Полынок. Книга 3

- Теперь неизвестно, когда обоз тронется! Семёныч, вон, в расстройстве. Зарезанный ямщик родня, что ли, ему?

- Я вот что думаю, - Пётр Кирьянович посмотрел на Ваську и Павла, – давайте сами выезжать в Долгощелье, это вёрст полста отсюда или поболее, а там и Мезень близко, а за ней - уже мой зимник. Сейчас почаёвничаем, запряжем Ночку и айда отсель. Ты, Василий, скажи буфетчику, чтоб провизию собрал нам в дорогу.

Востриков договорился со старшим обоза, что они будут ждать его в Мезени. Семёныч рассказал Петру Кирьяновичу, что зверобои выдали того, кто застрелил с пьяну своих. Взяли их под стражу и ещё одного, кто полоснул ямщика Мишку. А этот молодой ямщик, племяш его, теперь перед сестрой ответ держать надо.

Без обоза они за двое суток с ночёвкой в Долгощелье добрались до Мезени, ещё до сумерек. Въехали в город, который тянулся вдоль реки Мезень, с ветряными мельницами. Дома вначале улицы - все деревянные с большими хозяйственными постройками под одной крышей. Проехали мимо Богоявленского собора, на колокольне зазвонил колокол, зазывая на вечерню, они втроем перекрестились. Востриков пересел на облучок вместо Павла, тот его спросил:

- Петр Кирьянович, гостиничка тут хоть есть?

- Ну, милый мой, как не быть, тут такие ярмарки бывают, что боже мой! Как понаедут купцы и давай мошной трясти. В основном, в карты дуются в трактирах. Сейчас проедем мимо присутственного дома, а там, с краю, был трактир, ох и рыбники у них - прямо объедение! Вон, глядите, дома каменные, а тут раньше, помню, жил исправник, знатный человек. Сейчас Ночку напоим, накормим овсецом, ну, и сами заморим червячка! Я потом туточки пройдусь в одно место, – повернулся к Ваське и Павлу и подмигнул, – любушка у меня здесь проживает, а может уж в жонки её кто - нибудь взял! Вот тогда мне от ворот поворот!

Подъехали к трактиру, Востриков присвистнул:

- Ты поглянь: да тут не один трактир, рядом ещё кто - то отстроил питейный дом! Ну - ко, давай, мужики, веди Ночку на кормёжку к колоде, да чуток ослобоните упряжь.

У коновязи стояли двое нарт, запряжённые оленями. Васька и Павел стали разглядывать эту упряжку. Пётр Кирьянович пошёл в трактир, вынес ведро воды, подсунул кобыле под морду. Та, жадно причмокивая, стала пить. Васька насыпал лошади мерку овса, похлопал по её рыжему крупу, спросил Вострикова:

- Петр Кирьянович, ты поглянь: а что здесь оленья упряжка стоит?

- Да тут в городе самоеды проживают, у них чумы на окраине стоят, они, в основном, охотники. А как пушнину продадут, то свой чум - разобрали, кинули на нарты и айда ловушки ставить на горностаев и песцов. А повыше Мезени уже тундра, вот там самоеды и живут, те, у которых стада оленей. Тут вёрст сорок отсюда, вроде, вдоль реки Мезени поедешь - как раз попадёшь к Студеному морю. Ну, это надо токо на оленях: туда на нашей кобылке не поедешь!

- А что за порода у Ночки?

– Порода, Вася, она самая, Мезенская порода, очень выносливая, покладистая и стоит дороже, чем обычная для работы в крестьянстве. Тут ценятся эти лошадки! Ну, давайте айдате на ужин, что - то я оголодал!

Вошли в трактир, на чёрной половине сидело несколько мужиков и трое самоедов: не сняв с себя малицы, пили шумно чай, истекая потом. Буфетчик, коренастый малый с красиво стриженной бородкой и красной рожей, суетясь, выскочил к ним навстречу, крикнул:

- Кольша, прими одёжу и неси скатёрку! Пожалте, судари, на чисту половину!

Прибежал подросток с длинными чёрными волосами, сплетёнными в косу, забрал тулупы. Буфетчик выписал ему затрещину, прошипел:

- Пошто скатёрку не захватил? Спишь на ходу, вот выгоню я тебя, мерзавец! Парнишка метнулся за занавеску, повесил тулупы, сквозонул в двери позади стойки, принёс белую скатерть. Льстиво улыбаясь, буфетчик накинул ткань на стол, изогнулся в поклоне:

- Что изволите откушать?

Подняв палец кверху, Востриков зычно сказал:

- Ты, милок, подай нам рыбник мезенский!

- Ааа, рыбничек! Тока, тока оне с печи! Вам какой: малый али большой?

- Ты что спрашиваешь - неси большой!

- Сей момент, ваш степенство! О четырёх углах, в кажном - рыбы разные, а посередке - печёночка из трешшочки с пшенной кашкой и лучком в маслице томлёном! Щи сёдни уваристые, к ним телятинки можем подать. Блинцов сейчас сделаем горяченьких, икорку . Груздочки квашенные, два денька как бочку привезли. Водочки не желаете?

- Неси всё это, только вместо водки подай нам самовар!

Буфетчик, кивнул головой, убежал, вернулся с парнишкой и с огромным пирогом на плоском блюде, поставил его на стол. Паренёк подал ему нож, тот ловко срезал румяную верхушку Пряный пар рванул из пирога, наполняя рот слюной.

Павел проглатывая слюну проговорил:

- Что же ты, братец, приборы не приготовил?

– Прошу прощеньица, судари! Кольша - мигом!

Паренёк принес посуду, расставил тарелки. Павел, торопясь, отковырнул вилкой кусочек рыбника и положил его в рот, жуя, закатил глаза:

- Ох, язык проглотишь: это просто наслаждение, я вам скажу!

Васька сначала нахлебался густых жирных щей, затем принялся за сочный рыбник. Востриков быстро и спешно поел, не стал пить чай, встал из - за стола, попросил принести тулуп, накинул его на себя.

- Вы тут ждите меня, чаёвничайте, а у меня душа не на месте, побегу я проведать мою любезную!

Друзья рассмеялись над ним. Павел добавил:

- Ты смотри, Пётр Кирьянович, там аккуратно, а то вдруг обломится тебе горбылём по спиняке!

– А вы в окошко поглядывайте: вон виднеется дом высокий с мезонином - ежели ползу оттуда, значит навешали мне по сопатке! А ежели вышагиваю важно, пузом вперёд, значится как гостя дорого встренули!

- В какое окошко смотреть, вона, темень на улице, не зги не видно! – проговорил Васька, – а ты проведать идёшь без подарков?

Тот махнул рукой:

– Побёг я: будет белка, будет и свисток!

Друзья выдули небольшой самоварчик чая под варенье из брусники. Морило в сон, трактир опустел, буфетчик дремал за стойкой, подавальщик Кольша стал мести полы. Васька спросил его:

- Слышь, малец, а ты что с косой, как девка?

Тот шмыгнул носом, остановился возле них, опершись на метлу, улыбнулся, весело сказал:

- Матушка зарок дала в храме, не в себе была. Сказывала она, что мною была пузата, последние дни дохаживала. А туточки известие получила, что муж её, то бишь мой батюшка, сгинул в море. Бабы ей талдычили, что девку носит. Она и давай молиться и поклоны класть, и говорила, что ежели муж возвернётся, то ребёнка отдаст на служение Богу. А подруга её стала ругать и посоветовала, мол, возьми зарок полегше: ну, хотя бы, не будешь ножницами касаться волос дитя до пятнадцати годов. А родился я, мальчонка, вот и ношу косу. Ну уж летом именины у меня, вот матушка отстрижёт красу мою!

- Отец твой вернулся , – спросил Павел, – помог зарок?

- А как же! Батюшка вернулся - мне три года было, только он в том году утонул во льдах, затерло их карбас, забрало его море!

В трактир вошёл с сияющим лицом Востриков, громко выпалил:

- Радость у меня, одевайтесь, ждут нас! Давай, Вася, сбрую налаживай на Ночке, отдохнет наша кобылка в тёплой конюшне!

Расплатившись с буфетчиком, оставили ему на чай. Павел дал Кольше полтинничек со словами:

- А это тебе, купишь ножницы на остриг косы!

Тот поблагодарил, накинул на себя тулупчик, зажёг фонарь.

- Посвечу я вам на улке, там темнотища!

Вышли все в морозную ночь, Васька быстро подтянул упряжь на кобыле, прыгнули в сани.

Петр Кирьянович махнул рукой Кольше, тронул вожжами бока лошади:

- Ноо, пошла, родимая!

Проехав немного по дороге, свернули к дому с крепким забором, возле него закутанная в шаль стояла тётка, густым голосом она произнесла:

– Щас открою воротца, сразу ехайте к конюшне, тока потом хорошо закрывайте её! Этой зимой волков полнёхонько!

Они быстро распрягли Ночку, положили ей большую охапку сена. Вышли, плотно закрыли двери снаружи на засов. Подошли к дому, поднялись на крыльцо из шести ступенек, вошли в слабо освещённые сени. Востриков распахнул дверь горницы, переступив порог, перекрестились на иконы.

Петр Кирьянович окликнул:

- Любезная Анфиса Никитишна, встречай гостей!

В горницу вплыла женщина лет тридцати, в широкой шерстяной синей юбке, в расшитой белой кофте с баской и пышными рукавами. Золотистые косы высоко уложены короной, она, улыбаясь ямочками на щеках, певуче произнесла:

- Входите, входите, гости дорогие! Моё вам здравствуйте! Раздевайтесь, да прошу к столу. Степанида, поди сюда, прими тулупы!

В горницу вошла и та, которая встретила приехавших у ворот. Рослая баба с тяжёлой фигурой в косоклинном сарафане и кумачовой рубахе, сверху был передник, вышитый красными петухами, голова повязана барановским платком с рожками. Она, оглядывая Ваську и Павла, пробасила:

– Сколь баские купечики, ну, айда все сюды, поскидайте одежу и туто плеснёте водицы на руки.

Они прошли через низенькие двери в комнатёнку, сняли тулупы, умылись с рукомойника, утёрлись, вышли в горницу. Востриков, сверкая счастливыми глазами, провозгласил:

- Други мои, прошу любить и жаловать: это - мать мово дитя Анфиса Никитишна! – Потом громко позвал, - дочка, ну, выйди, негоже прятаться!

Женщина зашла за шторы на дверях, вывела девушку в сатиновой парочке, слегка полноватую и как две капли похожую на Петра Кирьяновича. Тот подошёл к ней, легонько обнял её за плечи.

– Вот - дочушка моя, Таисия, по осени шестнадцать годков будет! – потом стал представлять своих спутников, - вот этот бравый купец - Василий Михайлович; а уж блондинистый - Павел Александрович, тоже купец. Люблю я этих молодцев! Девушка сильно покраснела, опустила голову. Её мать подошла к ней, тихо сказала:

- Ну, хочешь - поди к себе, никто неволить не станет! Присаживайтесь, гости дорогие, за стол!

Степанида носилась как угорелая, нося из кухни угощенья и ставя их на стол. Блюдо с шаньгами, печёную рыбу, пирог с палтусом, вяленную оленину, творожные сырчики,

Пётр Кирьянович весело проговорил:

– Вот, милейшие мои, два раза сватался к этой замечательной и любимой мною женщине! И все отказ получаю! А чем я не жених?

Анфиса Никитична засмеялась, ответила:

- Петруша, ну какая из меня жонка, чай не молодуха! Живём мы справно, ты завсегда нам помощь оказывал. Вон домину какую нам отстроил огромную! Да и дочка наша почти невеста, того и гляди свахи начнут порожки обивать!

- Ты, моя желанна Анфиса Никитишна, за себя решила, - Пётр Кирьянович покачал укоризненно головой, - а дочку ты не хочешь спросить: может она мечтает, чтобы мы повенчались! Я ведь отец её кровный!

В горницу вошла стремительно Таисия, щеки её были малиновыми, она, не смущаясь, громко заявила:

- Батюшка, матушка! Самое моё большое желание - видеть вас венчанными!

Павел и Васька переглянулись: «Вот тебе и тихоня!»

Востриков взмахнул руками, встал из - за стола, подошёл к хозяйке дома, взял её за руки и торжественно промолвил:

- Дорогая Анфисушка, прошу твоей руки!

Та закраснелась, тихо произнесла:

- Ну, что туто поделашь? Согласна я!

Таисия подошла к иконостасу, встала на лавку, достала икону Божьей Матери, подошла к родителям, трижды их перекрестила и дала им поцеловать икону. Поставила образ Божьей Матери на место и сама тоже перекрестилась, потом повернулась.

- Ну вот, теперь завтра же подите к батюшке Мефодию и назначьте день венчания, пока пост не начался!

От радостного события выпили по рюмочке наливки из княженики. Потом до полуночи сидели за столом, Востриков весело рассказывал об их нынешней поездке в Мезень. Почти ничего не ели, чем огорчили хозяйку, но выпили большой самовар чая. Анфиса Никитична заметила, что все уже сонные, повела Ваську и Павла на другую половину дома. Комнатки были чистенькие, с разноцветными половичками, вышитыми занавесками на окнах, кровати с пышными перинами, подушками и кружевными подзорниками по низу постелей. Васька разделся, упал в нежную постель из гагачьего пуха и сразу провалился в сон. Проснулся по привычке рано, пошёл в комнату к Павлу, разбудил его. Тот заворчал на него:

- Василий, что тебе не спится, вскочил в такую рань?

- Какая рань? Небось, восьмой час! Хочется в баньку, волосья на башке у меня копной торчат.

- Оброс ты, Вася, скоро кудри до плеч будут, эх мне б твои локоны! А я в маменьку: белобрыс и не имею густоты. Надо бы в храм зайти, помолиться за усопших родителей наших, да за здравие поставить свечи Варварушке, Алексею и всем ныне здравствующим. Вот только за Олюшку, сестрицу, не знаю, как молиться. Жива ли она?

- Молись, Павел, как о здравии её! Вот развела вас жизнь по разным сторонам! Я сам теперь без роду и племени - кто я и откуда!

Павел вскочил с кровати:

– Да что мы тоску наводим! - легонько толкнул Ваську в плечо, – а ну, братец, давай - ка поборемся, кровь разгоним!

Васька кинулся на Павла, маша кулаками, началась потасовка. Павел поставил ему подножку, Васька упал на пол, хохоча, подскочив, прыгнул на Павла, скрутил руки тому за спину.

– Ох, и здоров ты, Василий, как боров!

Кряхтя и борясь катались они по полу, шутливо лупцуя друг друга. Вошёл Востриков в светлой нарядной рубахе, в сюртуке из синего сукна и таких же штанах, заправленных в тобоки, расшитые цветным орнаментом посередке голенища.

- Судари мои, вы что по полу катаетесь, что не поделили?

Те вскочили, вытаращились на Вострикова.

- Это мы решили размяться немного, Пётр Кирьянович, – ответил Васька. - Вы что такой нарядный?

Тот, притоптывая тобоками, выставил ногу вперед:

– Вот подарочек от дочушки, сколь лёгонькие. А шкурка - оленья, поглянь, кака выделка, а?

Васька наклонился, пощупал обувку на его ноге.

– Славные сапожки! Эх, хороши! Пётр Кирьянович, попроси свою хозяюшку баньку натопить к вечеру.

- Уже дала она наказ Степаниде, чтобы жарко топила баню. Понимает, что мы с дороги, не парились давненько, вот вечерком похлещу вас веничками! Я - то после чайка поеду в церковь Пресвятой Богородицы, с батюшкой обговорю венчание. Думаю, на эту субботу, гостей много не будет, родители Анфисушки уж померли. Сестрица со своим семейством, может, придти соизволят. Они в размолвке, оттого что Анфиса пригуляла Тасю от меня. А братец их проживает в Архангельске. Но всё же человек пятнадцать будет, Анфисушка уж думает, чем гостей угощать!

В четверг пришёл обоз, целый день разгружали сани с товаром, весь амбар заполнили, большую часть сгрузили в общественный склад на ярмарочной площади. В пятницу начал сыпать снег, мороз усилился. Васька и Павел запрягли Ночку, решили проехаться по Мезени. Осмотреть лавки, магазины и купить подарок, чтобы одарить молодых. На центральной длинной улице было многолюдно, сновали лошадки с санями, носились самоеды лихо на легких нартах с запряжёнными оленями. Они посетили несколько магазинов и лавочек, ничего не выбрали. В последней лавке разговорчивый купчик посоветовал зайти в лавку норвежца Олсена. В ней их встретил улыбчивый мужчина с рыжей пушистой бородой. Олсен неплохо болтал по - русски, быстро понял, что они хотят. И принёс большую коробку, затянутую атласом. Раскрыл, громко сказал:

– О – ля - ля! Серебряный кофейный сервиз - отличный подарок, рекомендую, судари!

Сервиз был из девяти предметов и расписан миниатюрами из разноцветной эмали. Васька и Павел обрадовались, даже не стали торговаться. Норвежец запаковал покупку, они, довольные, благодаря хозяина лавки, вышли на улицу. Васька стал разглядывать площадь, крутя головой.

- Павел, я где - то, вроде, видел табашную лавку?

- Табашную... Эх, Василий, ну ты следи за речью! Вон дом желтый, на углу у него вывеска «Табак».

Снег перестал сыпать, небо немного очистилось от тяжёлых туч. Перейдя площадь, друзья вошли в лавку, окунувшись в пряные запахи табаков. Молодой человек, одетый в новую поддёвку, с изящными усиками и прилизанными волосами, отложил книгу, вежливо проговорил:

- Добрый день, уважаемые! Что изволите? Есть турецкий табак, англицкий, из малороссии, то бишь, полтавский, ну, конечно, и голландский. К вашему удовольствию - папиросы и трубки, посмотрите, какая великолепная тонкая работа.

Павел заинтересовался трубками и голландским табаком. Они купили две курительные трубки, к ним табак и четыре коробки папирос «Герольд». Лавочник запаковал всё в серую бумагу, Васька взял свёрток, вышли из лавки. У края площади стояли сани с двумя конвойными, на соломе сидели женщины в засаленных тулупах, в серых шалях, на ногах у них были намотаны онучи, потом сверху - толстые, из овечьей шерсти носки. Обуты они были кто в коты, некоторые - в стоптанные чирки.

Павел, наклонившись к Ваське прошептал:

- Арестантки, вот уж несчастные! Господи, спаси и сохрани!

За спиной у них раздался голос:

- Барин, угостите несчастную папиросочкой!

Они повернулись, конвойный верзила с рябым лицом противно хохотнул:

- Час тя угостят! Рылом не вышла, вона, соломки покури!

Женщина слезла с саней, подошла к ним ближе и протянула руку с чёрными полосками грязи под ногтями. Это была молодая женщина с красивыми чертами лица.

Разволновавшись, Васька суетливо развернул сверток и подал ей коробку с папиросами.

Женщина отдёрнула пальцы, дрожащим голосом проговорила:

- Здравствуйте, барин! Не признали? Ну, я - то вас узнала сразу! Вы ещё больше похорошели, вид у вас справный! Вот уж гора с горой не сходится а человек с человеком встренется!

Тот с удивлением смотрел на женщину, не понимая, что она хочет от него. На её смуглом, заветренном лице глаза жили другой жизнью. Тонко вычерченные брови, тёмные до черноты зрачки игриво поблескивали.

Васька сделал глоток морозного воздуха и хрипло проговорил:

- Берите папиросы, ну что вы? Всю коробку возьмите!

- Второй раз, барин, вы меня спасаете! Вот папиросы отдам конвойному, он спать меня пустит в тепло!

Тот снова посмотрел в лицо женщины. Павел дернул Ваську за рукав. Женщина рассмеялась, стащила с головы шаль, обнажив черные кудри.

- А так признали, Василий Михайлович? Вы мне купцом из Нижнего Новгорода представлялись!

Не поверив своим глазам, Васька прошептал:

– Зара? Не может быть! Что ты тут делаешь?

Кто - то из женщин крикнул: «Вот стервь, и туточки ей подвезло! Сучье племя черномазое! Проси у барина копеечку, а то ночью я тебе, душегубке, космы повыдираю!»

Зара не повернулась на выкрики женщины. Подошла к конвойному, отдала ему папиросы, что - то тихо сказала тому. Рябой ухмыльнулся, ответил ей:

- Ну, смотри у меня, ежели что, я те шкуру спушу!

- Не пойму я, Вася, это кто? Отдал папиросы ей, и давай пойдём, вон лошадь нас заждалась,надо ехать.

Тот похлопал Павла по плечу:

- Ты иди , я сейчас приду.

Васька подошёл к конвойному, оглядел его наглую морду. Достал портмоне, вытащил три рубля, подал ему со словами:

- Служивый, разреши поговорить с этой девушкой!

- Ды говори, барин, сколь хошь, мне не жалко, – и ловко спрятал трёшку за пазуху, - она не убежит: куды ей, погибнет на морозе!

Они отошли на расстояние, женщины, сидевшие на санях, стали выкрикивать ругательства конвойному.

Васька не знал, о чём говорить с Зарой. Он слегка нервничал, побаивался, что она начнет ему вспоминать их встречу в Петербурге. Девушка глубоко вздохнула, глаза ее заблестели, наполняясь слезами, она грубо растёрла их ладонью.

- Зара, что произошло? Почему ты с арестантками?

- Ой, барин, это долго сказывать! Осуждена на двадцать лет за своего любимого. Из - За того офицера, который сманил меня из табора, потешился со мной и бросил. Я его целый год искала, один добрый человек подсказал, что моего офицерика отправили в Архангельск на службу в жандармерию. Что там говорить! Добралась я до тех мест, прознала, что свадьба у него скоро... Посватался этот щёголь к дочке командира корпуса, чтобы служба была легше. Зарезала я его прямо в храме, во время венчания...Выжил любый мой!

Голова у Васьки вспотела под малахаем. « Вот чумная девка, это надо же, сколь смела! Зарезать офицера, могли и на каторгу погнать!»

Цыганка дернула его за рукав.

– Вы меня слушаете? Офицер всё же благородным оказался, думаю, может он любил меня! На суде он заступился и жалостливую речь сказал обо мне, поэтому мне не каторга... А везут меня в Ущельский Иовский тюремный монастырь. Оттуда я через двадцать годков не выйду, помру я там! Не может душа моя жить в заперти, я вольная цыганка! Одна надежда у меня на родителей и братьев, чтобы они простили мне побег с чужаком! Отец мой мог бы пойти к барону и попросить помощи для меня. Но я знаю, барон не согласится тратить золото, чтобы освободить меня из тюрьмы. И рисковать цыганами ради той, которая сама сбежала из табора!

- Мда, – Васька покачал головой, - не всякий согласится даже за золото оказать помощь в побеге. Сама подумай: тюрьма твоя на краю света, я вот по делам торговым уж не один месяц сюда добирался!

- Василий Михайлович, я понимаю, что никто не станет спасать гулящую цыганку! У меня к вам просьба необычная... Я тяжелая, к лету должна ребёночка родить... Снасильничали меня конвоиры и арестанты... Ненавижу я это дитя! Богом вас прошу: заберите его, отдайте добрым людям!

Васька, очумевший от её просьбы, не знал что ей ответить.

Глаза Зары снова заблестели слезами:

– Барин, уважьте мольбу мою, и вам Бог долю счастливую пошлёт!

Тяжело ворочая языком, Васька произнёс:

- А как же я тебе помогу? Кто мне отдаст дитя твоё?

- Да вы не бойтесь, я накажу монашкам, что вроде родственник заберёт ребёночка. Только не забудьте - в начале лета!

- Хорошо, Зара, не беспокойся, я всё сделаю, как ты просишь! Что я ещё могу сделать для тебя?

Та потопала по снегу драными чирками, оглянулась на женщин.

- Василий Михайлович, а можете купить мне обувку: вон, поглядите на мою - совсем развалились, околела я, ноги отмерзли! Если не можете, то на нет и суда нет! Пойду я к своим, холодно стоять на снегу.

Он оглянулся по сторонам, нашёл взглядом Павла, махнул ему рукой. Тот подошёл, спросил:

– Василий, ну, ты скоро?

- Скоро, скоро! Пойдём, поищем лавку обувную, девушке нужно купить что - нибудь тёплое!

Они отошли в сторону, оглядывая торговую площадь.

Павел тихо спросил:

- Ты что, братец, таишься? Кто эта девица тебе, что она хочет?

- Павел, помнишь, я тебе рассказывал про цыганку, которую спас от толпы? Так это она!

- Ух ты! Неужели она? А за что её в арестантки?

- Вот, Павел, что любовь творит с людьми! Отомстила она офицеру, который её совратил! Повезло ему: не насмерть она его прирезала, выжил он. Теперь её везут в монастырскую тюрьму, тут где - то недалече. Вон, смотри, Павел, сапог нарисован на вывеске, - Васька пальцем указал на обувную лавку.

Хозяин лавки сам распахнул им двери, маленький и пузатенький с хитрыми узкими глазами, весь какой - то липкий и неприятный.

«Татарин, что ли, не поймёшь, кто он! Не, не татарин», – подумал раздраженно Васька.

- Чтобы господа хотели приобрести? Вот торбаса, а это - унты, ичиги, пимы, а погляньте, каковы олочики! Вы для себя или, может, для арестанточки! Видел, как она вилась около вас. Вот бестия! Что она у вас выманивала?

Павел нахмурил брови:

– Хватит чесать языком, не твоего это ума! Нам что - нибудь тёплое и недорогое на женскую ногу.

Лавочник начал кланяться, приговаривая:

- Что вы, господа, эт я от чистого сердца! Мне и дела нет до арестантки!

Васька и Павел долго разглядывали товар. Лавочник ужом крутился возле них. Назло лавочнику собрались уйти в другую лавку. Тот засуетился, наклонился под прилавок, долго рылся, достал невысокие унты из собаки, расшитые кусочками оленьего меха.

- Вот, судари, самый наилучший товар, и отдам не дорого!