Полынок. Книга 3

Сторговались за шесть рублей. Лавочник просил восемь и ныл, что, вона, катанки стоят семь рублев, а унтам и сноса нет. Весь употел, долго щупал ассигнации и смотрел на деньги, поднося к глазам. Выйдя из лавки, друзья зашли в булочную, купили кулёк сушек, десяток плюшек и несколько булочек. Подошли к арестанткам, подали угощенье, те завопили в один голос: «Благодарствуем вам, господа! Вот уж доброе сердце у вас! Спасибо, дай Бог вам здоровья!»

Васька подал Заре унты.

– Обувайся, а то вдруг малы!

- Иих, Зарка, энто твой полюбовничек? - заорала баба с разбитым лицом, - вот шкура цыганска, таки приворожила своими басурманскими глазищами. Сука ты, убить тя мало!

Конвойный подскочил к орущей и замахнулся на неё кулаком.

– Замолкни, детоубийца! Забыла, как дитя свово топила, нагулянного!

Баба сразу сникла, натянула низко шаль на лицо.

Зара стащила с ног дырявые чирки, потом носки и онучи, сунула ступни с драными чулками в унты из собачьей шкуры:

- Ой, в самый раз, ещё носки надену, и хорошо будет!

Цыганка схватила Васькину руку, хотела поцеловать

Тот отдернул её, тихо проговорил:

– Не благодари, не надо! Может тебе денег дать?

– Нет, не нужно! Конвойные изобьют и отберут, или бабы изуродуют меня за них! Прощайте! Вон идёт унтер, обедать ходил, чтобы его разорвало!

Она низко поклонилась Ваське и Павлу,

Спасибо вам, добрые люди! Сколько жить буду, столько помнить буду вашу доброту! Благодарю от всего сердца, что не побрезговали цыганкой! Вот возьмите мой медальон, покажете в монастыре, если приедете за дитём!

Из трактира вышел унтер - офицер, подойдя к арестанткам заорал:

– Что разбрелись как коровы, отъезжаем!

Зара пошла к саням, села, повернувшись спиной к Ваське. У того защемило сердце, он вспомнил цыганский табор, их песни и пляски у костра. «Неужели всё это было со мной? Слава тебе господи, что участь быть арестантом минула меня! Ведь я также мог бы стать каторжником, и гнали бы меня уж, наверное, в кандалах!»

Друзья подошли к Ночке, та заржала. Павел положил коробку с сервизом в повозку, похлопал по крупу кобылу.

– Что, заждалась, холодно стоять? Давай, Вася, садись, и поедем, Востриков, небось, заждался, да и время обеда. Да ты, друг мой, приуныл! Не печалься за чужую жизнь! Это выбор Зары, ведь насильно её никто не заставлял на офицера кидаться с ножом! Если бы она любила его по - настоящему, она никогда не причинила бы любимому боль! Видимо, побежала за ним, надеясь на красивую и сытую жизнь. Как она не подумала: кто дозволит офицеру из дворянского рода жениться на цыганке? Жить ей нужно было в своём таборе и по их законам! Это, Вася, просто её оскорблённая гордая душа требовала мести!

Кивнув головой, Васька вяло пробормотал:

– Согласен я с тобой: сама себя погубила! Хорошо, что не пожизненная каторга!

- Но красивая, чертовка, хоть замученная! Ох, и глаза у неё, Вася: погибнуть можно из - за них! А ты, случаем, не влюблён был в неё?

- Какая любовь? Я её третий раз вижу, а когда был в таборе, она ещё девочкой была. Так, просто взгрустнулось!

- Не грусти, сейчас по рюмашке выпьем с морозца!

- Я, Павел, слово ей дал!

- Какое слово, о чём ты?

- Она ребеночка ждет!

- Ну, ждёт, и пусть ждёт! А тебе что за дело до дитя её?

- Зара призналась: снасильничали её конвоиры и арестанты, ну, не эти, ещё там, в тюрьме!

– Фух, - выдохнул Павел,– как это гадко! А слово, всё - же, какое и зачем дал?

- Просила она: когда родит в начале лета, забрать ребёнка и отдать добрым людям.

- Ого, а где же взять этих добрых людей? Может, в сиротский дом?

- Не знаю я, вот пообещал... И что теперь?

- Ну, брат, как говорят в народе: до слова - крепись, а дал слово - держись! Ладно, Василий, что загодя переживать, потом и подумаем над этим.

Подъехали к дому, во дворе суета, кухарка ворчит, неся за лапы курей с отрубленными головами. Запахи с кухни витают даже в сенях. Они разделись, вошли в горницу.

Востриков о чём - то громко спорил с Анфисой Никитичной:

- Душа моя, ты загоняла кухарку: уж столько всего наготовили, и за неделю не съесть это всё. Ты лучше отдыхай, чтобы к завтрашнему венчанию была как розанчик.

- Ну, что ты Петруша, какой еще розан! Не стыди ты меня! Вот Василий Михайлович и Павел Александрович, нагулялись? Как раз к обеду, сейчас стол будем накрывать!

За обедом обсуждали субботний день венчания. Таисия уговаривала матушку надеть платье цвета беж. Та отмахивалась от дочери и отвечала, что это не прилично, и ей нужно быть в лиловом.

Утро началось с суеты. Васька и Павел стали одеваться в праздничные сюртуки. Один Пётр Кирьянович был спокоен и весел, уже одетый в коричневую костюм - тройку, томился в ожидании, когда всё соберутся. Празднично кружились большие хлопья снега. Ничего не предвещало непогоды. Но налетел резкий ветер, завывая в печных трубах, неся сплошную снежную пелену. Через полчаса метель со свистом и шумом хозяйничала на улице. Анфиса Никитична расстроилась, охала и крестилась, приговаривая:

- Вот, поглянь, непогодушка какая! Всё супротив венчания! Это как ехать в такую метель?

- Да как ехать? – рассмеялся Востриков, – на лошадках поедем, душа моя! Нет, меня не остановит даже буря: я хочу венчаться! Одевайте шубы и давайте уже едем в церковь, батюшка, небось, заждался!

Все вышли на улицу, колючий снег сразу впился им в лицо. Кое - как уселись, лошади потащили повозки, дорогу заметало на глазах. Нужно было проехать всю длинную центральную улицу и свернуть налево к церкви, которая стояла на берегу реки. Но то ли Пётр Кирьянович пропустил поворот и направился по другой дороге. Они поехали вслед за ними, но случилась оказия – лошадь вместе с повозкой увязла в яме, которую никто не заметил под наметённым снегом. Павел соскочил с облучка, стал свистеть вдогонку Вострикову, но конь тащил их сани всё дальше и дальше. Васька закричал сквозь завывание ветра:

– Павел, давай назад выезжать, иначе нас тут заметёт!

Вдвоём стали за уздцы тащить кобылу из ямы, та ржала и не могла никак сдвинуть возок с места.

- Пойдём сзади толкать, – крикнул Павел.

Проваливаясь по пояс в снежном месиве, уперлись в возок , начали орать: «Ночка, тащи давай, но, милая, тащи!»

- Вася, иди наперёд, помогай кобыле, а я тут стану толкать!

Тот пошёл наперёд, стал разгребать снег под ногами у лошади, помог ей выбраться из ямы, умоляя Ночку ещё разок дернуть возок. Кобыла заржала и, дёрнувшись, вытащила повозку из ямы. Васька упал в снег, дрожа всем телом от напряжения. Подошёл Павел, перекрикивая шум ветра, завопил:

- Вставай, Вася, не видать ни дороги, ни Вострикова! Давай выбираться отсюда, пока нас не замело.

Развернув лошадь, держа её с обеих сторон, они выбрались на дорогу, остановились, не зная куда ехать и что делать. Павел показал рукой вдаль:

– Смотри, вон левее что - то темнеет впереди, это не церквушка случаем. А ну, давай, проедем, может Пётр Кирьянович, свернул туда, небось заждался.

Прыгнули в сани, направили упирающуюся Ночку по дороге. Действительно, сквозь мглу показалась церковь бревенчатая.

- Если церковь эта, – закрываясь от снежного ветра, прокричал Павел, - то тут нет их повозки.

В затишке привязали кобылку, прикрывая лица от жгучего ветра, они вошли в церковь. Стащили с себя малахаи, перекрестились. Было тихо и тепло, горели, потрескивая, свечи. Из - за алтаря к ним вышел старенький иссохшийся батюшка с белыми длинными волосами и реденькой бородкой, поздоровался с ними. Те подошли к нему, он их перекрестил, они по очереди приложились к его сухой руке.

- Вы Батюшка Мефодий? – спросил Павел.

- Он самый, сын мой!

- Венчание у Петра Кирьяновича и Анфисы Никитичны, значит, здесь?

- Здесь! Только второй час дожидаюся жениха с невестой. А вы с чьей стороны? Думаю, с жениховой, вижу, не нашенские вы.

Васька и Павел, торопясь, стали рассказывать про то, что с ними случилось. Батюшка выслушал, качая головой, подошёл к иконостасу, стал молиться и бормотать молитву. Затем окликнул:

– Ванюша, иди милок ко мне!

Из темного закутка вышел паренёк в распахнутом полушубке. Поклонился Ваське и Павлу, спросил батюшку:

– Отец Мефодий, благословите звонить?

Тот его перекрестил:

- Иди ,милок, стукни в большой колокол не боле девяти раз!

- Батюшка, а почему девять раз?, – спросил Павел.

- Уговор такой здесь, ежели мужиков надо собрать! Вот как ударят девять разов, оне знают: помощь нужна. Вы садитесь на лавочку, будем ждать, коды подойдёт народец!

За толстыми стенами церкви рёва метели почти не было слышно. Над головой раздался тревожный бас колокола.

Глава 3

О, пресвятая и Преблагословенная

Дева, Владычице Богородице!

Призри милостливным Твоим оком на

нас...

(Молитва Пресвятой Богородице перед иконой "Взыскание погибших")

Время тянулось медленно, вызывая чувство тревоги. Васька и Павел вышли на крыльцо храма. Метель сразу подхватила их, пытаясь сорвать малахаи, стылым ветром залезая под тулупы. Они снова вошли в тёплое нутро храма. Батюшка подошёл к ним, сложив высохшие руки перед грудью,произнёс:

– Не печальтесь, народец не быстро сбирается: один по такой непогоде не пойдёшь! Гуртом надо идти, тоды и сила, и смелость даётся. Вот какие страдания Бог дал жениху и невесте, видно, испытывает их веру! Пойдёмте, там прихожанка из певчих чаёк изготовила, вот по лестничке вниз спускайтесь в трапезную.

По крутой узкой лестнице спустились в полуподвал. Там было темновато. Скинув тулупы, они сели за длинный стол, выскобленный до желтизны. Вошла с самоваром маленькая худенькая женщина в тёмном сарафане, с большой шалью на плечах. Волосы убраны под старенький повойник. Лицо светилось печальной улыбкой. Она поставила на стол самовар и низко поклонилась, тихо сказала:

- Спаси вас Христос!

Васька и Павел пожелали ей доброго здоровья. Затем она принесла чашки с блюдцами, две плошки варенья из костяники, постный пирог с начинкой из белявиков. Женщина налила чай в чашки. Батюшка Мефодий посетовал:

- Ноне всё травки запариваем: дорог чаёк! Вот в том годе у нас купец был из Москвы – матушки, так славно одарил чаем китайским. Ох, сколь скусен был: мы токо по празничкам его заваривали!

Павлу и Ваське понравился травный чай - выпили по две чашки.

- Батюшка, а вы один живёте, или семья у вас? – спросил Павел.

- Последние годка три один туто я. Была семья: матушка, четыре дочки, два сына. Сыновья в других приходах служат, дочки все матушками стали, далече разъехались. Внучат у меня две дюжины. Матушка простудилась, покашляла и померла, сердешная. Иной раз тоска заедает без её. Ну, слава Богу, люди вокруг меня, тем и живу!

Пришёл звонарь, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

– Батюшка, навроде народ бредёт к церкви. Но метёт - ни зги не видно! Это запуржило, небось, на пару дней.

Батюшка с Васькой и Павлом поднялся из трапезной в храм. Дверь распахнулась, впуская с ветром и снегом людей. Мужики человек десять стащили с голов шапки, положили на себя кресты. Рослый крепкий парень в тулупе, подпоясанном кушаком, подошёл ближе к батюшке, спросил:

- Отец Мефодий, не иначе что случилось?

- Случилось, сын мой! Вот на сегодня венчание намечено было быть: Анфиса Никитична Рябцева и Петр Кирьянович Востриков, должны были в законный брак вступить. Гости жениховы вот оне, а их нет самих. Мил человек, - обратился батюшка к Ваське, - обскажи мужикам, какая такая оказия вышла!

Выйдя чуть вперёд, тот поздоровался с мужиками и начал рассказывать, как все выехали, и куда повернула первая лошадь, как он и Павел следом поехали, да провалились в яму. Пока помогали выбраться кобылке, повозка Петра Кирьяновича укатила и за метелью сразу стала не видна.

Народ стал негромко что - то обсуждать. Мужик в шапке с длинными ушами, в заношенном полушубке с накидкой из тюленя хмурым низким голосом проговорил:

- Ежели не сбились с дороги и не завязли в снегу, то оне, думаю, укатили в скит старообрядцев. Как раз энто туды дорога ведёт, вешки не были ставлены этой зимой в их сторону. Дык мы тудой и не ездим: нам это ни к чему! Народец там не злой, чуток не приветливый. Ну, что языком чесать - думаю, надобно искать: вдруг они до скита не доехали! Веревки взяли мы, привяжем, вона, к ёлке и потащим их за собой. Батюшка, одолжи полешек - костёр палить будем, ежели что, так на огонь выходить станем. Мы потом привезём те дровец!

- Ванюшка – окликнул батюшка, – ты одевайся теплее, поди на колокольню, давай бей метельный звон в благовестник.

Подойдя к батюшке Мефодию, звонарь склонил голову:

– Благословите на благое дело!

Тот положил ладонь ему на голову, проговорил:

– Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа! - и перекрестил звонаря.

К Ваське и Павлу подошёл мужик, который был в шапке с длинными ушами, погладил густую бороду.

– Я - то прозываюсь Матвей Федотыч Гурьев. Уважаемые, лошадёнка ваша на привязи? Вот давайте я сведу её к себе, распрягу да в тепло поставлю. Моя изба - сама ближняя к храму. Ну, и вы айдате ко мне, хозяйка чайком побалует!

- Да мы с вами пойдём на поиски, – запальчиво произнёс Павел.

- Нет уж, уважаемые, не обессудьте, не возьмём!

Мужики дружно заворчали: « Бог с вами! Куды в такую непогоду! Мы - то привышные! Вы с нашей метелью не совладаете!»

Батюшка покачал головой:

– Вы не перечьте мужикам, подите к Матвею Федотычу. Там девушек полна изба, песни вам попоют наши северные!

Вздохнув, Васька пробурчал:

– Да как - то не по - людски: мы в тёплой избе будем сидеть, а Пётр Кирьянович, Анфиса Никитична с Таисией - в беде!

- Да вы не сумлевайтесь, мы сами управимся! Айдате , неча сидеть!– Матвей Федотыч распахнул двери, - я сейчас, мужики, возвернусь, и пойдём искать сердешных!

Павел и Васька накинули полушубки и малахаи, нырнули в снежное марево. Сгинаясь под сильными порывами ветра, дошли до кобылки, её занесло по брюхо. Васька, напялив рукавицы, стал разгребать снег, ощутив, как Ночка дрожит всем телом. Кое - как втроём развернули повозку, мужик взял лошадь под уздцы и, говоря ей ласковые слова, стал выводить её на занесённую дорогу. Ночка упрямилась, ржала, мотала головой и поворачивала назад к церкви. Васька и Павел тоже стали уговаривать лошадь, оглаживая ей бока.

– Вон, ваше степенство, изба моя виднеется, – прокричал Матвей Федотыч.

Снежная буря разъярённым зверем рвала на них одежду, хватала за лицо и толкала, не давая идти вперёд. С полчаса они боролись с метелью, наконец, дошли до ворот. Матвей Федотыч кинулся их открывать. Ветер тоже стал ему помогать, навалился с воем и вырвал с петель половину распахнутых ворот с подгнившего столба. Мужик закричал:

- Ёкарный бабай! Заводи лошадку, не дай, господи, покалечит животину!

Павел и Васька кое - как втащили перепуганную Ночку во двор, стали на ощупь её распрягать. Открыв конюшню, Матвей зажег свечной фонарь, завёл кобылу внутрь. Друзья тоже вошли в тёмное помещение. В стойле стоял белобрысый конь, прядая ушами. Ночке положили сена в ясли, она тревожно всхрапывала.

- Айдате, я ей тёплой воды принесу сейчас, – сказал хозяин избы.

Прошли через овин, амбар, поднялись на поветь, затем попали в холодные сени и вошли в избу - пятистенок. Ярко топилась печь, наполовину прикрытая заслонкой, розовые блики метались по намытым брёвнам стен. На лавках вдоль стен сидели три девушки с рукоделием, тут же девочка лет восьми качала зыбку. Два мальчишки играли на полу с деревянными игрушками.

- Девки, принимайте гостей: купцов – молодцев! Проводите в горницу, ды давайте самовар ставьте! Я - то пошёл, мои невесты сейчас угощать вас будут, - напялив шапку, Матвей Федотыч погрозил пальцем. - А ты, егоза Олёна, мотри мне, держи язык за зубами!

Девушки, соскочив с лавки, бросили рукоделие, оправили сарафаны, шитые на городской манер, покрывшись румянцем, чуть склонили головы, поздоровались. Вошла сухопарая женщина с плоской корзиной, в которой лежали мороженные рыбины. Охнув, поставила её на лавку рядом с дверью.

- Рады гостям, добра и здоровья вам! Тулупы, вона, повесте. Веди, Полюшка, молодечиков в горницу. Хозяин мне уж рассказал про вашу беду! Ну, дай Бог, всё хорошо будет, не печальтесь!

Они разделись, прошли в большую горницу с пятью окошками. В комнате стояли две кровати с резными спинками и горкой из расшитых подушек. Красный угол из четырёх икон, два шкафчика, встроенная перегородка, которая разделяла избу на две половины. Большой стол с белой скатертью.

- Вот, судари, дочки мои! Это - старшая, Ульяна, середня - Полюшка, младшенькая - Олёна и маленькая - Малаша. Ребятишки - Ванька и Стёпка, в зыбке - Олёшка. Я - тётка Дуся, а вас как величать?

Павел развернулся:

– Это - брат мой, Василий Михайлович, я - Павел Александрович!

Младшенькая девушка хохотнула:

– Один - чёрен, другой - беляв! Наверное, одного чаще в бане парили!

Мать покачала головой:

– Иди, дочушка, в сени, там ларь, что поменьше, неси отдудо творожник, зарумянь в печи. Полюшка, самоваром займись. А ты, Уля, гостей развлекай.

Старшая поглядела на них, улыбнулась и спросила:

– А правду бабы на колодце про вас говаривали, что вы Таиску сватать приехали?

Васька с Павлом расхохотались, переглянулись.

- А может, мы тебя приехали сватать: слух прошёл, что в Мезени девушка Ульяна хороша! - Павел подошёл к сидящей девушке, – и правду - белолица, румяна и стройна!

Ульяна приподняла бровь, нисколько не смущаясь, звонко произнесла:

- Если вы всамоделишный купец - я бы пошла за вас, Павел Александрович!

Вошла Полюшка с самоваром, водрузила его на стол.

– Вы нашу Улю не слушайте: три раза её сватали - она всё в отказ идёт! Мол, женихи неграмотные, а мы - то все и читаем, и пишем: батюшка отдавал грамоте учиться! А ещё она на батюшкиной тальянке играть выучилась, а на балалайке годов с шести тренькает, – гордо произнесла Поля.

Ваське глянулась Олёна. Та вошла, держа, на блюде большой румяный пирог - творожник. Синий сарафан подчёркивал серые глаза и русые с рыжинкой распушенные волосы. поддерживаемые девичьей повязкой. В горницу пришла их матушка, ключиком открыла дверцу шкафа, достала маленький мешочек, из него насыпала в заварник чай, залила кипятком из самовара. Ещё достала большой кусок сахара, ловко нащипала в стеклянную вазочку.

- Ульяша, пошто сиднем сидишь? Достань чашки и блюдечки и вареньице морошковое неси, - мать глянула на младшую,– Олёна, поди косу плети, хватит трясти волосьями!

Девушка фыркнула, вышла из горницы. Забежали мальчишки, запрыгали вокруг стола, заголосили:

– Мамка, а пошто нас чаёк не зовешь пить, вона, гостям подала сахару, а мы што, не любые тебе?

Женщина улыбнулась, подала им по кусочку сахара, сняла полотенечко с плеча, сделала строгое лицо, легонько шлепнула одного, а затем другого сына.

- Брюхо лопнет от чаёв, подите играйте, да не шумите, а то дитя разбудите! Просидели больше часа за чаем. Метель стучалась в окна, завывая в печных трубах, хлопала чем - то во дворе. Ваське стало тревожно, он подумал: « А вдруг Востриков с дочерью и Анфисой замёрзнут?»

Время тянулось медленно, за окном засинели сумерки. Тётка Дуся и две дочки возились около печи, готовили паужину. Вошла Ульяна, держа гармонь на плече, села за стол, пробежалась по кнопкам. Сёстры пришли в горницу, ведя за руку Малашу и братьев. Все расселись. Ульяна кивнула им,

- Ну, запевайте, разгоним тоску!

- Ой, на сердечушке ледок!

Ой, много– много наледи...

Накину гарусный платок,

Пойду из дома на люди...

Павел шепнул Ваське на ухо:

- Ты смотри: сёстры какие голосистые!

Двери в избу распахнулись, девушки перестали петь. Как снежный ком валился хозяин, снял рукавицы, шапку и тулуп. Содрал с бороды снег, сел на лавку, стащил унты, крикнул:

- Мать, давай грей самовар, да подай наливочки согреть нутро, околел напрочь!

Зайдя в горницу, он перекрестился на образа, растирая щеки, заговорил:

– На вечер мороз кусается! Пуржит, белого света не видать!

Не обрадую, уважаемые! Мужики напрочь промёрзли, прошли полпути, дальше сбились с дороги: сугробы - по грудь! И, конечно, пропавших не видно и не слышно. Решил я повернуть людей назад! Не дай Бог, если кто из мужиков затеряется и сгинут! Семьи у всех, детишек полны избы! У меня самого семеро, уж не проживут без меня! Ульша, где матерь? Небось, животинку вышла в хлев проведать? Давайте, девки, несите горячих щец, лампу прижгите!

- Матвей Федотыч, теперь, думаю, нужно ждать, когда непогода закончится? – спросил Павел. - Уж тогда и на поиски идти!

- Что загадывать? Может, и неделю пуржить, а может, враз затихнуть!

- А много людей пропадает у вас в метель?– спросил Васька. – Мы вот тоже с Павлом Александровичем попадали в метель!

Глянув на Ваську и Павла, Матвей усмехнулся, спросил:

– Ну, и как она вас приголубила, небось, на всю жизню запомнили? Люди - то пропадали по неразумению своему! Я тоже как - то зимой поехал в Архангельск с рыбным обозом. Ох ты, екарный бабай, как запуржило: ну, думали, сгинем! Но как - то быстро метель отступила.

Девушки забрали младших, вышли из горницы. Заплакал младенец, Ульяна взяла его на руки, приговаривая:

- Сейчас мамка придёт, Олёшка молочко пососёт, оголодал, сердешный! Да весь обмочился: по саму шею. Малаша, неси сухую рубашонку!

Пришла хозяйка, выжидательно посмотрела на мужа. Тот покачал отрицательно головой. Она всплеснула руками, пошла к иконам, стала креститься, шепча:

- Живый в помощи Вышняго,

в крови Бога Небеснаго водворится.

Речет Господеви: Заступник мой еси...

Закончив читать молитву, подошла к шкафчику, достала графинчик с наливкой, сказала ласково мужу:

- Намерзся, Мотя, так пригуби рюмочку с гостеньками!

Поставила широкие рюмки из толстого стекла на коротеньких ножках. Ульяша принесла чугунок со щами .Олёна расставила на столе чашки, положила ложки. Полюшка подала отцу ковригу ржаного хлеба и нож. Тот встал, нарисовал на ней крест и стал отрезать большие ломти. Хозяйка внесла большую сковороду с запечённой в молоке треской и картошкой, огромную чашку солёных волнушек с крупно покрошенным в них луком. Матвей Федотыч налил в рюмки наливку, сипло пробурчал:

- Ну, спробуйте, жонка сама делает из брусники: вишь, какой ядрёный цвет. Полбочонка насыпали ягод, чуток помяли, а затем водочки али самогону, медочку положили, в тёпло место на две недельки а затем цедим и в подпол.

Павел покрутил рюмку перед лампой, наливка густо перекатывалась по стенкам рюмки, словно масляная. Чуть пригубил, зачмокал, повернулся к хозяйке, сказал ей:

- Ох и хороша! Просто бальзам драгоценный!

Тётка Дуся зарумянилась, махнула рукой.

– Пейте на здоровьечко!

После ужина Матвей Федотыч сказал Ваське и Павлу:

- Вы ложитесь - ко спать, домой вам не дойти! Темнотища, метель вона как бесится, может, к утречку угомонится! Мать, постели нашим гостям в горнице! Вы уж не побрезгуйте: хозяюшка моя всё в чистоте содержит. А там видно будет, что утречко нам поднесёт!

Тётка Дуся разобрала на кроватях горы подушек, забрала лампу, пожелала покойной ночи. Друзья повалились спать, сон не шёл, тихонько стали переговариваться. На другой половине хозяйка начала кормить ужином детей. Вскоре в избе всё затихло, изредка покряхтывал младенец и храпел хозяин. Васька, измученный разными тревожными мыслями, наконец уснул. Проснулся от грохота и ворчания хозяйки.

– Да не греми ты поленьями, Мотя! Небось, разбудил людей! Я еле дверь открыла: занесло вона как! Иди животинку обихаживай, а я печь топить стану: у меня квашня бродит, уж под края поднялось тестушко!