. Я вижу, как она замечает этот взгляд, моргает и поворачивается ко мне.

Нет. Это пока не подозрение. Это просто растерянность.

Я смотрю на Нину Павловну тяжело и ровно.

— Жасмин, — говорю я. — Найдите.

— Да… Лев, — выдавливает Нина Павловна.

Она произносит моё имя так, будто глотает стекло.

— И чтобы без вопросов, — добавляю я тише. — Ариана Викторовна устала.

— Конечно. Сию минуту.

Ариана смотрит на меня, на экономку, снова на меня. Подбородок у неё чуть вздёргивается. Ей понравилось. Ей, мать её, понравилось, что я командую от её имени.

— Вот видите, — говорит она, — можно ведь и по-человечески.

Странные у неё представления о человечности, если честно.

— Вижу.

Я иду к машине достать её сумку. Багажник открывается мягко, я наклоняюсь, берусь за ремень и слышу за спиной лёгкий звон.

Оборачиваюсь на звук.

Ключи.

Мои ключи от машины. Я оставил их на панели, когда доставал сумку, а она взяла. Секунду стоит, подбрасывает их на ладони, глядя на меня снизу вверх. Потом поднимает руку и швыряет мне.

— Машину в гараж, — говорит она. — И сумки в мою комнату. Только осторожнее, там фарфоровая чашка, подарок мамы.

Ключи летят в воздухе. Я ловлю их автоматически, левой рукой, не глядя, на уровне груди.

Во дворе тишина. Нина Павловна побледнела так, что ей, кажется, нужен врач. У Серёги в руках дрожит зонт. Охранник у ворот, парень лет двадцати шести, красивый и глупый, смотрит на Ариану, потом на меня, потом снова на неё.

Я стою с ключами в кулаке.

В голове у меня щёлкает один-единственный образ. Три года назад, подвал. Мужик, которого я должен был ломать, попытался швырнуть мне в лицо нож. Он не дожил до утра. Десять лет жизни я не знаю ни одного человека, который бы осмелился бросить мне что-то в руки. Тем более как собаке.

Сука.

Кровь ударяет в голову быстро и горячо. Я чувствую, как медленно сжимается челюсть, как в висках стучит пульс. Хочется подойти, взять её за подбородок и объяснить очень тихо, на ухо, что бывает с теми, кто так делает. А потом…

А потом я с изумлением замечаю, что меня не бесит.

Меня заводит.

Не злость. Не обида. Нет, это другое, тёмное, густое, и оно тянется вниз живота, как нагретая смола. Её надменная осанка, дрожащие от усталости, но упрямо расправленные плечи, подбородок, взгляд, которым она на меня смотрит, как на мебель. Всё это вдруг приобретает вкус.

Ты ебанулся, Лев.

Глава 6

— Что-то не так? — Она приподнимает бровь.

Я разжимаю пальцы. Ключи впиваются в ладонь зубчиками.

— Нет, — говорю я. — Всё так.

— Тогда почему вы стоите?

— Иду.

Я иду. Забираю сумку, ставлю в руки ошарашенному охраннику («В комнату. Бережно. Там чашка.»), сажусь в машину. Заезжаю в гараж. Ставлю её между «Майбахом», накрытым чехлом, и чёрным внедорожником, у которого в багажнике больше стволов, чем в иных ОВД.

Глушу мотор. Остаюсь сидеть в темноте.

Бью ладонью по рулю. Один раз, глухо.

— В меня десять лет, — шепчу я в пустоту, — никто не смел бросить даже подушку.

Тишина. Остывающий двигатель тикает.

— Десять, блядь, лет.

И тут я замечаю, что улыбаюсь. Улыбаюсь, как мальчишка. Я стираю улыбку ладонью с таким усилием, будто хочу содрать кожу.

Через сорок минут я нахожу Боцмана у себя в кабинете.

Кабинет на первом этаже, в дальнем крыле: стол, сейф, три монитора, на стенах ни одной картины. Тимур сидит в моём кресле и крутит в пальцах гильзу. Увидев меня, не встаёт.

— Ну как? — спрашивает он.

— Что «как»?

— Первый вечер в должности. Ключи, я слышал, уже метнули.

Мне хочется врезать ему по скуле. Просто так, для профилактики.

— Кто сказал?

— Серёга. Он до сих пор икает. — Боцман откидывается на спинку. — Лёв, я одиннадцать лет с тобой. Я видел, как ты ломаешь людей за косой взгляд. А тут девчонка кидает тебе ключи, и ты идёшь ставить тачку. Ты в порядке?

— Я на работе.

— Угу. На работе.

— Пошёл на хуй, Тимур.

— Уже иду. — Он невозмутимо встаёт, кладёт гильзу на стол. — Вот что у нас по делу. Савельев в Сочи сел на борт, через Гагру к себе. Хирург его в Москве потерял, но квартиру на Патриках трогали. Синий «Пассат» — его люди, пара шестёрок, они только смотрят. Номера пробил, оформлены на фирму-пустышку в Мытищах. Дальше нитка тянется к Глебу.

Я поднимаю глаза.

— К какому Глебу?

— Шарову. Твоему заму по безопасности. Через третьи руки, вроде ничего особенного. Пустышка когда-то обслуживала поставки на завод. Совпадение, скорее всего.

— Скорее всего, — повторяю я.

Совпадения я не люблю. Но Глеб со мной семь лет, он закрывал за меня такие вопросы, о которых я не рассказывал и Боцману. Я откладываю мысль в дальний угол и помечаю: вернуться.

— Поставь за ним тихий хвост. На всякий.

— Уже.

— Периметр?

— Двенадцать человек в смену, камеры, датчики движения. Сигнализация на озере. Если кто подойдёт с воды, я узнаю раньше, чем он выйдет на берег.

— Хорошо.

Боцман направляется к двери, но у порога останавливается.

— Лёв.

— Что?

— Она красивая, да?

Я не отвечаю. Просто смотрю на него тем взглядом, которым смотрят перед тем, как нажать на курок. Тимур поднимает ладони.

— Всё. Молчу. Но ты сам знаешь, что я хотел сказать.

— Знаю. И не хочу слышать.

Он уходит. Дверь мягко щёлкает.

Я остаюсь один и слышу, как наверху, на втором этаже, течёт вода. Ванна. Её ванна. Звук тихий, почти неразличимый за толщей перекрытий, но я слышу. Каждую секунду. Как гул в ушах после выстрела.

Не думай.

Я вытаскиваю из пачки сигарету и в третий раз за вечер ловлю себя на том, что руки у меня не совсем твёрдые.

Нина Павловна находит меня в коридоре на втором этаже в начале второго.

— Лев, — говорит она вполголоса, и мне нравится, что она уже почти научилась этому имени. — Ариана Викторовна легла.

— Хорошо.

— Только… — Она мнётся. — Она попросила выключить в комнате свет совсем. Вся такая ровная, спокойная. Но когда я выходила, у неё руки были…

— Какие?

— Она вцепилась в одеяло. Знаете, как дети. И глаза всё время на дверь.

Я стою в полутёмном коридоре и смотрю на узкую полоску света под дверью Арианиной спальни. Она там, за деревом, меньше чем в пяти метрах. Если выйти на лестницу, можно услышать, дышит ли она ровно.

Список, который напечатал Витя. Пункт второй.

Боится темноты, но никогда не признается.

— Ночник, — говорю я.

— Простите?

— В кладовой на первом этаже, в коробке с лампочками. Маленький, жёлтый, с розеткой. Найдите. Поставьте у кровати, чтобы не бросалось в глаза. Если спросит, скажете, что так в доме принято, у хозяина страх перед сквозняками или ещё какая-нибудь чушь.

Нина Павловна смотрит на меня долго. Потом очень осторожно спрашивает:

— Хозяином будет кто?

Я мог бы сказать «никто». Мог бы сказать «я».

— Придумайте, — говорю я. — И не говорите ей, что я просил.

— Конечно, Лев.

Она уходит. Я слышу, как скрипит в кладовой дверца, как шуршит картон. Прислонившись к стене, жду. Через пять минут она проходит мимо меня с маленькой лампой в руке и скрывается в Арианиной комнате.

Тихий стук. Негромкое: «Простите, Ариана Викторовна, забыла оставить». Короткий ответ, которого я не разбираю. Потом Нина выходит, прикрывает дверь, и под ней теперь не белая, а тёплая жёлтая полоска.

Что-то внутри меня, до этого зажатое, выдыхает.

Я мотаю головой, спускаюсь вниз, выхожу на террасу.

Ночь холодная, звёздная. Дождь закончился, и небо над озером вымыто до блеска. Воздух пахнет хвоей, сыростью и дымом чьего-то костра, далёкого, по ту сторону воды.

Я закуриваю и опираюсь на перила.

Дом за спиной тёмный и тихий, свет горит только на втором этаже, в угловом окне. Тёплый, слабый, жёлтый. Я знаю, что это её окно. Знаю, что за ним в этот момент лежит на подушке тёмная голова с растрёпанными волосами, и девочка, которая считает меня прислугой, закрывает глаза.

Курю.

Первая сигарета горит быстро. Вторая тоже. К третьей я уже не пытаюсь врать себе.

Я думаю о том, как её запястье лежало в моей руке сегодня утром. Тонкое, горячее, пульс колотился в самую мою ладонь, как маленькая птица. Я не должен был его хватать. Я мог просто отобрать телефон, спокойно, с каким-нибудь «извините». Но она потянулась, и рука сама сжалась. Я привык сжимать то, что пытается уйти.

И пальцы до сих пор помнят.

Я думаю о том, как она смотрела на меня в салоне. Не со страхом, с любопытством, как смотрит человек, который читает на иностранном языке и не может подобрать слово. Двадцать три года, на шее тонкая цепочка, на запястье браслет, который стоит как вилла в Сочи. Умная, злая, избалованная, непуганая.

Моя, мать её, подопечная.

Я выдыхаю дым в небо.

— Лев Арсеньевич Северов, — говорю я тихо, вслух, как на допросе. — Тридцать четыре года. Крупнейший держатель теневых активов на Урале. Три судимости не состоялись, потому что свидетели не дожили. Тебе девочка бросила ключи, и у тебя встал.

Слова повисают в холодном воздухе. Вот так, прямо и глупо, как оно есть.

Я не усмехаюсь. Мне не смешно.

Во мне нет ничего благородного. Я не из тех, кто мучается и страдает в благородных романах. Я хочу её. Тупо, по-звериному, всем телом, с первой секунды, как увидел фотографию в машине. А сегодня увидел живую, и хочется только одного: затащить в ближайшую комнату, прижать к стене, чтобы вся эта королевская осанка осыпалась с неё, как штукатурка, и она сказала мне «пожалуйста» таким голосом, каким ещё никогда ни с кем не говорила.

Окурок обжигает пальцы. Я бросаю его вниз и достаю следующую сигарету.

Витя дал мне одно условие. Одно. «Только её не впутывай. Она должна остаться чистой».

Я прижимаюсь лбом к холодной деревянной балке и несколько секунд просто стою.

Не трогать то, что не твоё.Единственное правило, которое я никогда не нарушал. Ни разу, ни в Грозном, ни после, ни в самые поганые годы. Чужое не берут. Ни деньги, ни жён, ни людей. Даже если очень хочется.

А она не просто чужая. Она Витькина. Девочка, которую Витя доверил мне, как отдают самое ценное человеку, которому верят больше, чем себе.

— Ладно, — говорю я в темноту. — Хочу. Ну и хуй с ним. Хотеть не запрещено.

Пауза. Звёзды. Далёкий костёр на том берегу.

— Трогать запрещено.

Мне нужно, чтобы это прозвучало как закон. Чтобы я сам в него поверил.

Прозвучало так себе.

Наверху, в угловом окне, свет вдруг гаснет, потом через мгновение загорается снова, только слабее: теперь это ночник, тёплый жёлтый огонёк у кровати. Видимо, она решилась. Или не выдержала.

Я докуриваю до фильтра, смотрю на этот огонёк ещё минуту и ухожу в дом.

На лестнице меня встречает Нина Павловна с подносом, на котором остывший чай и нетронутая тарелка с едой.

— Не съела?

— Нет. Я ей сказала, что вы велели принести ужин, и она ответила…

— Что?

Нина Павловна смущённо поджимает губы.

— Она сказала: «Передайте водителю, что я не нуждаюсь в его заботе».

Мгновение я стою на лестнице молча.

Потом отбираю у неё поднос.

— Я отнесу.

— Лев, она просила…

— Я отнесу, Нина Павловна.

Она отходит в сторону. Я поднимаюсь на второй этаж с подносом в руках, чувствуя себя абсолютным кретином и совершенно не желая останавливаться. Подхожу к двери. Желтая полоска под ней тихо светится.

Поднимаю руку, чтобы постучать. И застываю.

Из-за двери доносится звук. Очень тихий, почти неразличимый. Девушка, которая весь день держала спину прямой, лежит в чужом доме, в чужой постели, и плачет, закусив подушку.

Моя рука зависает в сантиметре от дерева.

Я мог бы войти. Мог бы сесть рядом, сказать что-нибудь тупое, вроде «всё будет нормально». Мог бы наврать про отца. Мог бы, хотя я не умею, взять её на руки и держать, пока не уснёт.

Не мог бы только одного: быть при этом просто водителем.

Я опускаю руку. Ставлю поднос на пол у двери, ровно, без звука. Выпрямляюсь.

— Спокойной ночи, принцесса, — говорю я себе под нос, одними губами.

И ухожу, потому что единственный раз в жизни не доверяю собственным рукам.

Глава 7

Лев

Утро после первой ночи в доме я встречаю в кабинете, с третьей чашкой кофе и ощущением, что не спал вообще, хотя на самом деле часа три всё же провалялся на диване, глядя в потолок и слушая, как в доме скрипят перекрытия. Я знаю каждый звук этого дома. Знаю, как стонут половицы в западном крыле, когда ветер заходит с озера, и как щёлкает котёл в подвале. Сегодня к этим звукам добавился ещё один, которого раньше не было и которого я, как последний идиот, жду: шаги наверху, лёгкие, босые, от кровати к окну и обратно.

На трёх мониторах передо мной живёт мой периметр. Лес в серой утренней дымке, причал с привязанной лодкой, ворота, возле которых курит Серёга и воровато косится на камеру, потому что я запретил ему курить на посту. Я бы наказал его, но сегодня мне лень. Сегодня я вообще на себя не похож, и это раздражает больше, чем любой Серёга.

Четвёртый монитор я включил за пять минут до того, как зашёл Боцман, и выключить не успел.

Он, конечно, всё видит. Тимур замечает всё, за это я ему и плачу. Он ставит на стол папку, бросает беглый взгляд на экран, где в просторной стеклянной пристройке с бассейном рассекает воду тонкая фигура в чёрном купальнике, и очень старательно делает лицо человека, у которого по жизни нет ни глаз, ни мнения.

— Что по Москве? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от своей кружки.

— Хирург поднял людей. — Боцман садится напротив. — Савельева он потерял, это факт, но теперь ищет через всё, что у того есть: родню, любовниц, партнёров, бывших одноклассников. Через пару дней дойдёт до дочери. Квартиру на Патриках вскрыли вчера вечером, аккуратно, как профессионалы. Ничего не взяли, только поставили жучки. Мы их сняли сегодня в шесть.

— Как узнали?

— Соседка снизу видела двоих в форме газовой службы. Газовой службы, Лёв. В доме, где отродясь не было газа.

Я киваю. Профессионально, но без фантазии. Захар любит чистую работу и ненавидит шум, пока не придёт время шуметь самому. Это значит, что пока он действует тихо, у меня есть дни. Не недели, дни.

— Хорошо. Что с флешкой?

— Ничего. Савельев молчит, на связь не выходит. Хирург, по слухам, уже обещает за неё два миллиона. Долларов.

— А за дочь?

Боцман медлит.

— Пока не слышно. Но если слышно будет, мы узнаем первыми, у меня в его окружении есть один человек, который задолжал мне и мечтает рассчитаться.

Я снова киваю. За спиной у Тимура, на четвёртом мониторе, она выходит из воды. Я вижу это краем глаза и ненавижу себя за то, что вижу. Вода стекает по плечам, по спине, по линии позвоночника, ныряет в ямку у поясницы, и она, откинув голову, разминает шею, как делают люди, которые давно и всерьёз занимались спортом.

Тимур сдержанно откашливается.

— Лёв, ты монитор выключишь, или мне выйти?

— Выйди.

— Я пошутил.

— А я нет.

Он встаёт, забирает пустую чашку, возле двери задерживается и, не оборачиваясь, тихо роняет:

— Мне тридцать девять лет, и такого лица у тебя я не видел ни разу. Подумай об этом.

Дверь закрывается. Я остаюсь с четвёртым монитором один на один.

Я должен его выключить, это понятно любому, у кого в голове осталось хоть что-то, кроме паров бензина. Нажать одну кнопку. Дело секунды. Я смотрю на эту кнопку, а потом на экран, и рука не двигается, словно кто-то залил её бетоном.

Это безопасность,придумываю я себе оправдание, и оно звучит так жалко, что стыдно даже перед самим собой. Я должен знать, где она находится. Я отвечаю за неё. Контроль объекта.