Полынок. Книга 3

Зашли в избу, там топилась печь, на лавке стояла квашня с тестом.

Мужик пальцем показал на закуток за печкой, шепнул:

- Там она, токо - тихо, эта лешачиха может увечье сделать девахе!

Васька осторожно отдёрнул занавеску, присел над крышкой погреба, затем приложил ухо. И резко открыв крышку, кубарем свалился в темноту, вопя при этом:

- Где эта шельма старая?

Кто - то вскрикнул. А кто-то другой дребезжащим голосом закричал:

- Не подходь, а то я девке чрево нарушу!

Внутрь подполья свесил голову Павел со свечой в руке, спокойно произнёс:

- Ты, бабка, не шути так! Вон, Никодима полиция арестовала! Ты тоже захотела на каторгу на пару с ним?

Старуха взвыла, бросила нож, села на землю, стала что - то бормотать.

Васька поднял нож, обнял трясущуюся Таисию, подвёл её к лестничке.

- Павел, прими её!

Тот, наклонившись низко, подхватил девушку, помог ей вылезти наверх.

Мужик засмеялся:

– Я же вам баял, что она у Мартынихи!

Таисия прислонилась к груди Павла и стала рыдать.

Васька прикрикнул на старуху:

– А ну давай ползи наверх из подполья!

Девушка, увидев бабку, подбежала к ней, вцепилась в рукав полушубка.

– А ну снимай шубку матушкину, карга старая!

- Гляди, Павел: Таисия - просто Аника - воин! Сейчас те, бабка, влетит от девушки! - весело воскликнул Васька и расхохотался вместе с Павлом.

. Мужик толкнул старуху к выходу,.

– Давай иди, там тя ждут!

Мартыниха, завывая, сдернула с гвоздя тулупчик, напялила его на себя, вышла в сени. Все пошли следом, ведя старуху к полицейским. Анфиса Никитична увидела дочь, кинулась её обнимать, обе начали рыдать. Старуху и ещё нескольких человек, на которых указал Востриков, повели к саням, связав им руки за спиной. Пётр Кирьянович обнял Ваську и Павла, растрогано проговорил:

- Благодарю от всего сердца вас, я чувствовал: вы нас искать будете! Я уж теперь ваш должник на веки вечные! И безо всякого величания зовите меня Петром!

- Эт тебе за что в глаз засветили, Пётр? – спросил Васька.

Тот махнул рукой:

- Давай, Василий, заберём коня и повозку - конюшня у них под крышей большой избы - идёмте со мной. Уж дома за самоваром всё расскажу!

Старообрядцы продолжали стоять кучкой возле молельной избы, некоторые бабы плакали, к ним подошёл полицейский, замахал руками, приговаривая:

- Ну, что не расходитесь? Идите по домам: не будет тут скита вашего! Живите как добрые миряне, подите к батюшке Мефодию, вон он в воротах стоит. Он вас направит на путь праведный! А кто сызнова зачнёт тут воду мутить, того сразу на каторгу отправим! А избу молельную приказано заколотить, а если нарушите закон, выселят вас всех с этого места. Будете по белу свету мыкаться! Ну, всем понятно? А ну разойдись!

Мужики и бабы с детьми, опустив головы, стали расходиться.

Павел с Васькой распахнули ворота конюшни, втроём вошли внутрь. В стойле стояли несколько лошадей.

Востриков прошёлся вдоль них, окликнул:

- Гнедко, ты где? – в дальнем тёмном углу увидел коня, подошёл к нему, обнял его за шею. - Ах ты, милый мой! Скучал, небось, по своей хозяйке? Ну, айда искать наш возок, домой поедём!

Под навесом нашли возок, укрытый рогожей, запрягли в него Гнедко.

Подбежал полицейский, потирая замерзший нос.

- Ну, нашли лошадку? Вас, господин Востриков, просят исправник подойти к ним!

- Давай, Василий, сажайте с Павлом Анфису и Таисию и выезжайте за ворота. Я сбегаю к исправнику, узнаю зачем зовёт!

Подъехав к Анфисе и Таисии, Васька весело крикнул:

- Прошу, дамы, карета подана!

Павел усадил их в возок

Таисия с розовыми от мороза щеками болтала, не умолкая:

– Матушка! Мне так страшно было! Боязно: а вдруг вас убивать станут! Я уж чуть не согласилась на замужество с этим слюнявым Архипом. А старуха меня всё щипала и по голове колотила кулаком, приговаривала: выходи замуж - себя спасёшь от бесчинства и родителей от смерти лютой!

Мать обняла дочку, прижала к себе.

– Ну всё, хватит пилить опилки: все живы - здоровы! Разве Вася и Павел бросили бы нас? Они искали бы! Вон глянь: сколько полиции!

– Матушка, а старца арестовали?

Васька повернулся, с сожалением сказал:

- Убёг, а может, спрятался! Но слышал - сейчас полицейские обыск будут делать, так как обошли частокол вокруг - нет следов! Значит, он в скиту отсиживается!

Подошёл Востриков, сел в возок.

– Ну, Василий, едем из этого проклятого места!

Гнедко резво выскочил из скита, народ уже весь разошёлся и разьехался. Домчались быстро, у распахнутых ворот топталась Степанида. Увидев подъезжающих, завыла в голос, встала на колени, стала креститься, приговаривая:

- Услыхал Боженька мою молитву просительную! Живы, мои милушки! Уж я ночами не спала и глазонек не сомкнула!

Анфиса с Таисией сошли из повозки, обняли Степаниду.

- Ну что ты, моя любезная крёстная, – сказала Таисия, - давай вставай, воешь как белуга - живы мы и здоровы!

– Ох, светы мои! А чёж личико твоё, Анфисушка, разодрано, кто это тебе увечье нанёс?

– Да какое это увечье? Так, просто царапина! ответила та. - Иди скорееча стол накрывай, мы голодные, и самовар первым делом!

Степанида заковыляла в дом.

Пётр Кирьянович попросил Ваську и Павла поставить Гнедко в конюшню и сыпануть ему овса.

– Вы долго не возитесь: хочу с вами водочки по рюмочке выпить!

Управившись с конём, Васька и Павел пошли в дом, умывшись, вошли в горницу. Все уже переоделись и сидели за накрытым столом.

Востриков подскочил, взял графин с водкой, наполнил рюмки, торопливо произнес:

- Выпьем за наше удачное освобождение! - опрокинул в себя содержимое рюмки, начал торопливо есть, жуя, пробурчал, - вы уж не обессудьте: голоден аки волк! Маковой росинки не было с того дня, когда закрыли в молельном доме! Анфисушке тоже корочки даже сухой не дали!

Таисия произнесла:

– А меня старуха кормила и даже чай мне наливала!

- Вот, братья мои, - спустя некоторое время снова заговорил Пётр Кирьянович, - до сих пор не могу в толк взять, как я свернул не в ту сторону. Словно бесы мною управляли! А уж когда опомнился... Анфиса мне кричит: ты, мол, куда поехал, церковь - то в другой стороне! Я глядь – поглядь - ничего не видно! Словно стена перед нами белая, вас тоже не вижу. Вспомнил я: если объехать вокруг леска и чуток по берегу реки, снова можно к церкви подъехать.

Степанида, слушая его, громко шмыгала носом, охала и прихлопывала себя по груди.

- Думаю я, - продолжал Востриков, - была не была: направил я коника вокруг лесочка, и как раз напротив скита уж метель в оборот нас взяла. Гнедко ржёт, не идёт никуда: снегу ему по брюхо! Подволок он возок к воротам скита, упёрся в них мордой и стоит на месте. Ну что тут делать? Решили мы просить старообрядцев, чтобы у них укрыться от метели. Стали стучать в ворота, долго долбили. Открыли нам, я стал просить нас приютить. Один из мужиков ушёл, потом вернулся со старцем. Тот позвал меня в сторожку возле ворот.

– Он мне сразу не понравился, взгляд злой, – добавила Анфиса

- Да уж, скверный старик, он долго расспрашивал: кто мы , да что мы, и куда в непогоду поехали. Меня его расспросы разозлили, я ему резко отвечаю: вы тут со мной беседы ведёте, а мои стынут на улице! Тот криво усмехнулся и приказал мужикам заводить лошадь. А нас позвал в избу, предложил чая, бабка там, тоже смурная, принесла блинов. Ну, мы не голодные были - выпили горяченького чайку. Вот и стал он со мной странные разговоры вести: много ли у меня, у купца, прибытку, и какое у меня дело. Торговля или чем другим занимаюсь. Про веру мою стал меня пытать и давай православие наше поносить. Тут я не выдержал да так начал с ним спорить, что обозвал его старым болваном! Старца тоже накрыло, он встал и посохом на меня давай замахиваться!

Васька стукнул по столу ладонью.

– А с виду прям немощный! Ты бы вырвал посох да по башке ему!

- Где там...Он крикнул мужиков, те тут же влетели, он им говорит: а ну научите уму – разуму этого православного - поможет ли ему его вера? Кинулись на меня его прислужники, я им навалял, и мне досталось! Потащили они меня раздетого на улицу, через двор - в молельную избу, и там в чуланчике со всяким старьем связали руки и закрыли.

Павел вздохнул, покачал головой.

- Беззаконие творят старообрядцы, хотя под их обличьем неизвестно кто скрывается!

Анфиса встала из - за стола, подошла к Вострикову, положила свою руку на его плечо, наклонилась, заглядывая ему в лицо, проговорила:

- Когда Петрушу. уташили эти злодеи, старец позвал старуху, и приказал ей следить за мной и Таисией: мол,бабу можешь извести, если больно шуметь будет, а девку не тронь! Старуха кинулась ко мне, я, не долго думая, схватила со стола чашку, из которой чай пила, и этой карге прямо в башку попала. Тася испугалась, стала кричать, эта ведьма тоже орёт, что, кабы, я её убила! Вот тогда прибежали мужики и потащили меня из избы. А старуха вслед им кричит: шубу сымите с этой бабы! Стащили они с меня шубейку и шаль заодно, вывели на улицу. А там ветер со снегом так с ног и сбивает! Пока они меня дотащили до молельной, в снегу напрочь меня изваляли. Да пинали всё под бока!

- А зачем тебя исправник звал? – спросил Павел Петра Кирьяновича.

– Исправник - то?.. Нужно в полицию завтра явиться, там будут бумаги составлять на старуху и мужиков, которые меня закрыли в чулане. Вот ещё бы старца нашли! Давайте лучше чай пить, самовар уж остывает!

Анфиса стала разливать чай, подавая всем.

Востриков взял чашку с чаем, отпил, сказал, улыбаясь:

- Вкусен чаёк, так уж хотелось нам горяченького там испить!

Взглянув на Анфису, Васька спросил:

- А венчание будет, или нет желания пока?

Та улыбнулась, посмотрела на Петра Кирьяновича.

– А чего ему не быть? Вот через день - другой и обвенчаемся!

Востриков ребром ладони ударил по столу.

– В гости позовём всю улицу, гулять будем!

В пятницу состоялось венчание Анфисы Никитичны и Петра Кирьяновича, церковь была заполнена народом. Отец Мефодий в конце обряда сказал напутственное слово молодым. Востриков и Анфиса вышли на крыльцо под переливы свадебного перезвона. Поклонились народу, поблагодарили за их поиски и спасение и пригласили всех на свою свадьбу.

Два дня в доме рвали меха у тальянок гармонисты. Пять кухарок без отдыха готовили праздничные угощения. Катали гостей на тройках, гривы у лошадей были украшены красными лентами, они ярко полыхали на морозном воздухе. Утром третьего дня во дворе поставили бочонок с водкой и небольшим угощением. Востриков сам лично наливал лафитник и подносил тому, кто пришёл поправить здоровье после сильного перепития. К полудню, когда бочонок опустел, он проговорил:

- Гости дорогие, пора и честь знать! Хватит гулять, надо и поработать: завтра пушная ярмарка начинается! – потом обратился к Ваське и Павлу, - отобедаем, поедем к Богоявленскому собору. Там уже балаганы поставили, договориться нужно со становым, чтобы место дал мне в серёдке. Лучше бы взять лавку в каменном ряду. Ну, что загадывать, айдате обедать!

Анфиса с Таисией хлопотали вокруг стола.

Степанида с румяным лицом в новом бумазейном платье, подпоясанная шуршащим сероватым передником, принесла горячий румяный рыбник.

– Угощайтесь, с утречка раннего рыбки мужики принесли - миногу. Сейчас рубят проруби, а её там прорва!

За обедом обсуждали, какой товар первым выставлять на ярмарку. Да на какую пушнину менять: то ли песца брать, то ли дешевого беличьего меха. Неизвестно, каких шкурок навезут в этом году самоеды. После обеда поехали на ярмарочную площадь, там народ уже суетится. Пётр Кирьянович ушёл искать станового. Купцы завозили на санях товар, кое - где еще стучали топоры и молотки: достраивались ряды и балаганы. Чуть поодаль собора самоеды уже наставили больше трёх десятков чумов, костры дымятся, дети играют. Оленьи упряжки с лёгкими нартами, вокруг чумов носились оленегонные лайки, охотничьи собаки, самоедские белоснежные кобели для ездовых упряжек. Васька с Павлом залюбовались собаками. Вскоре подошёл Востриков.

Васька воскликнул:

- Ты смотри, какие собаки красивые!

- Вот поедем после ярмарки на мой зимник, - ответил на это Пётр Кирьянович, - там Троша завёл их дюжины две, а может, и поболее! Айда, робяты, посмотрим лавку: не обманул меня становой! Я с ним дружбу вожу с десяток лет. Несчастный мужик, Артемий Гаврилыч: три раза был женат. И все жонки померли. За глаза его зовут лешшой! Уважает меня, в гости напрашивался, говорит, слыхал историю, как я в метель на венчание не доехал.. Что из скита нас полицией освобождали! Ну, и хотел познакомиться с супружницей моей... Что - то я заболтался, айда замок проверим, может поменяем и товар поедем забирать с общественного склада.

До темноты возили товар, заставили всю лавку, оставив узкий проход. Вернувшись домой, увидели, что двор заставлен санями, лошади под навесом. Степанида ворчала на купцов, что все комнаты заняты, а они всё едут и едут: вон у Тетёхиных тоже сдают жильё, нет, им сюда надобно!

Востриков попросил Степаниду затопить баню.

- Ты, мил мой, поглянь, - улыбнулась та, - дым с бани валит: ужо цельный час топится! Вот чуток последние поленцы догорят, угар уйдёт и пожалте париться! Анфиса наша дворника наняла снег убирать, лошадок обиходить, баньку топить, ну, воду возить. Хотя, тут до воды десять шагов!

- Молодец, супружница моя! – Петр Кирьянович приобнял Степаниду, – дочкину крёстную беречь нужно!

- Ды кухарку ещё одну завела, -продолжила она, - жильцы просят, чтобы проживание было с обедами и чаями. Так наша Анфиса им цену подняла, а им всё хорошо,они рады!

Павел, Васька и Востриков через часок пошли в баню, долго парились, обсуждая первый день подготовки к торговле. Пётр Кирьянович рассказывал, как делать обмен товара на пушнину у самоедов, что с виду они простаки, но тоже хитрят, шкурки долго не показывают, а просто ходят, присматривают товар. А когда просишь показать пушнину, то начинают говорить, что, мол, сапсем плохо, мал, мал зверя. Напарившись и напившись чая, они рано легли спать. Решили встать в пять утра, чтобы не спеша собраться и чуть светать начнёт выехать на ярмарку. Спалось Ваське плохо, разные мысли лезли в голову. Не нравился ему этот холодный край. «Ну, ладно, - уговаривал он себя, - годика три поторгуем, деньжат прибавится, и потом уговорить Павла уехать отсюда». Встал, подошёл к окну, разглядывая пустынный двор. Выкурил папиросу, плюхнулся на кровать, ещё долго ворочался с бока на бок.

Разбудил его Павел: стащил одеяло

– Вставай, лежебока, проспишь ярмарку! Там новая кухарка пирог испекла какой - то норвежский. А Степанида в расстройстве, что она не знает, как печь иноземные пироги. Ну, я пошёл чаёвничать!

Быстро вскочив, Васька зажёг свечу, налил воды из кувшина в таз, плеснул себе в лицо, зубной метёлочкой с пряным порошком почистил зубы, расчесал свои кудри, сразу оделся в тёплую одежду, пошёл в горницу. Там ярко горели две керосиновые лампы, за столом сидели Пётр Кирьянович и Павел, пили чай. Высокий пирог с белоснежной шапкой распространял аромат. Васька сел за стол, чуть наклонился, вдохнул запах, спросил:

- Странно, но мне пахнет кофем! А что, такую красоту можно есть?

Востриков засмеялся.

– Тебя ждём, кухарка сказала, что сама разрежет: он у неё с каким - то сюрпризом!

В горницу вошли Степанида с небольшим странным самоварчиком и сухопарая опрятная женщина с большим ножом.

Кухарка Аглая, оглядела всех, загадочно произнесла:

- Служила я в семье норвежского купца, вот жонка его меня и научила!

Быстрым движением нарезала пирог. Степанида поставила самовар, Аглая подставила чашку под его краник, полилась ароматная коричневая жидкость. Васька и Павел глубоко втянули ноздрями знакомый аромат.

- Кофеёк... - прошептал Васька, – а я думаю, чем это так вкусно пахнет?!

Кухарка, склонив голову, торжественно произнесла:

- Бывшие мои хозяева этот пирог употребляли только с кофием!

Васька первым подал свою тарелку для пирога. Взял чашку с кофе, закрыл глаза и несколько секунд вдыхал его аромат, выпил глоток. Затем ложечкой подцепил кусок пирога, прожевал, посмотрел на Павла и Петра Кирьяновича. Те стали громко смеяться над ним.

– Вы что ржёте? Я как - будто в Петербургской кофейне!

- Так ты, Василий, любитель кофеёв? – спросил того Востриков. - Что же молчал! Анфиса Никитична тебя каждый день угощала бы. У неё в кладовочке запасено на целый год! Ну, давайте шевелитесь, некогда сусолить, одевайтесь тепло: в лавке холодина!

Насладившись кофе, Васька и Павел вышли в морозное тёмное утро. Петр Кирьянович разговаривал с дворником, который уже запряг им Ночку. Кобыла нехотя потащила возок. Востриков стеганул её.

– Шевелись, ленивая!

Быстро подъехали к ярмарочной площади. А там уже суета, фонари с сальными свечами горят на балаганах. Рыбные возы выстроились с мороженной рыбой. Тут сиги, мускун, язи, щуки, навага, сёмга. Ряды с птичьим пером, гагачьим пухом, оленьими шкурами и мясом, салом моржовым. Возы с мешками муки, крупами, сахаром. Мануфактуры навалено, одежды готовой и всяких малиц. Петр Кирьянович открыл лавку. Небо посветлело, стало ещё больше шума, прибавился народ. Васька встал возле входа, начал покрикивать зазывать народ.

- Ты первую бабу в лавку, Вася, не пущай: надо, чтобы мужик вошёл! – крикнул ему Востриков..

Васька с Павлом наперегонки стали расхваливать товар. Подошёл крепкий мужик, похожий на перекупщика, спросил:

- Посуду железну и медну отдаёте оптом?

Выскочив из лавки, Пётр Кирьянович погнал мужика.

– Иди отсель: потом по стойбищам продаёшь втридорого!

Махнув рукой, мужик буркнул.

– Не ори! Чтоб ты не продал её!

Сзади кто - то толкнул Ваську в спину, он повернулся - это были два самоеда. Растерявшись, он вытаращился на них, не соображая, что они говорят. Павел потянул их за малицы внутрь лавки. Долго Востриков с ними разговаривал и спорил, потом они ушли. Вернулись быстро, крадучись, вошли внутрь, пробыли долго. Вышли, неся три рогожных мешка с товаром в них. Следом за ними пришёл самоед с двумя бабами: одна - совсем девочка, другая – старая.

Потом пошла бойкая торговля, в основном, с самоедами. Купцы товар за деньги не отдавали, меняли на пушнину. За неделю торговли на ярмарке продали больше четырёх возов товара. Пользовался спросом порох и котлы железные и медные. Раскупили почти все швейные иглы. Распробовав леденцы, детишки беспрерывно прибегали, зажав в руках медяки. Павел не успевал насыпать в вощёные кулёчки разноцветное монпансье. Продали много табака, платки ситцевые красные с печатным узором. Два дня подряд ходили к ним в лавку несколько самоедов, разглядывали товар, о чём - то спорили с Петром Кирьяновичем и уходили. Затем снова приходили, долго присматривались к купцам.